Глава 34. Феакийцы

Часть пятая. Моя Одиссея

Лодка глухо ткнулась тупым носом в каменистый берег и тут же отплыла от него на расстояние половины шага. Рукоятка длинного, похожего на лопату весла вошла меж двух валунов — Кшин Нои-лой, отец Ирени, оборвал движение. Мы уходили из Милишиона рано утром, когда солнце еще не взошло и очень громко пели соловьи. Сначала я хотел попрощаться — хотя бы с Полом, чтобы не будить Норн в столь ранний час. Но стоило мне подойти к его дому, что-то тяжелое навалилось на плечи; я подошел к двери и долго смотрел на нее. Потянул руку к потертой, блестящей только с одной стороны дверной ручке, но, не коснувшись ее, немного отдернул руку, дрогнул пальцами — будто ожегся. Еще немного я постоял на крыльце, глядя на щербатые доски двери, после глубоко вдохнул. Нет, войти было нельзя. — Я не буду. Пойдемте… И одними губами произнес снова: «Не буду». Ни с кем не попрощавшись, в тишине подернутого дремотой выходного дня города, мы ушли вдаль — и дорога уходила вместе с нами. Мы шли по дивным и диким степям зеленого Милиса, где скакали табуны неприрученных гнедых лошадей, а в ничейных небесах над ними беззвучно скользили большие подорлики. Там, на востоке Милиса, в прогалине меж двух неправильной, — но по-близняшески подходящей друг другу — формы озер непрестанно с севера на юг и обратно кочевал малочисленный и стойкий народ. У них были узкие раскосые глаза, кожа цвета белой глины и коренастые фигуры. Мы останавливались у них на несколько дней — так уж вышло, что гостеприимство было обязательной частью их культуры. Они питались странной, но вкусной едой: выловленная в ближайших реках мелкая рыбка, лошадиное мясо и молоко, травы. Нас сразу же отвели в шатер старого вождя (имечко у него было чудовищное, как будто кто-то ключи на́ пол уронил). Мы разговорились, и в один момент я заметил, что на шее вождя не висит милисского анкха, которые я уже привык видеть всюду; постепенно я перевел беседу на то, как им живется в этой религиозной стране. Я спросил вождя: «Вы верите разве в Бога?» В ответ вождь рассмеялся и спросил: «А ты веришь разве в то, что небо синее?» Я смутился и только уже ночью, лежа на подстилке из шерсти, понял, что они не верят в Бога, но знают, что он есть. Эта мысль и мое непонимание показались тогда очень забавными: ведь те, кто верит, на самом деле знают. На следующий день я снова спросил вождя: «Отчего же тогда у вас нет церквей?» Вождь принялся объяснять: тот, кого почитают они, и тот, кому молятся «химы», как он называл некочевников, — единый Бог, и иначе и быть не может. Ведь разве можно почитать тех, кого нет? Но они не относятся к Святому Милису и его проповеди с таким же почтением. «Он один из, но не один-одинешенек, — объяснил вождь». Из-за такой позиции церковь в общем-то не знала, как подступиться к этому народу: Бог ведь никогда не давал прямых указаний почитать его вестников. Мы пробыли у них пять дней и пошли дальше, стали смещаться на север, к побережью, где следовало искать вахтовое поселение народа Архипелага. На полпути мы вышли к океану, и Эрис самозабвенно плескалась во всех попадавшихся на нашем пути относительно безопасных бухточках. И было ей трын-трава. Соленая вода будто бы только шла на пользу ее коже — за вычетом синяков от драк, и так идеальной. На северном побережье у меня отчего-то появилось много времени, чтобы смотреть на небо, и я с тоской и неприязнью осознавал его совершенную для меня чужеродность. Я разглядывал эти ненастоящие облака, разительно разнящиеся с мягкими пёстрыми перьями Кубани, хмурыми колтунами Москвы или легкими серебристыми росчерками Байконура. И даже безобразные белесые кораблики, что я наблюдал в Буэно уже лет шесть тому назад, оставались роднее. Через несколько дней мы вышли к самому краю большого клиновидного полуострова, где на самом его углу стоял небольшой портовый город с чудны́м названием. В этом городе ловкий старикан, подрабатывавший плетением рыболовных сетей, расшил мою и Эрисину уже ставшую маленькой одежду. Так споро он управлялся с тканью, что меньше чем за час закончил дело и, гнилозубо улыбаясь, вернул наряды. Месяц спустя мы наконец оказались в месте, из которого на горизонте в клубистом тумане проглядывались очертания самых больших островов Архипелага, а дней еще через десять из-за холма и прохладной завесы раннего утра показалось отстроенное на широком мысу поселение. Деревня была совсем небольшой: хижин десять. Большие, круглые, с тростниковыми коническими крышами, дома стояли как попало. Между ними тянулись тонкие тропки. Было самое начало осени, и на этой широте деревья только начинали покрываться позолотой. Норн, должно быть, скоро исполнится шесть… Пройдя еще километров сорок, мы бы оказались в Порт-Оксиденте, но пока это было ни к чему. Сейчас мы трое (и еще молодой вьючный бычок), каждый думая о чем-то своем, молча глядели на деревню. — Никого, — обрывая тишину, расстроенно проговорила Эрис. — Подождем, — ответил я погодя и пожал плечами. — Больше трех дней это в любом случае не займет. Я стал осторожно спускаться с вершины холма, но Руйджерд окликнул меня: — Подожди, Рудеус. На горизонте… — На горизонте — что? — Лодки. Они плывут к берегу: одна, две, три… Я забрался обратно, встал рядом с Руйджедом и, щурясь, посмотрел на горизонт. Если Руйджерд видел их, то скоро должен был увидеть и я: разница в росте меньше сорока сантиметров не могла так безжалостно оковывать обзор. Тем более мы стояли на холме. Метров сорок тут, кажется… — Пока не вижу, — покачал я головой. — Предлагаю пока не спускаться: будет невежливым войти в чужое поселение раньше хозяев. — И когда нам можно будет спуститься? — уже изнываючи спросила Эрис. Откуда в ней только силы берутся? Последние три дня и так по полумарафону проходили, не меньше. — Когда они причалят. Пойдем и встретим их. И не нужно будет разыскивать главного, ходить от хижины к хижине. Сразу все изложим и обо всем намекнем. — Рудеус, гляди! — воскликнула Эрис и ткнула на море. — Плывут! Я повернул голову. На горизонте показались лодки. Пока они были далеко и разглядеть детали у меня не выходило, но самих лодок было не меньше дюжины. Интересно, каждой лодке соответствует своя хижина или архипелагчане селятся как придется? — Угу. Нескоро еще они здесь будут. — Перекусим? — А если угощать будут? — А если не будут? — Будут, будут, — усмехнулся я. — Письмо несем от самой Ирени из семьи Нои-лой. — Странная у нее фамилия, — отвела взгляд Эрис. Теперь она снова смотрела на лодочки. — Скорее уж имя. Не думаю, что обыкновенные милисские имена очень распространены среди народа Архипелага. Надо будет поинтересоваться, почему ее так назвали. Эрис уже несколько раз говорила о странной фамилии Ирени — всякий раз, когда я вытаскивал письмо из сумки и перекладывал куда-то. Обычно я всегда кивал ей и больше не обращал внимания, но сейчас, когда я ответил, в моей памяти мелькнула другая фамилия: Латрейя. Я вспомнил, что так и не спросил Пола о девичьей фамилии Зенит, и странная, похожая на маму молодая девушка с картины, от одного взгляда на которую мерещилась та самая пора, какая стояла сейчас: сухие колосья, сбор урожая, минувшее лето, — оставалась для меня тайной, разгадка которой скрывалась не то за голубоватой дымкой сентября, не то в пройденных дальних дорогах.

Мы вошли в деревню, как только причалили лодки. Прошло немногим меньше двух часов, и солнце уже стояло высоко. Я шел впереди по тропинке, протоптанной лучше остальных: она вела к берегу. Хозяева деревни то и дело поглядывали на нас, но, похоже, без особенного напряжения. Наверняка из Порт-Оксидента к ним иногда приходили так же, как мы, другие люди — просить об обмене или договариваться торговать. — Здравствуйте! — Когда мы оказались достаточно близко и остановились, я громко крикнул и помахал рукой швартовавшим похожие на каноэ лодки архипелагцам. Они обернулись; один из мужчин — покрупнее других, он привязывал самую длинную и широкую лодку, — что-то сказал остальным, после чего пошел в нашу сторону. Когда он приблизился, я смог разглядеть его: немногим старше сорока, высокий, поджарый, статный, со смуглой блестящей кожей и немного суженными карими глазами; волосы на его голове были недлинными, сплетенными хитрым образом между собой так, чтобы они лежали близко к черепу. На лбу и между бровей этого человека пролегали глубокие складки морщин, а около глаз и губ — аккуратная сетка, как если бы он за жизнь равно много хмурился и улыбался. Он был одет во что-то похожее на короткую тогу из ткани, по цвету совпадавшей в точности с его кожей. Он подошел к нам на такое расстояние, чтобы мы могли без усилий слышать его речь, и беззлобно спросил: — Кто вы и с чем пожаловали к нам? У него был такой же, как и у Ирени, акцент, но выраженный гораздо сильнее. Голос был между баритоном и тенором. — Меня зовут Рудеус. Это Эрис и Руйджерд, — представил я спутников как можно более доброжелательно. — Вам знакома фамилия Нои-лой? Мужчина удивленно вскинул брови и ответил: — Меня зовут Туонг. Почему вы говорите о семье Нои-лой? — Ирени Нои-лой попросила нас передать письмо ее семье — мы шли на запад из Милишиона, и нам было ненакладно по пути заглянуть в вашу деревню. — А! — сразу понял он. — Да, я слышал. Несколько лет назад к нам приходил хйюм… — Туонг заметил мое непонимание и быстро пояснил: — человек с востока. Он увез Ирени на родину ее матери, — сказал он. Вот оно что: мать Ирени была из Милишиона, а отец из народа Архипелага. Теперь нашлась разгадка такой разницы между именем и фамилией Ирени. Туонг продолжил: — Мы благодарны вам за ваше дело, я передам письмо семье Нои-лой. — Он протянул руку. Э-нет, дружище! Так просто от нас не отделаешься. — Видите, уважаемый Туонг, Ирени просила передать письмо напрямую ее семье. — За спиной я услышал, как немного удивленно кашлянул Руйджерд. Я продолжил: — Не могу знать причину такой ее просьбы. Полагаю, Ирени не хотела бы, чтобы ее письмо ненароком попало в чужие руки, а его содержание прочли чужие глаза. — Она что же, доверяет случайным путникам больше, чем собственному народу? — возмущенно, но, похоже, без обвинения спросил Туонг. — Не могу знать. Я лишь скажу, что мы провели в ее доме много времени. — Хмф… — задумчиво хмыкнул Туонг. — Я подумаю, что с этим можно сделать. Пока идемте со мной — вы будете гостями в нашей деревне. По пути Туонг объяснил, что они планировали оставаться в деревне на два дня: ближе к полудню должны были появиться люди из Порт-Оксидента, с которыми торговал народ Архипелага. На следующий день так же около полудня меняться приходили снова, и во второй половине дня архипелагцы отплывали назад на свои острова. Так что нам нужно было провести эти два дня в деревне и отплыть уже со всеми. Опасения Эрис оказались совершенно безосновательными: накормили нас сразу по прибытии. Туонг спросил, не проголодались ли мы, и, конечно, первой откликнулась Эрис: — Еще как! — Хорошо, — улыбнулся Туонг. — Ну́гу, накорми гостей! — крикнул он рыбачившему архипелагцу. Нугу повернулся, прокричал что-то неразборчивое в ответ. В этот момент его удочка дернулась в сторону воды и он едва успел поймать ее. Началась ожесточенная схватка Нугу с какой-то здоровенной рыбиной — она буйно плескалась метрах в пятнадцати от берега. Нугу, кажется, очень быстро осознал, что с уловом ему в одиночку не совладать, и позвал на помощь — откликнулся юноша лет семнадцати. Он резво рыбкой нырнул в воду, вынырнул уже возле морской гадины и проткнул ее копьем. Мгновенного эффекта это не дало, но медленно мощь морского мастодонта начала ослабевать, и через пару минут Нугу напару с прытким юношей вытащили рыбу на берег. Этой же самой очень страшной на вид — колючие плавники, наросты по всему телу, громадная пасть — рыбой нас всех после и накормили: мясо обожгли до румяной корочки прямо над огнем и положили в деревянные миски поверх порванной на клочки лепешки. Идея блюда была проста: сок из рыбы пропитывал лепешку, муку для которых закупали у жителей Большой Земли, и получалось уже не так сухо и грустно. Серединка рыбных кусочков, конечно, едва ли пропекалось, но это добавляло еде некоторую диковатую пикантность пищи аборигенов. Часа три спустя через холм со стороны Порт-Оксидента перевалила первая повозка — все как и предсказывал Туонг. За первой повозкой показалась вторая, за второй — третья, и вот их было уже шесть. Трое купцов прибыли с товарами цивилизации: железные инструменты, красивая одежда, картины, бумага, перья и даже захудалый квадрант. Двое — с продовольствием: крупы, мука, вяленое мясо, вино, уксус и еще много всего, от чего у меня, изголодавшегося по простой еде, в голове сами собой рисовались картины королевского пира. Шестым, к моему удивлению, прибыл священник. Толстопузый отец в черной-пречерной рясе — словом, веры ему не было. Вез он свечи, гравюры, тексты писания: Милисиаду, книги по богословию, другие старинные произведения, — и милисские анкхи. Его повозка была по счастливой случайности запряжена осликом. Тут-то я и вспомнил о прокля́том ослином сыре пеннотов! Ах, какими усилиями мне удалось уговорить Руйджерда оставить эти четыре дурно пахнувших кувшина в клаже вместо того, чтобы сбросить со скалы в море!.. Очень быстро я нашел сыр в среди наших вещей и, не объясняя ничего ни Руйджерду, ни Эрис, потащил тяжелую ношу к купцам, привезшим продовольствие: они-то толк в хорошей еде должны были знать. Как я уже успел заметить, в Милисе одинаково ценилось все ужасно вкусное и ужасно противное. И ослиный сыр пеннотов удивительным образом попадал сразу в обе категории. Кому-то ведь чертовы землеройки сбывали свой товар! Кому-то он, значит, нравился. Я подошел к повозкам. Поначалу, конечно, я, возникший неясно откуда со странными емкостями в руках вызвал недоумение, но после… — Уважаемые, что вы слышали о небывалых свойствах ослиного сыра? — Ослиного сыра? — недоверчиво спросил один. — Такой бывает? — Постой, парень, ты откуда вообще взялся? — Из-за того холма, — махнул я головой в сторону востока. — Я вам сейчас расскажу… — Нет, ты подожди, что за ослиный сыр и где ты его раздобыл? — Говорю же: расскажу. В Великом лесу во многих днях пути отсюда внутри огромного кургана, который сложен был в честь самого Тиирса… — Тиирс же вознесся, какой курган ему? — Погиб ведь, прежде чем Бог забрал его на небо? По пути домой воинство людей насыпало ему курган. Там поселились пенноты. — Пенноты? — Это такие зверолюды. Вы не представляете, какие они хозяйственные. А какие мудрые! Вот уже три тысячи лет живут они в том кургане, пасут ослов вокруг него, доят тех ослов и пьют их молоко… Один из купцов с ухмылкой покосился на пока скучавшего священника и вставил: — Да вот у нас есть тут тоже, пеннот. На коровьем молоке так бока не растут. — Они чем-то похожи, — согласился я. — Так вот, о чем же я: доят они ослов, да ослов у них много, много и молока — столько не выпить. Вот они и варят сыр. Уже целых три тысячи лет варят сыр — сколько живут, столько и варят. Сменяются поколения этих мудрых созданий, но рецепт-то! рецепт остается прежним. — А нам ты зачем это рассказываешь? — удивился другой купец: тот, что был посерьезнее. — Сейчас объясню! — осклабился я. — Рецепт сыра древний, а значит — чудотворный. Всем ведь известно, что в давности больше чудес было. Сыр этот — лечебный. — Да не гони, малой! Как это сыр может быть лечебным? — Курган сложен в честь Тиирса, да еще так близко к той дороге, что сам Святой Милис проложил. Заслышав знакомые слова, священник обернулся на нас и посмотрел с подозрением. — Ха, я тебя понял, парень! — хохотнул купец. — Продолжай. — Ослы пасутся там, все равно что в полях господних пасутся. И насыщаются чудотворной силой. Потому и сыр из их молока — чудотворный. Любые болезни лечит. Вот он, да? — указал я на переминавшегося с ноги на ногу священника. — По мужской части мучится! — Что ж его Бог не вылечил? — Больно толстый. Знаете же, легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем войти богатому в Царство Божие. Купец повернулся к коллеге. Тот пожал плечами. — Не знаем, — покачал он головой. — Это из писания от Регула, — приврал я. Никакой Регул, разумеется, такого не писал. — Мы не мечники, почем нам его знать? — А стоило бы! Мудрость Божия направит вас на вашем деловом пути. Но чудеса Божие — в ослином сыре. Один кусочек едите — а наутро… У зверолюдов даже поговорка есть: «Шоб семь раз!» Купец захохотал уже в полный голос. Напарник поглядывал на него с недоумением. — Вот чертенок, убедил! Сколько за твой ослиный сыр хочешь? Он в кувшинах у тебя? Беру весь! — громко сказал он, доставая мошну. — Полпуда крупы и вон та вяленая нога, — широко улыбаясь, указал я. — Думаю, сочтемся. — Забирай. Коль унесешь, конечно! — снова рассмеялся купец. — Вот тебе на бриоши еще, подарок, — он вынул из мошны пригоршень монет мелкого номинала и протянул мне. Я подставил руку и монетки высыпались в нее. Судя по весу, сумма была вполне приличной. — Давай сюда твой сыр. С такой-то историей я его хоть самому Папе продам! Сыр перешел в телегу купца, а мне достались обещанные мясо и просо. И вот так, со свиной ногой на плече и мешком крупы в руке, я вернулся к очень удивленным Эрис и Руйджерду. Когда я после пересказал им свою аферу, Эрис пришла в настоящий восторг, а вот Руйджерду что-то не понравилось: все-таки слишком у него обостренная честность. Но после мне удалось переубедить его, ведь и купец планировал повторить мою историю и перепродать сыр еще дороже. Тем вечером мы ели уже совсем другую еду: ароматная пшенная каша с вяленой свининой очень бурно напомнили мне о жизни на Земле. Перед сном я опять смотрел на звезды — да так и заснул, не найдя на небе южного полушария малютки Анри.

На следующий день набор пришедших меняться людей повторился в точности: трое — с инструментами, бумагой и одеждой, двое — с едой и единственный — со свечами. Но теперь все люди были другими. Священник был старее и более худой, даже немного тощий. И что-то в нем меня привлекло — захотелось подойти. Я подошел и спросил отчего-то с робостью: — Здравствуйте, а сколько стоят… — и кивнул вверх на лежавшие на уголку его столика для торговли серебристые маленькие анкхи. — Символ веры? — удивился он. Я прежде никогда не слышал этого названия. — Да, да. — Столько же, сколько стоит серебро, из которого они сделаны, — негромко ответил священник. — Одна серебряная монета. — Дайте, пожалуйста, один, — ответил я, доставая из кошелька серебряную монету. Священник кивнул, взял за цепочку символ веры и протянул двумя руками мне, как будто хотел надеть на шею. — Не нужно, я сам. — Я покачал головой и осторожно взялся за цепочку, после чего вложил в руку священника монету, развернулся и пошел прочь. — Может быть, писания? — проговорил он мне вслед хрипло. Я обернулся и ответил: — Не нужно, я знаю, о чем там. Когда я вернулся к нашим палаткам, Эрис сразу же спросила меня: — Зачем купил? Я не нашелся, что ответить, кроме нелепого «На всякий случай».

Через несколько часов пополудни, когда были выменяны все ракушки, жемчужины, клубки ниток, железные ножи и гравюры, а купцы — одному из них мы продали бычка, уже изрядно замаявшегося вот так просто стоять на одном месте — и священник ушли, архипелагцы принялись собираться в путь. Туонг подозвал нас и указал, куда в его большой лодке сложить наш скарб и где будут наши места. К моему удивлению, Руйджерд отказался от места и вызвался грести вместе со всеми, несмотря на то, что нас, как гостей, от этого освобождали. Туонг улыбнулся и указал на весло по правому борту недалеко от нашего с Эрис места. Чем ближе было отбытие — его время Туонг указал очень конкретно: когда солнце коснется воды и небо окрасится в алый, — тем тревожнее становилась Эрис. Все чаще она спрашивала, как скоро нам отплывать, вскакивала и внезапно шла к ручью попить или уходила за камень по нужде. Когда мандариновое по цвету солнце уже подкатывалось к горизонту и начинало рдеть небо, Эрис чуть не плакала. — Рудеус, ну можно не поплыть? Мы пойдем пешком, Руйджерд сойдет за человека, нас пустят на Центральный Континент! Она смотрела на меня очень жалобно, и, наверное, продолжись это еще минут пятнадцать, я бы действительно сдался. Все-таки Эрис мне было действительно жаль — слишком плохо она переносила морские путешествия, и слишком тепло я относился к этой юной бестии, уже вошедшей в самый разгар подросткового возраста. Меня спас Туонг, объявивший о том, что уже можно садиться, за целых десять минут до отплытия. Я завел поскуливавшую Эрис в лодку и укрыл ее плечи шерстяным пледом, который нам подарили кочевники. Руйджерд сел на свое место. Плыть предстояло до самого утра. Лодки отчалили от берега и под монотонные удары о воду весел, вздымавшихся над бортами подобно мощным крыльям, поскользили к ближайшем населенному народом Архипелага островку. Стоял полный штиль, и было немного прохладно. Лодку качало совсем чуть-чуть, так что Эрис сморило совершенно еще до захода солнца. Она сложила голову мне на плечо и чуть тревожно засопела. Двинуться с места в таком положении не было возможности, так что я сдался и тоже уснул. Всю ночь мне снился какой-то кошмарный сон о том, как я очень подробно рассказывал главному на всем Архипелаге человеку — жрецу, царю, воину или кем он там был? — историю своих странствий: Ромул, землетрясение, культ Зверя, бехэма, зверолюды, гномы, Милишион… Я открыл глаза еще до рассвета, когда небо только немного посветлело, и инстинктивно поежился — от холода и воспоминаний о сне. Эрис за ночь отнялась от моего плеча и завалилась на дно лодки, так что я мог двигаться спокойно. Поправив ее плед, я с удивлением прислушался и огляделся: та половина гребцов включая Руйджерда, что работала вечером, сейчас спала, и у весел сидели другие. Они гребли небыстро и очень тихо. Туонг не спал, а сидел на носу лодки, опершись о борт, и смотрел на горизонт. Очертаний острова еще не было видно, но я и не в вороньем гнезде сидел, так что ничего удивительного. Аккуратно поднявшись и стараясь не наступать на спящих матросов, я добрался до носа лодки и сел напротив Туонга. Он покосился на меня, поглядел пару секунд равнодушно и опять вперился в горизонт. Немного посмотрев в ту же сторону, куда глядел Туонг, я убедился, что ничего интересного там в ближайшее время не предвидится, и тогда спросил: — Туонг. Он повернул голову и негромко и вяло произнес: — Говори. — Почему вы плаваете только от заката до рассвета? Днем ведь удобнее ориентироваться по солнцу. — В ночи светят звезды. Эти звезды чужие тебе — ты не отсюда и даже не с востока, я это чувствую. Однако нам они указывают дорогу. Но это не главное. Скажи, зачем тебе ориентироваться, если ты мертв? — улыбнувшись, спросил Туонг. — Мертв? — При свете солнца не спит Тума́. Тума видит, но не может хорошо слышать. Луна слишком тускла, чтобы Тума разглядел наши темные лодки из своих нор. Поэтому ночью он спит, а мы — плывем. — Тума — это какой-то монстр? Почему вы не соберетесь все вместе и не убьете его? — задал я банальный вопрос. — Тума силен. Тума может победить только великий воитель, — сказал Туонг. Я заметил, как на его коричневой груди качнулся деревянный амулет змеи, изрыгающей огонь. — Такой, который будет подобен небесам и языкам пламени, такой, который сможет вскипятить океан и разорвать крепкую чешую Тума… Сейчас таких нет. Дед деда моего отца был таким. Тума был ранен им, но скрылся в толще воды, а мой предок ушел на запад, чтобы набраться мудрости. — Ясно… — кивнул я. Причины плыть ночью было более чем понятны. — Как долго нам добираться до семьи Нои-лой? — Они живут на острове Ментаса-зои. Пятнадцать ночей пути. Я буду сопровождать вас, но возвращаться вы будете сами. — Где находится этот остров? — Слишком сложно будет объяснить это тебе, ты не поймешь. — Можете тогда нарисовать? — Я вынул из своей сумки лист бумаги, который купил еще вчера у торговцев в деревне, и серебряный карандаш. Туонг поморщился, но взял писчие принадлежности. Какое-то время он изображал карту архипелага и какими-то своими закорючками подписывал острова, после повернул лист ко мне и начал указывать карандашом на бледные очертания суши: — Этот остров, похожий на перевернутые рога буйвола — это главный остров на западе Архипелага. До него одиннадцать ночей пути. От него нужно плыть еще два дня на запад до этого острова, похожего зерно. После два дня на юг — это будет Ментаса-зои. Я закивал в ответ — маршрут был ясен. Я вспомнил, как поморщился Туонг, принимая бумагу и карандаш, и решил спросить: — Ирени рассказывала мне, что ваш народ не пишет на бумаге, а вышивает символы на ткани. Но почему? Письма ведь получаются очень большими и составлять их долго. — Гляди. — Туонг взял бумагу кончиками пальцев, пристально уставился на нее и стал шептать неразборчиво какие-то слова. Через несколько секунд листок целиком вспыхнул. Туонг отпустил листок, и его горячий пепел взмыл в воздух и там рассеялся. — Наши женщины и жрецы ткут полотно для письма из нитей, которые прядутся из волокон Драконовой пальмы. Она и ее дети растут только на маленьком острове в самом центре Архипелага. Эту пальму посадил и взрастил Этамин в незапамятные времена. Мы делаем полотно для письма только из нее, потому что Драконовая пальма не горит и не тлеет. Наши тексты не могут сгореть, как сгорают ваши в страшных пожарах. — Это… мудро, — кивнул я. — Но ведь неважные расчеты и бытовые записи можо делать и на бумаге или пергаменте. — Конечно мы так и делаем, — усмехнулся Туонг. — Но старые песни и письма дорогим людям мы пишем на полотне. Это знак уважения. — Теперь я понял. Да и волокна на всех не напасешься… — Нас на островах намного меньше, чем в том городе на западе, откуда приходят торговать хйюмы. И в сотню раз меньше чем в их городе на востоке. — А дюжины лодок разве хватает, чтобы обеспечить столько людей инструментами? — Мы очень мало торгуем с хйюмами с восточной Большой Земли. Гораздо больше наших поселений на западных берегах… Земля. Довольно вопросов, — внезапно оборвал речь Туонг. Я повернулся: на горизонте действительно показался остров.

Тот остров был простым перевалочным пунктом, где разгружались лодки. Там жили какие-то люди, но их поселение было слишком мало, даже чтобы они не выродились через пару поколений. Все, что мы делали на этом маленьком клочке песка и рыжей земли, так это выгружали товар. С этого острова все люди должны были плыть уже к своим деревням. Днем, когда архипелагцы оставили лодки, а мне было совсем нечем заняться, я вышел из душной выделенной нам троих хижины и побрел к берегу — поразглядывать плавсредства. Оказалось, что все они были чуть разной формы, раскрашены разными символами и красками. Должно быть, экипаж каждой лодки был из одной деревни или хотя бы с одного острова. Я сделал в памяти заметку расспросить Туонга об таком их «Списке Кораблей». Оставалось надеяться, что я своей просьбой не натолкнусь на длинную поэму о храбрых торговцах и рыбаках со всех уголков этой странной Эллады. Когда Эрис узнала, что плыть мы будем снова ночью, то стала допрашивать меня: — Рудеус, я знаю, что ты уже обо всем их спросил! Теперь расскажи мне! — Они плывут по ночам, чтобы тебе было проще переносить морские переходы. — Ты лжешь! — Нет конечно! — Лжешь, я знаю. Ты всегда так улыбаешься, когда выдумываешь какую-то шутку или штуку, — деланно сердито произнесла Эрис. Я покосился на Руйджерда, он слабо улыбнулся и развел руками — мол, брат, сам выпутывайся. Тогда я решил сдаться: — Ну хорошо, хорошо, я расскажу. Дело в том, что в глубине голубых вод этого океана обитает Тума… Конечно, разумеется! как только я рассказал Эрис историю о страшной подводной гадине, она немедля бросилась в воду с мечом наперевес, чтобы разить страшного монстра. А после ритуально преподнести его мясо мне, чтобы я наварил ухи: она Эрис пришлась по вкусу. Однако на полпути рыжая дьяволица была схвачена Руйджердом, который доходчиво объяснил, что даже ему не под силу вскипятить во́ды океана и пробить прочную чешую морского монстра. — Вода — его территория. Мы слабы в ней, а он не покинет океана надолго. Во время войны с Лапласом я бился с огромным морским чудищем. И я проиграл. Под водой обитают такие существа, о которых иногда лучше даже не знать, — сказал Руйджерд. — Да и если вода вокруг рыбины уже кипит, то это и есть уха, варить ее снова совсем не обязательно, — попытался я развеять напряжение. — Хорошо, — наконец сдалась Эрис. — Я одолею его после, — продолжила она с улыбкой, полной энтузиазма. Я вздохнул. — Жди меня, Тума. Я еще вернусь и надеру твой хвост!

Этой ночью лодки поплыли не единой Непобедимой Армадой, а каждая в свою сторону: кому-то нужно было на север, кому-то на запад, а кому-то на восток. Мы снова плыли в лодке Туонга — в западном направлении. Вместе с нами были еще шесть лодок. — Семь — счастливое число, — сказал Туонг перед отплытием. — И все-таки Милис с учениками — пятеро, — усмехнулся я. — Ты не знаешь даже собственных верований, хйюм, — цыкнул Туонг. — Их семеро: вместе с девой Граци и Господом. — Что же… Их было еще восемь, этих крохотных или по-настоящему крупных островов, прежде чем мы подплыли к родной деревне Туонга. Туонг был сыном ее старейшины — крепкого седого мужчины немного за шестьдесят. — Кто эти люди, Туонг? — Ты помнишь историю с хйюмом, который пришел с востока и увел на свою родину девушку с Ментаса-зои, отец? — Да, припоминаю, — закивал он. — Но ты же не думаешь, что я поверю, будто это ее детишки? — засмеялся старик. — Она попросила этих людей передать письмо ее семье. — Людей ли? — старейшина лукаво поглядел на Руйджерда. Его магический кристалл был спрятан под тюрбаном, а щетина зеленого цвета у Руйджерда не росла. Как тогда старик узнал, что Руйджерд не человек? — О чем ты? — Ничего, сын, — улыбнулся он. — Ты что же, выходит, хочешь взять лодку, гребцов, и проводить гостей до Ментаса-зои? — Да, все верно. — Хорошо. Я не буду тебе препятствовать. Когда ты будешь в моих годах, ты и так займешь мое место. — Я не буду старейшиной, отец. — Значит мое место займет Маонк. Наберись опыта и расскажи ему все, прежде чем час пробьет.

Мы плыли еще шесть ночей, пока наконец не пристали к берегам того самого острова — Ментаса-зои. Он был довольно большим, так что на нем размещалась не единственная деревня, а целых четыре. Три — на побережье, а одна в глубине острова. По памяти Туонга, именно в одной из прибрежных деревень и жила чета Нои-лой. Как я выяснил, фамилия эта расшифровывалась как «выдающиеся пловцы» или что-то подобное: объясняли мне долго и путано, так еще и на наречии Архипелага, так что понял я совсем мало. Но комплимент о соответствии сил главы семейства их фамилии сделать советовали настоятельно, так что, я, конечно, прислушался. Чтобы найти нужную деревеньку, пришлось обойти весь остров по кругу: как назло она оказалась самой последней. — А я предлагал против часовой… — буркнул я, когда наконец в глазах местного проступило прозрение (до того нам лишь отвечали «где-то не у нас»). — Так это старейшина наш, — хохотнул абориген, эдакий деревенский дурачок. Попутно он держал указательный палец одной руки в носу, а другой — в набедренной повязке. — Старейшина? — Да как года четыре… — Как раз столько я у вас и не был, — кивнул Туонг. — Проведешь к его дому? — Да что вести-то? Самый большой шалаш — старейшинский шалаш, — довольный от чего-то, как Масленичный кот, ответил он. — Долгих дней тебе, — кивнул Туонг и стал оглядываться. — Вон то, похоже, — Эрис указала на самый высокий и широкий круглый домик, вокруг которого росло особенно много пальм. — Угу, — согласился Туонг. — Я представлю вас, а этой ночью поплыву на мой остров. Дальше вы сами.

Отец Ирени оказался мужчиной лет пятидесяти от роду. Коренаст, низок, синеглаз. С наполовину седой копной крученых волос на груди и такой же — на голове. Его звали Кшин. Туонг представил нас очень быстро, после чего столь же быстро испарился. Старейшина не стал его останавливать, а сразу пригласил нас в дом. — Сейчас Изабель дождемся и все расскажете. Я уж было и не думал снова услыхать что-то от нашей Ирени… Не буду торопиться. — Изабель — ваша жена? — поинтересовался я, оглядываясь в хижине. Стоять в полный рост в ней мог даже Руйджерд, однако из мебели был разве что невысокий столик, есть за которым полагалось сидя на полу на циновках, да прялка странной конструкции. — Да, все верно, — раздался позади высокий женский голос. Я обернулся. Изабель была чертовски красива, несмотря на ее возраст: загоревшая за годы жизни на архипелаге кожа, каштановые с проседью волнистые волосы, едва заметные морщины, яркие желтые глаза, прямой островатый подбородок, высокий лоб… Словом — ничего того, что можно было бы сказать о внешности ее мужа. Она несла в руках таз, полный каких-то волокон. Наверное, для прялки. — Вы к нам по какому поводу? — Изабель, эти хйюмы принесли письмо и новости о нашей дочери. Бросай свои чертовы пальмы, Ирени важнее ниток, — громко и весело произнес Кшин, уже устроившись на полу за столиком. Изабель усмехнулась, оставила тару у входа, проскользила по хижине, присела за стол к мужу и, обернувшись к нам, доброжелательно спросила: — Где же ваше письмо и ваши вести, дорогие гости?

Мы сели за стол. Я выждал небольшую паузу, оглядел старейшину и его жену, мимолетно глянул на Руйджерда и Эрис, после чего с хитрой улыбкой произнес: — Я надеюсь, доброе имя семьи Нои-лой не утратило своей правды, и ваши лодки все так же быстры, а пловцы — безустальны. У меня много вестей и одно большое письмо от вашей дочери. С чего начать? — Письмо мы запросто и сами прочтем. Рассказывай! — весело потребовал Кшин. Я достал сверток из сумки, стряхнул с него невидимую пыль и начал говорить: — Ирени замужем за художником Титорелли, у них растет очаровательная дочурка Элен… — Про художника мы знаем, путник, — отчего-то оборвал меня Кшин. — Это так похоже на нас… — вздохнула Изабель. — Не расскажете, как вы познакомились? — поинтересовался я. — Мы ведь довольно далеко от Милишиона… — Не сказать, что это очень долгая история, — улыбнулась Изабель, — скорее забавная. Кшину страшно не сиделось на месте на этих островах. Вот он взял, да и отправился на восток — путешествовать. — Непвафда, эфо вековая твадиция моей семьи! — вставил Кшин, уже пожевывая какой-то фрукт. — Он так всегда говорит, не верьте ему, — хихикнула Изабель. — Какой-то его предок в такой древности, что он сам цифры такие наверняка забыл, ходил на запад в одну из тех небольших стран, которые сейчас, если память не изменяет, вассалы Дракона Короля. Никто не знает, чем он занимался, но лодку он там и посеял, а потому возвращался вплавь своими силами. — Поэтому у вас такая фамилия? — Куда там, — фыркнула Изабель. — Когда он вдруг объявился на соседнем острове весь в водорослях, жрецы сначала было хотели огнем его гнать назад в воду. Он тогда решил заговорить человеческим языком — и сказал всем, что он Нои-лой. — Все было не так! — стукнул по столу кулаком Кшин. — Он вернулся вплавь, потому что так хотел испытать свои силы. — Это версия Кшина, — улыбнулась Изабель. — Впрочем, хватит сказок. — сказала Изабель. Я приметил, как нахмурился Кшин. — Вы хотели услышать, как мы познакомились? — Да, это наверняка было… незабываемо. — Пожалуй, именно так. Кшин пришел в Милишион пешком и заявился в первую попавшуюся церковь. Сказал, что хочет учиться. — Все верно, — покивал Кшин удовлетворенно. — Вымыться от дорожной пыли он перед этим забыл. — Мужчину красят знаки пройденных испытаний. — Священники все равно отмыли тебя магией. — Отмыться от шрамов испытаний магией — благость! Изабель вздохнула и продолжила: — Учиться его взяли вместе с совсем еще малышами. А я тогда кончала лекарскую школу, и один святой отец попросил подменить его на пару дней. Конечно я согласилась! Не прошло и трех месяцев, как Кшин отбыл из Милишиона, так еще и меня с собой прихватил. — Это очень мило, — улыбнулся я. — Не буду спорить, — улыбнулась Изабель в ответ. — Но полно о былом. Я хочу наконец услышать о дочери и, кажется, внучке. — Ваша дочь поживает просто прекрасно. Большой дом близко к центру Милишиона, муж, пишущий картины высоких чинов, внучка — она очень похожа на вас. Только кожа очень светлая — в отца. Ей сейчас семь. У них кухарка… — Я говорил тебе, что путево готовить она не сможет! — перебил Кшин. — Ты победил, Кшин, я сдаюсь, — хихикнула Изабель. — Вы не знаете, Элен уже ходит в школу? — Я уверен, ей наймут лучших учителей. — А подруги? У нее есть подруги? — Она неплохо ладит с моей младшей сестрой, кажется. Она живет в Милишионе с моим отцом. Ей сейчас почти шесть. — Наверное, я могу быть спокойна, — выдохнула Изабель. — Будет невежливо задавать вам слишком много вопросов, да и, зная Ирени, она ответила на большую часть в письме. Мы очень признательны вам, за то, что вы проделали столь большой путь, чтобы рассказать нам эти короткие слова… — Моя жена хочет вас как-то отблагодарить, — оборвал проникновенную речь Изабель Кшин. — Кшин… — Мы направляемся на запад, — начал я. — На Центральный Континент. Но есть одна проблема: едва ли моего спутника Руйджерда пропустят через границу. Есть шанс, что его даже выдворят на Континент Демонов. — Он что ли?.. — спросила Ирени. — Да, мы не раскрываем этого. — У всех свои тайны, — пожала она плечами. — Вы хотите, чтобы мы помогли вам с переходом на земли Дракона Короля? — Да, мы были бы очень благодарны. — Это несложно, — полуулыбнулась Ирени. — Мы выплываем этой же ночью! — вскочил из-за стола Кшин. — Дорогой… — Не спорь, Изабель! Мой долг, отблагодарить их за доброту и самоотверженность! Это ребята — герои!

Лодка глухо ткнулась тупым носом в каменистый берег и тут же отплыла от него на расстояние половины шага. Рукоятка длинного, похожего на лопату весла вошла меж двух валунов — Кшин Нои-лой, отец Ирени, оборвал движение. Мы прибыли на Центральный Континент.