Глава 33. Обретенное родство

«Тун-тун-тун! — трясясь и скрипя, прогромыхала дверь.» Какое-то время было тихо, потом стали слышны шаги. — Кто там? — Блудный сын вернулся! Сегодняшним мокрым и прохладным, но светлым весенним утром у меня было очень хорошее настроение: в преддверии ли всеобщего примирения, или от этого доброго вожделения, от которого холодеют руки и становится непросто дышать — будто бы совсем скоро я мог вернуться… вернуться к счастью, вернуться домой; или уже вернулся? Где же тогда мой дом? где — мое счастье? — Руди? — раздалось с той стороны. — Ты успел обзавестись вторым сыном?! — делано возмущенно отозвался я. — Н-нет, — поспешно ответил Пол. — Открывай уже, что мы через дверь разговариваем, как неродные? — Сейчас, сейчас, — пробормотал Пол. Послышались шорохи замка, дверь крикливо взвизгнула и криво отворилась. — Доброе утро. — Доброе, — зевнул Пол. — С чем пожаловал? — Уже и не рад, если просто так? — усмехнулся я. — Рад, конечно. Но и ты ведь просто так отца родного не навестишь, — со смешливой укоризной ответил Пол. Он после развернулся и вошел в дом, оставив дверь открытой. — Заходи уже, блудный сын… Я вошел следом за Полом и притворил дверь. — Ох, ты прибрался? В доме действительно стало почище: разбросанные по полу грязные вещи были куда-то спрятаны, как и редкие бутылки спиртного (Пол тоже периодически прикладывался к бутылке), и даже пыль пропала. Свет утреннего лимонного солнца пробивался через кисейные занавески, и дышать было очень легко. — Да, вот, полночи не спал, — еще раз зевнул Пол, — и как-то руки сами не свои были… Ты представляешь, Вира, эта… — Он запнулся. — Вира? — Б-блудница, — наконец Пол подобрал слово. Сказал он это как-то виновато и грустно, — стоило тебе уйти, заявилась прямо сюда и, ну… погнал я ее, в общем. Вконец разругались. И слава богу. Хотя и обидно: земляки же. — Я думаю, это временное, — вздохнул я. — Надеюсь… Я потом никак уснуть не мог, — продолжил Пол. — Норн хоть поспать дал? — встревоженно перебил я. — Я же тихо. Не убирал больше, а думал все. Придумал, наверное. Не знаю. — О чем думал? — Как быть теперь. С тобой, с Элинализ… — Тебе повезло, об Элинализ можешь больше не думать. — Ты что-то уже?.. — Угу. Но тебе все равно придется немного потрудиться, — я опустился на кровать Пола. Он поспешно сел в кресло напротив. — Я еще подумал… ты все-таки очень многое делаешь. Даже из того, чего от тебя не ждут. — Ах, прекращай эти сентименты! Вроде взрослый мужчина, а такую трагичность, такое самобичевание устроил, — вздохнул я. — Делаю, что должно и что могу. Что-то не делаю, хотя и мог бы, хотя и должен. Как и все мы. Пол на мгновение высоко вскинул брови и удивленно посмотрел на меня, а потом неожиданно рассмеялся. — Норн уже не спит? — обеспокоенно спросил я. — Нет, — покачал головой Пол и, немного помедлив, сказал с тоскливой улыбкой: — Весь ты в Зенит. Что-то есть в тебе такое обязательное. — Мы помолчали какое-то время, и Пол, сменив тон на более бодрый, произнес: — Ладно уж, рассказывай. За папку все небось уже решил? — Зришь в корень, — кивнул я. — В общем, Элинализ вчера с горя наклюкалась… — Я вдруг запнулся. Пол нетерпеливо смотрел на меня. Я все никак не мог подобрать слово — так и вертелось на языке: слизень? вепрь? лошадь? кто? — И даже сравнить не с чем, вот что, — фыркнул я. — Можешь… с самого начала? — С начала… — задумался я. — Хорошо. После вчерашнего… нет, все же немного до. Элинализ немного выпила. После встретили тебя, и она… ушла. Довольно громко. — Да, помню, — нахмурился Пол. — Я точно не знаю, но, по всей видимости, она после случившегося еще где-то выпила, в таком состоянии взяла задание в гильдии, вернулась в трактир и там опустошили кроме прочего свои запасы спиртного. — Задание? И что же ты..? — Сейчас, — перебил его я, роясь в сумке. Наконец объявление нашлось, и я протянул его Полу. — Вот, погляди. Пол взял лист, посмотрел сначала даже не на текст, а как бы на все объявление сразу расфокусированным взглядом, потом все же посерьезнел и начала торопливо водить зрачками по бумаге. Вдруг скрипнула дверь — я обернулся: из темного проема, по-детски стеснительно то опуская, то поднимая вновь на меня взгляд, возникла Норн. Ах, вот мое счастье! Я приветливо улыбнулся и громко сказал: — С добрым утром, Норн! Пол на мгновение оторвал рассеянный серый взгляд от задания, посмотрел так недолго на Норн и снова стал читать. — Привет, Руде… — Она запнулась на середине моего имени. — Зови меня Руди, — не растерялся я. — Руди, — смущенно закончила она. — Что тебе сегодня снилось? Присаживайся, — я похлопал по кровати рядом с собой. — Ничего, — грустно и тревожно, как если бы боялась рассказать, ответила Норн и немного опасливо пошла к кровати. — Я не совсем понимаю, к чему ты клонишь, — отозвался Пол, протягивая мне объявление. — Оставь, тебе понадобится, — я остановил его ладонью. — Вчера Элинализ взяла это задание и хотела в одиночку идти выполнять его сегодня утром. — Откуда оно у тебя? Норн осторожно села рядом со мной. — Элинализ очень удачно потеряла его. — Ты… выкрал? — Почему это сразу выкрал? — возмутился я. — Я просто умею находить подход к нетрезвым, влюбленным, но преданным мужчинам, только и всего. — Пол посмотрел на меня недоуменно, я пояснил: — Его подобрал трактирщик, с которым у Элинализ была договоренность… не при Норн. — Она посмотрела на меня вопросительно — я только улыбнулся в ответ. — Я все равно… — Элинализ свято верит, что объявление у тебя с сегодняшней ночи. Она не очень хочет терять ранг, а потому готова выполнить его в паре с тобой. Пол какое-то время молчал, серьезно глядя то на меня, то на беззаботно болтавшую ногами Норн, то на объявление, а после, тяжело вздохнув, пробормотал: — Я точно не учил тебя такому. И… это очень хороший вариант, но я ведь поссорился с Вирой… — И что с того? — Я всегда оставлял Норн с ней, когда у… — запнулся Пол, но скоро продолжил: — А теперь оставить не на кого. — Сын тебе на что? — Я качнул головой вверх, и, широко улыбаясь, положил ладонь на макушку Норн. — Хочешь сегодняшний день провести с братом? Норн подняла на меня голову и долго и удивленно смотрела прямо в глаза, после перевела взгляд на напряженного и молчаливого Пола, снова на меня. — Так что же? — Хочу, — уверенно ответила она. — Ну долго еще идти?.. — канючила Норн. — Совсем уже близко, — в который раз заверил я. Да, я немного оплошал: идти было недалеко, но и Норн всего навсего пять лет… или все же шесть? Осенью девочки родились, кажется, — пять, да, пять. — Расскажи лучше, Норн, как ты праздновала свой день рождения? — Я попробовал отвлечь ее от дороги. Мне — пилигриму голоногому, — что бешеной собаке — семь верст не крюк, а весь город исходить по мокрым от брызг мостам только в радость, Норн же приходилось сложнее. — День рождения? — задумчиво спросила она. — Когда тебе исполнилось пять. Вы с папой ведь как-то это отмечали? — В глубине души я все же надеялся на родительские способности Пола: Норн приходилось расти без мамы, еще и вне дома, и лишить ее такого важного момента было бы сущим зверством. — М-м-м… — протянула Норн. — Да. Папа купил мне и тете Белле торт, — проговорила она не очень весело, но с толикой теплоты. — Тетя Белла? Это твоя подруга? Или папы? — встревоженно спросил я. — Нет, — Норн быстро замотала головой. — А кто она? — Глупая она, — вдруг недовольно ответила Норн и тут же насупилась. — Да, бывают глупые люди, — вздохнул я. Наверняка какая-нибудь очередная девка из Фиттоа, которую отчего-то все никак не отошлют домой. Или сама она не отошлется? Строит глазки Полу и к Норн втирается в доверие… Нет, эдак можно чего угодно понапридумывать. Будет, пускай, кем угодно, с Полому у нее ничего — не верить Норн я никак не мог, — и на том спасибо. — Папа купил торт, а потом что? — Потом ушел. И ночью вернулся… тоже совсем глупый. — Напился, — тяжело вздохнул я. — Он ползал и пытался на полу меня найти. Я закрылась в комнате. — Вдруг плаксиво заговорила Норн. — Папа звал меня, а я не открыла. Мне страшно было, — захныкала Норн. Слезы потекли из ее глаз. Я очень быстро поборол оцепенение, и поспешно присел на колено, прижал Норн к себе и стал тихонько покачивать. Она уже практически рыдала. — Стра-а-ашно… Я не хочу, не хочу… — плакала она. И плакала отнюдь не громко, как это делают обычные дети, а почти беззвучно — это поразило меня больше всего. — Все хорошо, все хорошо, Норн, ты слышишь? — торопливо шептал я ей на ухо. — Не бойся, все прошло, все прошло… — Я… он опять, мне… мне страшно… — дрожащим голосом еле слышно говорила она. — Не бойся, не бойся, Норн, я здесь, он… он не тронет тебя, он не будет, он не сможет так больше. Не плачь только, Норн… — Он был сегодня… снова ночью… Пол что ли опять..? нет, выглядел он не как после такой пьянки. Ах, так вот что ей снилось! Черт, вот ведь выбрал, о чем спросить… Моими неисчислимыми просьбами и обещаниями Норн постепенно стала успокаиваться. Я все еще прижимал ее к себе, но сейчас она стала едва ощутимо упираться, как бы намекая, что уже хочет отстраниться. Или, быть может, действительно стоило сегодня с утра заняться водными процедурами, а не довольствоваться позавчерашним ручьем? Я отпустил Норн и пристально посмотрел в ее красные от слез глаза. — Что… что было с папой? — прерывистым голосом спросила Норн. Похоже, такие случаи были очень редки, но как он… как он посмел? Вот так до кошмарных снов испугать Норн в ее день рождения — нет, это ведь уже никакое не зверство, а что-то совсем безымянное — неназванное. — Его околдовал злой дух, который прячется в зеленых бутылках, — нашел я ответ. — Мы сегодня возьмем с папы обещание впредь остерегаться зеленых бутылок, хорошо? — улыбнулся я. — Угу, — вытирая слезы кулаком, кивнула Норн. — Вот и хорошо. А ты больше ничего не бойся, Норн, и никогда не плачь. Не пристало такой храброй красавице бояться и плакать, — рассмеялся я. — Обещаешь? — Ты тоже пообещай… зеленых бутылок —— Я тут же выпрямился по стойке смирно и, наскоро припоминая и меняя на ходу воинскую присягу, задекламировал: — Я, Рудеус Грейрат, торжественно присягаю на незыблемость обещаний, данных моей горячо любимой сестре — Норн Грейрат. Клянусь свято соблюдать запреты и строго соблюдать требования моей горячо любимой сестры. Клянусь достойно исполнять долг брата, защищать Норн Грейрат от зеленых бутылок и злых духов и остерегаться самому! Норн смотрела на меня ошеломленно, зачаровано, и уже без остатка того внезапного страха в глазах. Я заметил, как люди с усмешкой оглядывались на нас, но я не придавал этому никакого значения. Они сейчас, все эти посторонние, совсем ничего не значили. — А ты что же, сестра? Обещаешь не плакать и не бояться? Норн серьезно кивнула. Я подошел к ней и взял за руку. — Умничка. Пойдем: совсем уже близко. Он был чертовски красив, этот Титорелли: точеный нос, мягкий овал лица и едва заметные скулы, об которые не царапался взгляд, уверенный и в то же время немного наивный — такой присущ художникам — взгляд больших цвета оранжевой терракоты глаз, обрамленных, от проведенных за работой ночей, тонкими синяками, волнистые аккуратно уложенные лоснящиеся каштановые волосы, покрытые бирюзовой остроконечной шляпой с красной лентой и каким-то цветком — он во всем отличался от неказистого мясистоносого Луи. И даже имена им родители дали совсем под стать — будто бы происходили они из разных народов. — Я все же настаиваю, месье, чтобы вы раскрыли свою тайну, — легко улыбаясь, обратился он к Руйджерду. — Рудеус! — Эрис наконец заметила меня и Норн, стоявших на пороге. Сестрица предприимчиво спряталась за мою спину, откуда так удобно было выглядывать. — А это… — Норн, — ответил я, шагая к стойке. — Ага, — кивнула Эрис, отчего-то совершенно довольная собой. Руйджерд повернул на меня голову, заметил Норн, неловко — делать он это так и не научился — улыбнулся ей, потом снова посмотрел на Титорелли и лаконично парировал: — Вам будет страшно, а мне — опасно. — Бросьте, бросьте. Человек боялся тьмы еще задолго до того, как она придумала поместить в нее тварей. Знаете, что из этого следует? — Опять твои притчи… — вздохнул Луи. По его затуманенному взгляду и совершенно разглаженному лицу было видно, что он еще не до конца оправился после вчерашнего. — И что же? — подойдя совсем близко, я нагло вмешался в разговор. В этом чудном мирке отчего-то это было в каком-то особенном почете, что ли? — И вам доброе утро. — обернулся на меня Титорелли. — Рудеус, так? Брат о вас кое-что говорил. — А вы Титорелли? — Он кивнул. — И что же обо мне говорят? — доброжелательно спросил я. — Ничего конкретного, — рассмеялся Титорелли. — Будем знакомы. — Он протянул мне перепачканную белилами ладонь. Я охотно пожал ее — крепкое капиталистическое рукопожатие покоряет теократию! — Так что же следует? — Ах, юный друг, из этого следует, что всякий страх безоснователен совершенно — почто страшиться, если делу это никак не поможет? — Страх лишний раз и уберечь может, — возразил я. — Страх убережет разве что от дела. Святой Милис говорил, что благоразумный строит свой дом на прочном основании, и тогда ему не страшен ни шторм, ни проливной дождь. От горя сберегает благоразумность. — Вы ее совсем утратили, — отозвался Руйджерд. Он был, кажется, в хорошем настроении, но сладкоречием даже сейчас не отличался. — Вздор, — рассмеялся Титорелли. — Моя благоразумность всегда при мне. А потому все же расскажите. Я уже догадался, что это как-то связано с вашим происхождением, месье, но нас, чтителей Святого Милиса, это напугать не может. — Я что-то слышал о… — начал было я, но был прерван: — Отрешение… Они только портят репутацию церкви. — Хм? — Я приподнял бровь. — Как можно подумать, что вознесутся только люди, лишь от того, что Альтаир был изгнан из своего племени безрассудными мужами? — в сердцах воскликнул Титорелли. — Какое интересное заключение, — покивал я. — Совершенно неверное, нелепое, — раздраженно ответил Титорелли, — ведь Альтаир успел научить одно племя своей проворности и легкости движения мысли и тела. — Кстати, а что это было за племя? — Только вчера отец Ришар рассказывал мне эту историю, но ничего такого я не припоминал. — То ли демоны, то ли зверолюды, — пожал плечами Титорелли. — Слишком много воды утекло, они и сами наверняка уже все забыли. Где-то на границе сознания вспыхнула догадка, но я не смог за нее ухватиться и сложить пазл — слишком мало было деталей. Да и едва ли эта загадка занимала меня. — Что вы хотите сделать, когда узнаете, какого я племени? — серьезно спросил Руйджерд. — Не переживайте, я уже обо всем догадался, — улыбнулся Титорелли. — Слухи, знаете ли. А сделать… поговорим об этом, когда все прояснится. Вреда вам мои намерения точно не принесут. — Догадались? — спросил я. — Разумеется. Тюрбан на голове — что под ним скрывается? — бледная, как у вурдалака, кожа, шрам. Я напрягся — дело приобретало не самый приятный оборот. Если Руйджерда сейчас публично разоблачат… он ведь находится сейчас в Милисе полузаконно: задание выполнено, а значит оснований не возвращаться в Федерацию Демонов у него нет. Я посмотрел на Руйджерда — он выглядел совсем спокойным. — Тогда скажите это, — внезапно произнес он. — Вы сперд, не так ли? Послышался звон разбивающегося стекла, от которого Норн за моей спиной дернулась всем телом и вцепилась в полу сюртука. — П-простите, — пробормотал Луи. Он стоял спиной ко всем. — Не каждый день такое… — В церковь ходить нужно, брат, — вздохнул Титорелли. — Так что же, я прав? — Да, — ровно ответил Руйджерд. — Но я представить не могу, что вы со своей правотой теперь сделаете. — Ха… — выдохнул Титорелли, — не прогадал. Я же художник, месье. Думаю, из этого все понятно. — Не совсем. — М? Хорошо. Я долго думал, что я мог бы сказать, окажись в похожей ситуации… — он на мгновение прервался, посмотрел на потолок, что-то прошептал одними губами и вдруг начал говорить горячо и сбивчиво: — Меня радуют последние веяния в политике папской партии, ее подъем, то наконец восторжествовавшее равенство, и сейчас я встречаю вас — его самый яркий символ. Сперд, законно пересекший границу Святого Королевства Милис. Встречаю прямо в Милишионе и… я бы хотел написать вас. Это было бы великим счастьем — написать даже самого обыкновенного сперда, но ведь и Лапласа одолел сперд — сперд со шрамом на лице. Я почти наверняка уверен, что вы… — вы личность с историей. Для меня честь стать первым, кто сможет запечатлеть эту историю и показать ее всем людям. Я теперь по-настоящему поверил в его невероятную страсть. — Мне не нужно лишнее внимание. — Но Руйджерд, ты ведь хотел отыскать своих сородичей! — вмешался я. — Вряд ли они прячутся в Милишионе. — Я могу поклясться, что это внимание будет вам только на пользу. — Каким образом? — Я ведь художник, изображающий святых отцов. А потому, признаться, имею кое-какое влияние на церковь… — Не скромничай, — фыркнул Луи. Кажется, увидевши спокойствие брата перед лицом сперда, он и сам успокоился. — Я встречался с кардиналом Лебланом Мак-Фарлейном, — с какой-то обреченностью выдохнул Титорелли. Мне показалось, что я уже слышал это имя. В памяти вспыхнул образ пернатой руки и тонкого пламени свечи, запах озона… Сон! Странное видение после совета Хитогами. Но откуда оно? Кто навел? Кажется, этого Леблана те люди… или не люди? неважно — хотели пустить под нож — и не сейчас, а через несколько лет. Я озадаченно посмотрел на Титорелли. — Это разве не честь — встретиться с человеком столь высокого полета? — Едва ли его можно назвать человеком, — грустно усмехнулся Титорелли. — О чем вы? — Леблан — дьявол, — серьезно сказал он. — Он читает людей, как открытую книгу, чувствует их эмоции, видит самые потаенные страхи и чаяния. — Что ж, он… весьма умелый политик, — хмыкнул я. — Ходят слухи, что он может носить чужую личину и читать мысли, — мрачно продолжал Титорелли, — может перемещаться по всей стране быстрее, чем ходит любой конный экипаж — только в этом году его четырежды видели в Порт-Сенте. — Магия телепортации? — Церковь считает ее ересью. Но что ему до церкви? — Двойники? — Как бы тогда они связывались? — Справедливо, — кивнул я. — Среди церковников северян ходят слухи, что он якшается с… В дверь громко постучали — Титорелли замолк. Луи вышел из-за стойки, и пошел к двери. — У нас стучаться совершенно необязательно, — вздохнул он. — Пойду проверю, кого ветром нанесло. Он подошел к двери, отворил и вышел. — Так с кем же он якшается? — с неподдельным интересом спросила Эрис. Для нее это, кажется, было не более чем сказкой. — Не здесь, не здесь. — Титорелли замотал головой. Он теперь выглядел очень напряженным. — Я, знаете, пишу портрет сына нашего замечательного кардинала… — сказал он как можно громче и отчетливее, а после зашептал: — Когда мы встречались, он намекнул мне… я даже не знаю, как это описать! — сокрушенно произнес Титорелли. — Что он вам сказал? — хмуро спросил Руйджерд. — Не запачкайте картины своей киноварью, художник. Дверь внезапно открылась — вошел Луи. — Твоя жена послала узнать, долго ты еще задержишься. Титорелли облегченно выдохнул. — Передай, что я скоро буду. Так что же, позволите вас написать? Мы сейчас же направимся в мою мастерскую. Руйджерд долго и пристально смотрел на Титорелли, но в конце концов сдался: — Хорошо. Пойдемте. Как оказалось, Руйджерд и Эрис познакомились с Титорелли еще вчера: пока я бродил по Милишиону сначала с Элинализ, а потом с Полом и Норн, они встретились в гильдии авантюристов, где Титорелли безуспешно пытался убедить искателей приключений выследить какую-то крайне редкую тварь и доставить ему тушу целиком. Из ее внутренностей извлекался невероятной стойкости бирюзовый пигмент, который отчего-то нужен был для портрета сына кардинала. Какой-то умник из гильдийских подметил, что глаза у кардинала отнюдь не голубые, а, значится, у сына тоже, так что Титорелли подняли на смех даже несмотря на то, что тот обещал показать, зачем ему нужна эта краска, сразу же после расчета. Руйджерд, как большой специалист по выслеживанию кого угодно, согласился на задание, но сразу же понял, отчего отказывались другие авантюристы: Титорелли непременно желал присутствовать во время поисков твари. — Четыре часа ползали по оврагам, — рассмеялся Титорелли. — Вы, знаете, очень точно, прямо мастерски определяли направление, в котором нужно двигаться, тогда-то я и заподозрил в вас… — Вы очень внимательны, — ровно отозвался Руйджерд. — Художнику без внимательности никуда, — улыбнулся он. — Так что за монстра вы искали? — спросил я. — Монстра? Да какой это монстр! Так, шарик шипастый, — фыркнула Эрис. — Озерный еж, — ответил Руйджерд. — Зачем же вы тогда по оврагам ползали, если он озерный? — У озер он только ночует, в остальное время катается по лесу — не угонишься, — объяснил Титорелли. — И на ежа совсем не похож, — добавила Эрис. — Ни мордочки, ни живота — только колючки. — Колобок, — заключил я. — Что? — не поняла Эрис. — Старая сказка. Потом расскажу. — И мне расскажи, Руди, — дернула меня за рукав Норн. — Тебе в первую очередь, — рассмеялся я. — Вы очень близки, — заметил Титорелли. — Должно быть, проводите вместе много времени? — Честно признаться, мы «познакомились» только вчера, — пытаясь выпутаться из неловкости, поспешно ответил я. — До этого я последний раз видел Норн, когда ей было чуть больше года. — Как же так? — Сначала я переехал в соседний город, чтобы обучать Эрис, — я кивнул на нее, — и учиться самому, а потом… Вы слышали о катастрофе телепортации? — Конечно, ужасное событие… — покачал головой Титорелли. — Так вы, получается?.. — Меня перенесло на Континент Демонов, а Норн… куда-то на Центральный, — я посмотрел на нее, ища подтверждения. Норн кивнула. — Вот. — И вы только недавно воссо… — Титорелли запнулся на полуслове и встал как вкопанный. Мы тоже остановились. Вдруг он торопливо сделал несколько шагов вперед, повернулся и стал пристально рассматривать нас с Норн. Она застенчиво шагнула за меня. — Вы просто поразительно смотритесь вместе: такой контраст и такие сходства… — прошептал Титорелли. — К чему вы клоните? — нахмурился я. — Здесь, в Милишионе, о трагедии Асуры знают очень немногие. Даже несмотря на траурную службу Папы Гарри Гримуара, об этом почти не говорят. Я же вдруг увидел вас на холсте… Позвольте, позвольте мне изобразить вас: брат и сестра, разлученные бедствием, но теперь воссоединившиеся. — Хм? — удивился я. — Не думаю, что мы можем остаться в Милишионе на такой большой срок… — начал я, но Титорелли прервал меня: — Нет-нет, большой срок не нужен. Мне хватит недели, чтобы нарисовать эскиз и запомнить все. — Если сестра будет достаточно усидчива, — я развернулся и с улыбкой погладил Норн по голове. — Слышала, Норн? Нас будут рисовать. Может быть, даже достанется миниатюра? — я лукаво взглянул на Титорелли, который от этих моих слов растерялся. — Я хочу картинку с тобой, Руди, — вдруг ответила Норн. — Обязательно, — улыбнулся я, все еще косясь на Титорелли. — Да, да, конечно, — торопливо закивал он, поборов растерянность. Мастерская художника, а по совместительству и его жилье, располагалась в наводном районе Милишиона. Он жил в небольшом двухэтажном доме, выкрашенном голубой краской. На пороге нас встретила миловидная черноволосая девушка со смуглой кожей и темными, немного раскосыми восточными глазами. Она была высокой и сложенной очень аккуратно. — Моя жена Ире́ни, — представил ее Титорелли. Я поклонился — по-обыкновенному: не по этикету Асуры. Руйджерд медленно кивнул. — Добрый день, я Эрис Бореас Грейрат, — вдруг сделала реверанс Эрис — на ней была ее излюбленная юбка с костяными пластинами, так что получилось очень даже элегантно — миссис Эдона хорошо постаралась. — Здравствуйте, — проговорила Норн. — Ирени, это дети, пострадавшие от катастрофы телепортации. Помнишь, я говорил тебе… Ирени ахнула: — Бедняжки… — А это… ты не поверишь, милая, — восторженно проговорил он, указывая на Руйджерда. — Я только ради этого за тебя и вышла, Ти, — рассмеялась Ирени. У нее был очень интересный говор: будто она, произнося всякую согласную, немного прикусывала язык. — Каждый день не верю, что может быть так чудесно. Давайте уже зайдем. — Она сделала шаг в сторону и встала сбоку от дверного проема. Мы вошли, Титорелли повесил шляпу на крючок на стене и огляделся. — А где Элен? — спросил он у Ирени. Видимо, дочь. — Играет, — пожала она плечами. — Я позову. Думаю, она будет рада познакомиться с ровесницей, — улыбнулась Ирени, глядя на Норн. Потом она перевела взгляд на меня. Я вдруг вспомнил, что так и не назвал своего имени, и поспешил исправиться: — Простите, я не представился… Меня зовут Рудеус Грейрат. — Я опустил взгляд на сестру и шепнул: — Норн, представься. — Я… Норн, — опустив взгляд, ответила она. — Ах, какое чудесное имя. Да, я определенно позову Элен, — кивнула Ирени и направилась вглубь дома. — Пойдемте в мою мастерскую… — проговорил Титорелли. — Ти, не смей! Гостей сперва нужно накормить! — донесся голос Ирени: ее уже не было видно. И все-таки какой чуткий у нее слух… — Сами слышали, — усмехнулся Титорелли. Мы переместились в кухню, просторное светлое помещение с печью и большим прямоугольным столом. Вскоре пришли и Ирени с дочерью. Элен была скорее в мать, чем в отца: все черты, кроме очень светлой кожи, были как у Ирени. Она была все же на год или два старше Норн, но в друг друге девочки заинтересовались моментально. Стеснительность Норн никуда не улетучилась, но познакомились они без участия старших и теперь о чем-то робко переговаривались. — Недавно приходил молочник, но Белла будет только после полудня, — обратилась Ирени к Титорелли. Когда прозвучало имя «Белла», Норн повернулась, пристально посмотрела на хозяев дома, но вскоре потеряла интерес. — Хлеб же у нас найдется? — Милый, ну какой хлеб? Гости… — вздохнула Ирени. — Мы не голодны, — поспешно отозвался Руйджерд: мы с ним и Эрис поели еще в трактире Луи, а Норн — у Пола. — Хотя бы чаю выпейте, — потребовала Ирени. — Он у нас на Архипелаге растет — просто чудесный. — Хорошо, — согласился Руйджерд. — Простите, а кто такая Белла? — поинтересовался я. Возможно, это было простым совпадением, но это имя я слышал сегодня во второй раз. — Кухарка, — объяснил Титорелли. — Приходит раз в два дня, потому что… — Работает, кажется, няней где-то на северной окраине Милишиона, — подхватила Ирени. Тетя Белла, выходит, — няня Норн? Которая еще и кухаркой подрабатывает у семьи Титорелли — удивительно тесен мир. И не менее удивительно, что Пол додумался нанять кого-то, чтобы следить за Норн. А сегодня не мог оставить Норн с няней, потому что она работала здесь. Что же, отец у меня не полный идиот… Но насчет «зеленых бутылок» с ним стоит переговорить. В этот момент Ирени поставила на печь котелок с водой, а на столе уже красовался большой украшенный чеканным цветочным узором серебряный чайник. Вскоре вода в котелке закипела, и Ирени разлила чай — все сели за стол. — Ти, ты, кажется, хотел представить этого господина, — напомнила Ирени, глядя попеременно то на Руйджерда, то на мужа. — Да, конечно… — спохватился Титорелли. — Меня зовут Руйджерд, — перебил он. — Какое… необычное имя. Откуда вы родом? — защебетала Ирени. — Из какой-то западной страны? — На голове Руйджерда все еще был тюрбан, так что ненароком его можно было принять за болезненно бледного иностранца из южных регионов Центрального Континента. — Месье Руйджерд… — сперд, — негромко проговорил Титорелли. — Сперд? — вздернула брови Ирени. — Вы никогда не слышали? — удивился Руйджерд. — Старую детскую страшилку про спердов, которые похищают и едят детей, — не совсем к месте сказал он. — Никогда. Такие есть? — Ирени родом с Архипелага, — принялся оправдываться Титорелли, — у них… очень замкнутая культура. — А вы можете рассказать? — попросила Ирени. — Страшилку? — приподнял одну бровь Руйджерд. Ирени кивнула. — Нет. Но я могу рассказать настоящую историю моего народа. О том, как Лаплас обманул своих самых преданных воинов и… — Это затянется не на один час, Руйджерд, — оборвал его я. — Давай… повременим. — Мне тоже было бы интересно послушать, — сказал Титорелли. — Я думаю, Руйджерд может рассказать эту историю, когда будет позировать для картины. — Да, пожалуй, — согласился Титорелли. Разговор смолк. Какое-то время стояла неловкая тишина, все неторопливо пили чай, пока Эрис вдруг громко не выпалила: — Вы хотели договорить об этом, как его… Леблин! Я обеспокоенно уставился на Эрис — если Титорелли боялся говорить о кардинале в таверне на отшибе, то здесь… — Леблан, — поправил Титорелли. Он, видимо, заметил мое выражение лица и поспешил успокоить: — Здесь можно говорить что угодно. Никто не услышит. — Как так? — удивился я. — Мы же практически в центре Милишиона. — Один мой хороший знакомый экклесиарх очень недурно разбирается в разнообразных магических барьерах… — Милис же держит монополию на барьерную магию, — вспомнил я. — Верно, — кивнул Титорелли. — Он устанавливал кое-какую защиту на наш дом. Если вкратце — снаружи невозможно подслушать, что происходит внутри. — Удобно, — кивнул я. — Так что же с этим кардиналом? — Я покосился на Эрис, которая слушала на удивление внимательно. — Сплошная загадка, — вздохнул и покачал головой Титорелли. — Мрак и морока. Северяне говорят, будто он якшается с компрачикосами. У нас, на юге, добрая половина Милишиона возносит ему хвалу с рвением, чуть ли не большим, чем самому Святому Милису. Это притом, что усилиями отнюдь не его, а Папы удалось наладить торговлю с демонами… Да что там, едва ли те люди хоть раз встречали этого Леблана! — Титорелли горько усмехнулся и перевел взгляд вниз и направо. После закрыл ладонью нижнюю часть лица, посидел так пару секунд, его глаза метнулись, и он посмотрел пристально на меня. — На востоке ситуация и того хуже: они никогда не встречались с демонами или зверолюдами лицом к лицу, а потому идеи Отрешения им, разумеется, ближе некуда, — с иронией закончил он. — А сам кардинал… Как так вышло, что он..? — робко спросил я. — Никто не знает, как так вышло, — быстро и зло ответил Титорелли. — Двадцать лет назад он возник из ниоткуда… Нет, неправда. Цэ, и тут подчистил, — цыкнул Титорелли. — Из какого-то карликового государства на севере Центрального Континента… Санц-Грази, что ли? Вы же примерно из тех краев? — Ни разу не слышал об этой стране, — покачал я головой. — Все равно что из ниоткуда, — фыркнул Титорелли. — Это очень маленькое государство, устроившее себя так же, как Милис. Церковь во главе. Леблан Мак-Фарлейн приехал оттуду в Милишион учиться богословию… И стал кардиналом. — Простите? — Я понимаю твое изумление, но я ничего не пропустил, — вздохнул Титорелли. — Он стал кардиналом через четыре года после своего приезда — ему тогда было чуть больше двадцати. — Сейчас, получается… — Никто не знает. Должно быть, около сорока? Должно быть. — Вы ведь виделись с ним? Как он выглядит? — спросил я. Норн и Элен давно выскользнули из-за стола и теперь играли на полу, а среди оставшихся сидеть росло удивление. — Совершенно непримечательный, — внезапно ответил он. Я опешил. — Ты озадачен, — утвердительно сказал Титорелли, — я, как художник, должен превосходно запоминать детали… но не в его случае. — Как это? — спросила Эрис. — Очень просто. У него средней длины волосы. Цвета… как если смешать всю палитру: черный, серый, коричневый. Средние уши, средний подбородок, средний нос, брови, скулы — все как у людей. Лоб — не высокий и не низкий. По морщинам можно многое сказать о человеке — по морщинам Леблана Мак-Фарлейна сказать нельзя ничего. Глаза серые… — А, по-моему, голубые, — Ирени немного нахмурилась, как если бы силилась вспомнить. — Да и волосы — я точно помню, что он шатен… с серым отливом. — Элен, как выглядел тот дяденька священник, который приходил к нам? — Титоерелли повернулся к дочери. Она приложила палец к губам, подумала несколько секунд и ответила: — Не помню. — Вот видите, — обернулся к нам Титорелли. Руйджерд хмурился — как будто что-то тоже вспоминал. — Нет, должно же хоть что-то? — с надеждой в голосе спросил я. — Есть, — внезапно с полуулыбкой сказал Титорелли. — Руки. — Руки? — Руки. Его руки — это руки, которыми никогда не писали, никогда не поднимали тяжести, никогда не дрались мечом, никогда не пололи землю, никогда не пряли пряжу… Короткие ногти, никаких мозолей и единственное кольцо… Впрочем, я лучше покажу, — Титорелли глотком осушил чай и встал из-за стола. — Я пишу его сына, и кардинал пожелал, чтобы на картине его рука лежала на плече мальчика. — А его сын..? — негромко проговорил я. — Ох, а сынишка у него просто прелесть, — улыбнулась Ирени. — Очень добрый и милый мальчик. А еще он, кажется, нравится Элен, — последнюю фразу она прошептала. — Мама! — возмутилась Элен. — Я ничего не говорила, — хихикнула она. Мастерская Титорелли располагалась на втором этаже и обставлена была соответственно внешности хозяина: множество гипсовых бюстов, бесконечные склянки с красками и белилами, на высокой столешнице — ведро с какой-то синей субстанцией, завешенные тканью холсты, три мольберта: два пустующих, третий — покрытый брезентом, возле него стояло кресло-качалка. Пахло маслом и чем-то сладким. Из большого окна с глубоким массивным подоконником свет лился на пол кособокой трапецией. Норн не захотела оставаться в незнакомом доме в обществе новой подруги, так что, уверенно схватив меня за руку, пошла следом на второй этаж и теперь тоже разглядывала экстравагантную комнату. — Ну наконец-то, — выдохнул Титорелли, сбрасывая прямо на пол одного со шляпою цвета балахон. Теперь он остался только в брюках и рубашке. — Здесь особенно негде присесть… подоконник разве что, — хмыкнул Титорелли, — или пол. Но, в любом случае, располагайтесь. Сегодня точно будет не до кистей. — Это картина сына кардинала? — Я указал на завешенный мольберт. — А? Да, да. Она. Сейчас только, разве что маленькие штрихи… — пробормотал Титорелли, внимательно разглядывая синюю жидкость в ведре. После схватил лежавший неподалеку деревянный стержень, резво перемешал, и жидкость стала бирюзовой. Я почему-то вспомнил глаза Голди — они были в точности такого цвета. — Да, пигмент великолепен, — кивнул Титорелли. — Благодарю вас. Это он, выходит, такое с ежиком проделал? Пусть и озерным — вероятно, каким-то родственником морского. Титорелли подхватил с соседнего стола палитру и мастихином положил на нее немного краски. С палитрой подошел к мольберту, быстрым движением сорвал с него ткань и оценивающе посмотрел на холст. На картине был изображен улыбчивый мальчик шести или семи лет: с темными кудрящимися у кончиков волосами, вопреки слухам, пронзительными голубыми глазами и розовыми щеками. В остальном же он был не слишком запоминающимся — обычный мальчишка, дворянин. Примерно так, выходит, выглядит этот Леблан Мак-Фарлейн? Только сорокалетний, разумеется. Картина передавала какое-то очень теплое чувство… Родительская любовь, детский смех. Это было похоже на магию. А может, это и есть магия? Раз уж они применялась и в фехтовании, и в зельеварении, и в земледелии, очень просто могла быть магическая традиция и в искусстве. Нужно бы расспросить творца. Но позже: сейчас Титорелли закрывал правую сторону картины — совсем приблизившись к холсту и почти не дыша, возился с чем-то, активно используя только что приготовленную бирюзовую краску. Там, наверное, и была рука кардинала. Я пока перевел взгляд на Норн — она смотрела на холст… нет, на мальчика — завороженно. С широко открытыми глазами и немного разомкнутыми розовыми губами, она словно была заколдована им. Как же, как же его звали? В том сне было и имя… Даниэль! Норн отпустила мою руку и сделала несколько шагов вперед. Похоже, он ей приглянулся. — Неприятный какой-то, — фыркнула Эрис. Я обернулся — она водила взглядом между мной и картиной. — Да. Совсем неприятный. Норн подошла к мольберту уже почти вплотную — ее и художника отделяло не больше полутора метров. Вдруг Титорелли отстранился от картины, сделал три больших шага назад и, вскинув голову, оглядел холст. — Да. Оно, — кивнул Титорелли. — Знакомьтесь, Даниэль Мак-Фарлейн. Теперь мне была видна правая часть картины — незаметная, лишенная мозолей и узоров кожи ладонь лежала на плече мальчика. Но привлекало не это: на среднем пальце было кольцо, чем-то напоминавшее глаз. Темно-фиолетовая окантовка из покрытого сколами похожего на обсидиан камня, мраморная полусфера — вся в прожилках, будто сосуды, — в ней углубление, в которое был вставлен бирюзовый ограненный камень. На этой руке оно смотрелось неестественно, сильно выбивалось тем… что единственное привлекало внимание. — Мне кажется… — хмурясь, пробормотал Руйджерд, но не закончил фразы. — Да уж, — вздохнул я. — И вправду загадка. — Этими руками только ткется саван, — внезапно сказал Титорелли. — Прошу прощения… — начал я. — М? — повернул на меня голову Титорелли, откладывая палитру. — У кардинала волосы тоже вьющиеся? — Нет, у него прямые, — задумчиво и тихо ответил Титорелли. — Или… Твою мать! — вспылил он, с размаху бросая кисть на пол. Норн отшатнулась от картины — брызги, благо, никуда не попали. Титорелли принялся, скрежеща зубами, мерить комнату шагами. Дважды пройдя от одной стенки до другой, он рухнул в кресло-качалку и закрыл лицо руками. — Как же, как же… Этот Леблан… Мне страшно было находиться с ним в одной комнате! — отнимая руки от лица, в сердцах крикнул Титорелли. — Он говорит чудовищные вещи, он всегда иносказателен, в каждом слове — намек, издёвка, читать всегда нужно между строк. — Титорелли рывком встал и подошел к картине Даниэля, долго смотрел в нее, а потом продолжил тихим голосом: — Он до истерики напугал Элен. А потом она забыла, что он ей говорил. И я забыл, и Ирени. Впрочем, обычно он не говорит вовсе… — Титорелли повернулся к нам и продолжил — исступленно и торопливо: — Конечно, он предпочитает молчать, а говорят за него… архиепископы, епископы, диаконы, народ. Все говорят его словами, его голосом — «Изгоним зверолюдов», «Положим конец грязным демонам», еще что-нибудь, черт возьми! Титорелли сжал кулаки и весь словно натянулся, напрягся, а потом прерывисто выдохнул весь воздух из легких, понурил взгляд и закачал головой. В этот момент из лестничного проема появилась Ирени. Она была встревожена, но быстро подошла к Титорелли, обняла его сзади и что-то зашептала на ухо. Он нехотя отвечал ей. Когда Ирени наконец отошла от Титорелли, он повернулся к нам и проговорил: — Простите. Я что-то сам не свой, понимаете… Руйджерд и Эрис были сильно растеряны, так что его извинения пришлось принять мне. Мы остались у Титорелли еще на какое-то время — он захотел сделать карандашные эскизы уже сейчас. Титорелли хотел работать одновременно над двумя картинами: Руйджерда и меня с Норн, — но миниатюру второй он хотел отдать нам как можно скорее, чтобы не задерживать, а картину знаменитого сперда мог бы писать самостоятельно после нескольких сеансов позирования. Освободились только ближе к трем часам после полудня. У самых дверей дома Титорелли случилось столкнуться с той самой Беллой. На вид ей было лет девятнадцать — высоченная девка в платье, вышитом багрянцем, с очень широкими бедрами и эдакой морщинкой или шрамиком между нижним веком левого глаза и скатом носа, из-за которого ее взгляд, несмотря на насмешливую улыбку, выглядел очень взрослым и серьезным. Словом — кобылица. Говорила Белла громко, хохотала грудью, мою сестрицу, сразу насупившуюся при ее виде, называла «малышкой Норн», словарь же Беллочки-людоедки состоял из приблизительно пяти десятков самых вульгарных словечек, какие она смогла за всю ее короткую жизнь отыскать в старом как мир человеческом языке. Я начинал понимать, отчего Норн ее так невзлюбила… — Белла, мы можем ненадолго отойти? — Я решил обсудить с ней Пола — она с ним встречалась явно чаще моего и влиянием могла обладать бо́льшим. — Эт запросто, — махнула она рукой. Мы отошли в сторону. — Что-то стряслось? — Почти. Я бы хотел обсудить с вами… — Ты, — перебила она меня. Я приподнял бровь. — Я не дворянка. Мне полагается тыкать. — Кое-что связанное с Полом, — продолжил я. — Ты видишься с ним чаще и можешь проследить. — Эт запросто, — согласилась Белла. — Стряслось-то что? — Ты помнишь, как проходил пятый день рождения Норн? — Ну, торт был… — задумалась Белла. — А что такое? — Той ночью Пол заявился домой пьяным и очень сильно испугал Норн. Ей до сих пор снятся кошмары. — Хм-м, — издала гортанью низкий звук Белла. — Да, непорядок. Я его отучу, — внезапно заявила она. — Я сегодня поговорю с ним, так что отучивать, надеюсь, не придется. Просто… можешь проследить, чтобы он ничего не вытворял. — Запросто, — кивнула Белла. — Эт запросто. Когда мы шли к трактиру Луи, все уже изрядно проголодались, так что отобедать было решено у него. Я не был уверен, вернулись ли уже Пол и Элинализ, да и где их искать, даже если вернулись, — тоже, так что решил оставить все на самотек: двое взрослых людей как-нибудь сами разберуться, где их искать. Они и разобрались: Пол с Элинализ нашлись сидящими на веранде «Лазурного луча» — немного неловко, но в целом весело болтали о чем-то. — Это твой отец? — спросил Руйджерд, пока нас еще не заметили. — Ага, — кивнул я. Норн уже бросилась к Полу — препятствовать ей не стал. — Он сильный человек, — удовлетворительно проговорил Руйджерд. — Да, наверное, — согласился я. — Но не самый умный. — Руди! — Пол наконец заметил меня — мы тоже зашли на веранду. Они с Руйджердом обменялись кивками. — Папа, Элинализ, — кивнул я. — Как вы? — Пол оказался не таким уж кобелем, — усмехнулась Элинализ. — Не при детях, — шикнул на нее Пол. — При этом можно, — кивнула на меня Элинализ. — Где вы были? — У знакомого художника, — пожал я плечами. — Он хочет нарисовать меня и Норн. Ты же не возражаешь? — Еще он подарит картинку, — вставила Норн, уже забравшаяся к Полу на колени. — А зачем? — нахмурился он. — Да и где вы с ним познакомились? — Это к Руйджерду вопрос… — я обернулся, но его с Эрис уже нигде не было. Похоже, решили оставить нас наедине и зашли в таверну. — Чуть позже, наверное. А зачем… он хочет осветить проблему катастрофы телепортации. Я думаю, тебе… нам это будет на руку. — Если так… — вздохнул Пол. — Разобрались с энтами? — О да, — покивала Элинализ. — Как в старые добрые. — Да уж, — подтвердил Пол. — А теперь, Рудеус, поговорим о том, как ты все это устроил, — хитро улыбнулась Элинализ. — Я проболтался, прости, — опустил взгляд Пол. Никто и не думал ругать меня, допрос был скорее шуточным, но пришлось вскрыть все карты: как я выманил у Луи (Элинализ и с ним все уладила, но как — пока не признавалась) объявление, запугал бедную женщину незаряженным пистолетом, блефом убедил ее в отсутствии выбора, тайно наведался к Полу и убедил его в том же… По окончании моего рассказа Элинализ поклялась, что из меня выйдет первоклассный дворянин, — Пол с ней согласился. Чертов предатель. С Титорелли мы больше не поднимали тему кардинала, этого человека je ne sais quoi: ему было неприятно, а я, похоже, узнал все, что можно было узнать. Вместо этого, пока Руйджерд или я с Норн позировали, мы делились рассказами. У Руйджерда их, как оказалось, было очень много: чего только одна история предательства Лапласа стоила — в поселении Мигурдов, а после в Рикарисе для Эрис он рассказывал ее в очень сокращенном виде, теперь же — не опускал ничего. Первые три дня работы Титорелли он пересказывал историю во всех подробностях, и она, несмотря на все жестокие моменты, которые Руйджерд даже не старался смягчать, очень понравилась Норн. Титорелли пообещал отразить прошлое Руйджерда на картине — кажется, он планировал целый диптих или триптих, но сейчас сконцентрировался на одной. Когда закончились биография Руйджерда, обещанная Норн и Эрис (она специально оторвалась от ежедневного истребления всех монстров в округе, чтобы послушать) сказка о Колобке — ей Титорелли вынес вердикт «эльфийское колдовство душ, примененное к бриоши», — и оставшиеся в памяти истории из «Тысячи и одной ночи», пришел черед Ирени. Она всегда присутствовала, когда Титорелли писал картины. На ее родном Архипелаге, соединяющем Милис и Центральный Континент, ходило множество устных и письменных сказаний. Ирени начала с легенды о рождении мира (немного измененный вариант уже известного мне эпоса — с несколькими новыми персонажами и без драконов), а закончила совсем новой легендой — о невероятном рукоборце, который мог поднимать предметы силой мысли, валить пальмы ударами кулаков и дышать огнем. У него было очень сложное трехсоставное имя, которое начиналось на «Кхвонкх» — остальные же две части произнести было и неприлично, и невозможно. Кхвонкх покинул Архипелаг сто тридцать лет назад, но ее народ был уверен, что он жив и обязательно вернется. Мне также удалось узнать о заподозренных мною магических свойствах картин Титорелли. Он рассказал, что это было их родовое искусство — оно передавалось по наследству второму ребенку в семье художника. Овладев им в достаточной мере, можно было писать картины без особенных трудностей, наделять холсты переживаниями и образами. Также художник всегда обладал невероятной памятью. Мне это показалось очень интересным, раньше я никогда не слышал о потомственной магии людей — вероятно, она была той же природы, что и у демонов или зверолюдов, но проявлялась реже и слабее. Титорелли показал нам еще некоторые из своих работ: в основном отцы церкви и армейские чины Милиса — они же братья-рыцари из храмовничьей рати. Все холсты были очень детальными, точно передавали чувства, и каждая из них излучала ауру какой-то эмоции: спокойствие, решимость, гордость, смирение. Среди всех картин мое внимание привлекла одна — молодая девушка в голубоватой латной броне. Она была очень похожа на мою маму: волосы цвета полей пшеницы, синие глаза, мягкий овал лица и прямой нос. Картина с ней ощущалась очень необычно: позднее жаркое лето, сбор урожая, сухие желтые колосья — девушка на картине улыбалась. — Скажите, Титорелли… — Да? — Кто эта девушка? — Капитан роты щита Тереза Латрея, — ровным голосом ответил Титорелли. — Она из Отрешения, но эту картину я пишу по заказу ее семьи. Очень знатный дом, и так глупы в понимании писания… — вздохнул он. Знатный дом? Зенит, кажется, происходила из какой-то Милисской семьи, но я никак не мог вспомнить, какой… Возможно, это ее родственница? Кузина или еще кто. Нужно обязательно спросить у Пола. — Спасибо. — Не за что, — пожал плечами Титорелли и накинул брезент на так и лучившийся хост. Вечером третьего дня Элинализ наконец раскрыла карты: она познакомила Луи со своей подругой Мартой. Узнал я о ней, когда она пришла прямо в трактир Луи — и сразу же бросилась помогать хозяину натирать стаканы с бутылками. Тогда-то Элинализ все и рассказала: — Она одинокая потерянная женщина. Позавчера я рассказала ей о Луи… А Луи — о ней. Как думаешь, их судьбы похожи? — Она работала в борделе? — напрямую спросил я. — Почему ты иногда такой негалантный? — цыкнула Элинализ. — Да, вроде того. Это на что-то влияет? — Нет, — покачал я головой. — Они и без того… — я запнулся на полуслове, вдруг кое-что понял. — Как хорошо ты придумала — а еще меня интриганом называешь, — возмутился я. — Это называется сватовство, — деловито заявила Элинализ. Марта была среднего роста женщиной с узкими плечами, такими же узкими мальчишескими бедрами — и как ее только в бордель взяли? — носом с небольшой горбинкой, которая на фоне картофелины Луи была почти незаметна, и большими тусклыми серо-синими глазами, которые всегда смотрят куда-то вниз и влево с недюжинной грустью. Говорила она робко, негромко, прерывалась и подолгу молчала, как только в разговоре появлялся хоть какой-то намек на то, что слово может вставить другой. Одевалась Марта очень скромно, как и в первую нашу встречу в дверях церкви: глухое длинное платье бордового цвета и такой же платок на голове, из-под которого то и дело выскакивали прямые блеклого соломенного цвета пряди. Она нравилась Луи, а Луи нравился ей — и это было главное. Эти двое могли подолгу сидеть в тишине за стойкой, молча готовить еду для немногих постояльцев и еще много вещей — всего я не видел. Периодически также Луи с Мартой запросто пропадали из трактира и скитались по городу — так говорила Элинализ. Тогда хозяина подменял его подмастерье — неказистый и косноязычный рыжий отрок лет четырнадцати. Поговорить с ним было откровенно не о чем. В один из дней мне наконец удалось застать Беллу за работой, а потом даже попробовать ее стряпню. Как оказалось, небольшой словарный запас на полноту вкуса никак не влиял — готовила она замечательно и моей похвале была рада. Я обсудил с ней, как продвигалось «переучивание» Пола. Мы с Норн взяли с Пола обещание тем же вечером, что он разрешил все вопросы с Элинализ, — перед этим я обстоятельно обсудил с ним все, что ему воспрещалось делать. По словам Беллы, пока он держался смирно. «Со мной не оплошает, — заявила она, и от ее хохота суп закипел на минуту раньше положенного.» На пятый день, когда Титорелли обещал уже вот-вот «понять» — под этим на его жаргоне понималось разобраться со всеми нюансами и деталями — картину меня с Норн на коленях, ко мне обратилась Ирени: — Вы ведь скоро уходите? — спросила она, отведя меня в сторону. После уточнила: — Из Милишиона. — Да, — кивнул я. — Через два или три дня. Может быть, задержимся еще ненадолго, но это вряд ли. — Хорошо, — улыбнулась она. — Как я поняла, вы направляетесь на запад. — Да… — медленно протянул я. — Если вы будете идти вдоль северного побережья, у самого Порт-Оксидента наткнетесь на деревеньку. Это одно из поселений моего народа, они останавливаются там, когда приплывают на большую землю. Обычно она пустует и похожа на вымершую, но если в бухте много лодок, там довольно оживленно. Так бывает два дня из пяти. Не могли бы вы передать им этот сверток? — Ирени протянула мне что-то цилиндрической формы завернутое в пергамент. — Скажи, что это от Ирени из семьи Нои-лой. Мы — народ морской; я думаю, они захотят вас как-нибудь отблагодарить — не отказывайтесь, — улыбнулась она. — Сможете? — Думаю, сможем, — ответил я, принимая сверток. — Что это, если не секрет? — Письмо, — с улыбкой ответила Ирени. — Такое мягкое? — удивился я. — Ах, ты же не знаешь… Мой народ пишет не чернилами на бумаге или пергаменте, как вы, а вышивает знаки цветными нитями на тонкой ткани. Письма получаются большими, но это очень красиво. У Ти, кажется, был холст… И холст действительно был: смуглый лысый человек с таким «письмом» в руках. Полотно, испещренное разноцветными иероглифами, тянулось до самой земли — от этой картины исходили удивительная сила и спокойствие, будто мужчина был не простым человеком, а, как герой легенд Архипелага, мог запросто переломить пальму голыми руками. Я позже обсудил просьбу Ирени с Руйджердом — жители Архипелага могли помочь нам перебраться на Центральный Континент в обход таможен Порт-Оксидента и Восточного Порта. Руйджерд, конечно, согласился: крюк делался небольшой, да и кто не рискует, тот не пересекает незаконно границу. На седьмой день Титорелли заявил, что теперь сможет работать над холстами не с натуры. А в качестве подтверждения, как и обещал, вручил Норн миниатюру готовящейся картины: я с ней на коленях. — Руди, возьми ты, — моментально заявила она, протягивая мне холст. Хитрая сестрица все продумала: своим очарованием выпросить у художника картину, а потом спихнуть на брата. — Чтобы не забывал меня. — Нет уж, Норн, — усмехнулся я. — Тебе она явно нужнее — я тебя запомнил, и теперь всю жизнь не забуду, никакие картины не нужны. — Но… — Я вернусь к нам в Фиттоа, а потом… А потом буду искать маму. Дома у меня еще долго не будет, краска вся истрется. А у тебя своя комната, поставь в ней, и она будет напоминать тебе, чтобы ты никогда не плакала, как обещала. Норн поджала губы и посмотрел на картину. Несмотря на размер, деталей в ней было очень много: даже еле заметная прядь, торчавшая из сестриной макушки, была видна. Я на ней получился тоже очень точно: в своем боевом одеянии, но без скатовой манишки, с русой уже изрядной отросшей гривой и глазами… — Взгляд у тебя очень тяжелый, — в который раз повторил Титорелли. — Улыбайся чаще, что ли? — Титорелли. — Слушаю. — Как называется эта картина? — А самое главное и забыл… — усмехнулся он. — «Обретенное родство», — ответил Титорелли. По моей коже пробежали мурашки. Норн, услышав это, прижала картину к груди — наконец согласилась. — Да уж, — выдавил я. К глазам почему-то подступили слезы. — Вы… еще и поэт…