Профессиональный путь

      Кажется, отель едва не рухнул от того, с какой силой Виктория вздохнула, усаживаясь на край кровати. Такой её взгляд убийственен для него. Сердце сжимается от болезненной досады, когда Де Анжелис снова смотрит в глаза с таким чувством, словно Дамиано испортил ей, блять, всю жизнь. Это непереносимо, однако сейчас он не готов отпустить её так просто, как в прошлые десятки раз. Всё, чего хочется — не оставаться в одиночестве, и ради этого он пойдет даже на крайние меры. Но в последний момент трусит, не решаясь произнести то, над чем думал последние несколько недель, пропадая в одиночестве с пачками сигарет и бутылками вина в придачу. Так и зависает, молча глядя на девичью фигуру, испытывающую его голубыми радужками. Словно они на каком-то соревновании.       — Ну, и? Мне хватило тех дней игнорирования, Дами, когда ты пропал, никому не отвечая. Говори уже, — ожидала ли Вик извинений за его недавнее поведение? Возможно. За годы их знакомства она, конечно, знала, что оправдания никогда не слетят с его губ, как и искреннее раскаяние за треплющий чужие нервы эгоизм (несомненно, это был чистой воды эгоизм; ничего другого в её раздумьях насчет его поведения не допускалось). Но надеяться — не требовать, поэтому сейчас в её словах снова звучала колкая издёвка, мимолетная, неявная, но дающая понять, что она всё ещё злится. Де Анжелис продолжала смотреть: как он натянул бельё, как потянулся к кофейному столику за пачкой сигарет, как щёлкнула зажигалка в руках, как зашуршал подожженный табак. Сколько можно было медлить? Она была готова услышать всё что угодно, но не то, что он сказал, отведя взгляд на пейзаж, открывающийся из окна, и неспешно затягиваясь дымом:       — Я не мог рассказать тебе об этом сразу. Мы ограбим Национальный банк Дании.       Знание слабостей друг друга — самая ужасающая часть близких отношений. Никогда не знаешь, что именно против тебя могут использовать в следующую минуту, когда невысказанное недовольство выходит из берегов, вынуждая захлебываться проблемами, как не умеющий плавать ребенок, потерявший спасательный круг. Вик не удержать ни рассказами о глубоких чувствах, ни романтичными поэмами, красиво стелящимися на язык, ни физической силой. Единственное, кажется, что только может затронуть хоть что-то в её недоступной, свободолюбивой душе, это работа, их чёртова работа, наполненная опаснейшим риском. В такие моменты в Дамиано просыпается жгучая ненависть ко всему, что они, все вместе, вчетвером делают, будто, не существуй их объединения сошедших с рельс правильной жизни людей, Вик не стала бы такой безумной, бросающейся на явную смерть дурой. Иногда ему так и хочется сказать ей, чтобы шла сумасшествовать в одиночестве, чтобы арестовали и поместили гнить в тюрьму её одну. Но никогда этого не говорит, а напротив, первым предлагает увлекательные пути возможного попадания под суд. Зато вместе, зато с ней. В этот раз Давид снова использует запретный прием, догадываясь, что через какое-то время пути сдать назад уже не будет, ибо Вик упертая, как ослиха. Сам же поступает, как больной, делает это только для того, чтобы первую минуту наблюдать с еле заметной улыбкой, как округляются девичьи глаза, а в них разгорается бешено ослепляющая искра с примесью того, что обычно психиатры характеризуют маниакальным расстройством. Она стремительно подрывается с места, подходит к нему так близко, что дыхание спирает от неожиданности, и отбирает сигарету из пальцев, жадно затягиваясь, хотя курить то, вроде, не любит.       — Расскажи мне всё.

***

      Дамиано думал, что ничего сумасброднее, криминальнее и опаснее, чем угнать чужой мотоцикл, в своей жизни он не сделает. Но, как обычно, у мифической судьбы свои планы, а точнее один план — Итан Торкио. Так звали странного брюнета, который боязливо попытался обокрасть его средь бела дня. Настроение Давида в тот день не располагало к знакомствам. Любой другой карманный воришка получил бы если не отборной физической сдачи, то, как минимум, немедленный звонок в полицию. А что не так с Итаном? Как минимум, выглядел он ещё не так, как сейчас; без четких кубиков пресса и идеальной копны распущенных чёрных волос ощущение создавалось такое, что мальчик позабыл дорогу в среднюю школу. Если без усложнений, Дамиано почувствовал от незнакомца такую же растерянность, страх, неоправданный риск, какие он сам испытал всего пару недель назад. Это было словно зеркальное отражение собственных эмоций, а единственное, чего хотел тогда Давид — помощи. Может, этому парню она тоже нужна.       Когда они подружились, Дамиано пришел к выводу, что все друзья и подруги, бывшие у него раньше, являлись лишь жалким подобием мифической прежде дружбы. Можно сказать, он даже немного переоценил Итана. После жестоко разорванных отношений, которые Давид переживал очень тяжело, любое маломальски душевное обращение цепляло к человеку намертво. А Торкио первое время был лишь благодарен новому знакомому за то, что не сдал его в полицию. И только затем, после нескольких личных встреч, начал понимать, как одновременно мало и много у них общего. Это интриговало. Немного выпив, Дамиано, кажется, в первую же неделю знакомства доверчиво рассказал ему всё — о родителях, о первой любви, об украденном байке. Теперь оба были квиты, и каждый мог бы с лёгкостью сдать другого анонимно при первой же возможности. Но хотя они стали вне закона, честность ещё не потеряли.       Ни Итан, ни Дамиано не зарекались о том, что преступления остались позади. Несмотря на исчезновение острой финансовой нужды, как у первого, у них обоих оставалась нужда моральная и юношеский азарт, пьянящий лучше любого крепкого алкоголя. Поэтому в один из дождливых осенних дней, спустя пару месяцев после зарождения их товарищества, пытливый ум Давида, всегда приспособленный на составление списков и планов (точные науки — его любимые в школьном списке предметов), придумал то, о чем прежде нельзя было даже предположить. На несколько часов он посчитал себя чёртовым гением — такое не придумали бы даже Вачовски для очередного фильма, получившего Оскар. С небес на землю его опустил Итан, выслушавший предложение Дамиано с лицом, выражающим, ну, как минимум, сомнение. И лишь после нескольких часов внесения правок в самопровозглашенный черновик, Торкио смог выдавить из себя неуверенное согласие.       Сидя второй час за барной стойкой в приотельном ресторане и преследуемый уже осуждающими взглядами работников, Итан начинал нервничать, не выпроводят ли его скоро отсюда к чертям. Такое преступление — дебют, готовившийся несколько недель, и не переживать здесь было невозможно, учитывая к тому же факт несовершеннолетия преступника. Торкио то и дело направлял взгляд в телефон, не прекращая писать Дамиано с многочисленными вопросами. Где он там вообще? Торкио точно не знал: вообще-то, в полном тревоги разуме уже начинали проноситься мысли о том, что всё это — какая-то изощрённая уловка полиции, призванная посадить его за решетку на добрых лет десять. Нервная дрожь переходила в постукивание ногой по металлическим ножкам высокого стула, а иссушенное горло требовало больше жидкости. И вот так, заливая горло колой со льдом, Итан впервые столкнулся лицом к лицу со своей первой будущей жертвой. Незабываемые впечатления.       А точнее, какой-то столбняк, ибо при виде её Торкио не то что понял, что их затея провальна, а уже ярко представил полное разочарования лицо матери, которой звонят на домашний телефон и строго говорят, что её сын был пойман на совершении уголовного преступления. Почему такая уверенность? Жертва не выглядела как жертва. Это был мужчина лет сорока, которого Итан, естественно, вживую никогда прежде не видел: Дамиано лишь показывал фотографии в социальных сетях и на рабочих сайтах. В жизни он выглядел моложе, строже, приятнее. Роста, кажется, точно выше него, с удивительно накаченным телом, от силовых тренировок ли, от гормонов, оставалось только догадываться. По виду укладки и гладко подстриженной бороды любой дурак мог сделать логичный вывод, что денег у такого человека хватает с избытком даже на еженедельные посещения барбер-шопа. Но Дамиано при выборе будущего пострадавшего от его лихого мошенничества интересовался не внешностью и не формой стрижки, а, во-первых, высокооплачиваемой работой междугородним менеджером — причина, почему они вообще сейчас в отеле, во-вторых, сексуальной ориентацией. Зачем?       — Я могу угостить тебя чем-нибудь? — Итан не успевает сообразить, в чем дело, как мужчина оказывается в опасной близости к его месту. Ответ на оба вопроса не заставляет ждать.       — Да, конечно, — активно кивает, улыбаясь во все зубы. Не слишком ли фальшиво, со стороны не видит, но ответная улыбка на лице неожиданно появившегося собеседника позволяет поверить в то, что всё идёт по плану.       Ещё минута, и Дамиано бы сам решился на роль соблазнительного пай-мальчика, чью роль сегодня, к сожалению или к счастью — он ещё не знал, исполняет не он сам, а Торкио. Давид наблюдал за происходящим, сидя за столиком поодаль от барной стойки: уже успев ознакомиться с никчемными актерскими данными Итана, ни к чему было, чтобы тот пялился своими щенячьими глазами на друга, а не на их цель, уже успевшую повестись на скучающего в одиночестве молодого парня. Спасибо папе и маме за внешность, делающую старше лет на пять как минимум, ибо к Дамиано, в отличие от некоторых, не приглядывались с прищуром сотрудники отеля. Кроме официантки, которая слишком уж старательно выжигала его своими карими глазами, то и дело повиливая бедрами, когда проходила мимо. Не скупившись ей на чаевые и на одну из самых милых улыбок в своей коллекции, он направился в сторону лифта таким же незамеченным, каким пришел.       Телефон тихо вибрирует, оповещая о новом уведомлении: Итан присылает смайлик, повествующий о том, что у него всё в порядке, и Дамиано тяжело выдыхает, прикусывая на нервах губы. Резкое воспоминание врывается незванно, вынуждая тряхнуть головой. Только это не помогает ни капли, а лишь усиливает звук её смеха — смеха Лукреции. Ослепительно ярко, как вспышка фонарика, случайная сцена всплывает перед глазами. Она пытается сделать красивое совместное селфи, только вот Дамиано дурачится, словно ребенок, корча рожи; и оказывается за эти шалости заткнутым поцелуем, глубоким, заботливым, трепетным. А потом Лу, смеясь, отрывается, и, просматривая внимательно сделанное фото, говорит, чтоб он поменьше кусал свои чудесные губы. Снимок она выложила в Инстаграм в тот же вечер, подписав простым, но полным нежности «ti amo». А через полгода почти та же фраза красуется под новым постом с другим парнем. Больно? До дрожи.       Он словно ещё пытается доказать ей, что не слабак, когда придумывает этот чёртов план, когда подсылает новоиспечённого друга на неоправданно высокие риски, когда взламывает дверь в чужой номер, проникая так тихо, словно персонаж боевика. Хотя понимает прекрасно, что Лу теперь дела до него нет, но дыру в душе заделать больше нечем, кроме этих отчаянных попыток показать, кого он из себя представляет. И Дамиано прыгает по своему желанию в эту пропасть с обрыва, чувствуя, как в последний момент, когда земля уже в метре от того, чтобы принять на себя окровавленное тело, словно крылья вырастают за спиной — они удерживают едва-едва от смертоносной боли, ибо только прорезались, но всё же спасают.       Роскошь в этом отеле такая же, как в отелях Парижа, Лондона и Стокгольма — Дамиано вместе с родителями объехал всю Европу, и, несмотря на этот богатый опыт, всё ещё не перестает удивляться родному Риму, где на окраинах могут избить до смерти за сотню евро, а в центре города в каждом из десятков номеров отеля висят хрустальные люстры и стоят диваны, сотканные из натуральной кожи. Чемодан ещё не разобран, постель не тронута — мужчина едва въехал, а утром уже улетает в Милан, и конечно, по работе. Давид знает всё: график, расписанный по часам, знатных друзей, идеальную жену с тремя детьми, которые проживают в Неаполе и со своим карьеристом мужем-отцом видятся раз в пару месяцев. Дамиано даже Итана ещё так хорошо не изучил, как этого фальшиво безупречного управленца, которого сегодня они собираются надурачить. От этой мысли он даже приободряется, поспешно доставая из кармана пиджака две портативные крохотные камеры, и закрепляет их в непосредственной близости от кровати, одну — на извилистом металлическом изголовье, другую — около причудливой вазы на подоконнике. Он успевает даже проверить, всё ли работает, а вот уйти так просто не получается. Дамиано слышит оглушающие шаги, явно направляющиеся в сторону этого номера, и сердце не секунду замирает при беглом взгляде на почти полностью сокрытый в вечерних сумерках номер. В его расчёты не входило прятаться прямо здесь, но времени нет. Давид бросается в ванную, и, едва он прикрывает за собой дверь, магнитная карта едва слышно пикает, пропуская внутрь слишком уж быстро вернувшегося постояльца. И, конечно, не его одного.       Они пошли наверх раньше, чем планировалось изначально: слишком уж настойчивыми оказались жилистые руки, то и дело касающиеся рук Итана, и бархатистый голос, отвешивающий комплименты каждые несколько минут. Торкио волновался, очень. Смутная тревога одолевала быстрее, чем успевал подействовать выпитый накануне виски. Это усиливалось по мере отдаления от людного бара — на пятом этаже отеля, где они петляли пару минут, не было вообще никого, словно этот коридор являлся какой-то декорацией к дешёвому хоррору. Свет люстр слепил, тишина угнетала, едва знакомый мужчина рядом, пышущий желанием тебя трахнуть, откровенно пугал. Успел ли Дамиано сделать то, что должен был? Сколько ему осталось продержаться? Итан не знал решительно ничего, поэтому, поддаваясь влажным поцелуям, оставляемым на его губах, и пылким касаниям, расстёгивающим пуговица за пуговицей на нем рубашку, продолжал выполнять то требование, к которому его приучали с детства — быть покорным. Спасибо, мам, хоть где-то твое воспитание пригодилось.       Когда Дамиано рассказывал о плане, то не углублялся в подробности того, что конкретно Итану придется делать наедине с их милым клерком. А вот ему приходится: физически углубляться в чужое горло, невольно тяжко вздыхая, но не от удовольствия, а от того, что отсросшая мужская щетина неприятно впивается в собственные щёки. Вообще-то, у Итана не было большого опыта в поцелуях за эти едва стукнувшие шестнадцать лет — он не красавчик-ловелас, как Дамиано, но его пьяного спутника, вполне годившегося Торкио в отцы, этот факт не волновал. Их тела становятся ещё ближе друг к другу, когда они оказываются на кровати, едва прогнувшейся под резкой тяжестью. Мокрая от пота ладонь зарывается в иссиня-чёрные волосы, пока вторая недвусмысленно скользит ниже, к ширинке ярко-синих джинсов. Здесь сомнения берут верх, но не порывистый, не грубый, не стремительный, а такой, который и заметить то тяжело (Дамиано, сомневающийся в его актерских способностях, выкуси!). Итан поглаживает пальцами чужое запястье, останавливая мягко на полпути, и шепчет в самые губы о том, что он должен привести себя в порядок.       Он залетает в ванную комнату, словно играя в пресловутую «пол — это лава», где роль единственно безопасного места отводится данной комнатке метров двенадцать в площади. Тут же включает самый высокий напор воды в раковине, чтобы заглушал какой-либо звук, а сам берется за телефон в заднем кармане — аллилуйя, что джинсы, в отличие от рубашки, с него пока не стянули. Итан пишет Дамиано капсом паническое «ТЫ ГДЕ?», а в ответ через минуту получает загадочную просьбу приоткрыть шторку ванной. Где-то он уже такое видел. Не нагнетая саспенса, раскрывает её, и видит спокойно себе стоящего там Давида. Наплевав на обстоятельства, Итан готов был запищать от радости, как ребенок, заобнимать его и зацеловать — теперь он хотя бы уверен, что не один находится в этой полной заднице. Но обеспокоенный Дамиано действует на опережение, одним движением закрывая Торкио рот ладонью, чтоб лишнего звука не издал. Буйствующие от ужаса до облегчения нервы не дают сразу прийти в себя, отчего он всё же умудряется прошептать едва разборчиво, несмотря на чужие пальцы на губах:       — Мы в номере, — он ответственно докладывает обстановку, как Дамиано и просил перед самым началом этого длинного вечера, но не особо понимает, почему лицо друга вдруг искажается в беззвучной гримасе смеха.       — Да ладно, а я не заметил! — шипит Давид, бесшумно вылезая из ванны.       Они оба испуганы: как бы Дамиано не хотел острить, а сердце всё равно бьётся так сильно, что удары отдаются не в грудь, а куда-то в область горла. И насколько сильным не было желание по-доброму поязвить над полураздетым Итаном, чьи мокрые губы недавно касались его собственной ладони, моральных сил не было — лишь силы, направленные на то, чтобы исполнить, наконец, задуманное. Это желание стало единогласным: он видел перед собой словно не Торкио, а одно лишь волнение на его месте. Выдавали частое моргание и резко вздымающаяся грудь, а ещё постоянный обеспокоенный взгляд на дверь, хотя та была заперта. Здесь нельзя оставаться надолго — этот факт маячил перед глазами, давя таким тяжёлым камнем на горло, что казалось, будто в этой комнате скоро закончится кислород.       — Ты расставил камеры? — тихо спросил Итан, рассматривая себя в отражении зеркала, в особенности шею — м-да уж, здесь явно останутся омерзительно яркие засосы.       — Да, на изголовье и у вазы. А теперь мне нужно выйти теперь как-то отсюда. Не выдержу твоих стонов, заревную, — Дамиано как-то слишком резко оказался позади Торкио, сверля его насмешливой улыбкой. Задача не шутить явно провалена, слишком уж абсурдной кажется ситуация даже тем, кто её задумал. Давид невольно почесывает затылок, пока обводит задумчивым взглядом комнату, словно помочь им справиться с задачей могло накрахмаленное полотенце или дешёвый гель для душа, перелитый для солидности в красивую баночку. — У тебя есть идеи?       — Возможно.       Итан выходит поспешно, не забывая плеснуть пару капель воды на торс и джинсы для убедительности того, что он правда «приводил себя в порядок». Его спутник уже успел раздеться до одного лишь нижнего белья, что не могло не смущать. Но на лице Торкио — ни капли стеснения, лишь какая-то пугающе широкая улыбка, ослепляющая удовольствием, ею источаемым. Он перенимает инициативу: вместо того, чтобы вновь поддаться, вдруг целует первым, резко, с неприлично громким причмокиванием, таким, что, наверное, слышит даже Дамиано в соседней комнате. В ответ ощущает цепкие руки на своем паху, жаждущие большего; но изворачивается, едва слышно умоляя сыграть в игру. Смех раздается на всю комнату, громкий, самоуверенный, бархатистый, а за ним слышится шутливое согласие, и Итан готов ликовать, но лишь смачно так целует свою жертву в благодарность за верный выбор. Его тёмно-синий деловой галстук играет роль повязки на глаза. Затем — дело техники и изворотливости, то, в чем Торкио чёртов профессионал. Касание здесь, там, скрип кровати, имитация нешуточно чувственных стонов, будто его здесь уже довели до пятого оргазма, и Дамиано выбирается из номера неуслышанным.       Он почти бегом обходит несколько этажей в поисках работников отеля, и, едва переведя дыхание, ловит взглядом мелькнувший в сторону бельевой комнаты силуэт, незамедлительно двигаясь следом. Это оказывается юный парень, по виду которого можно было сказать определенно, что он на этой работе явно не по зову сердца. И Давид, как только тот замечает присутствие постороннего, незамедлительно открывает рот, прежде чем ему посмеют возразить:       — Мне нужна твоя одежда на десять минут, я заплачу! — чуть не кричит он, стараясь при этом не выглядеть очень уж пугающе. И парень в ответ лишь кивает, не особо то вроде интересуясь простым вопросом «а зачем?». Наверное, всё-таки напугал.       Пуговицы едва не слетают с петель, потому что размер ему маловат, а облегающие брюки отвратно-скучного синего цвета на Дамиано выглядят такими короткими, словно он украл их у ученика младших классов. Но это лучше, чем ничего, и теперь Давид быстро собирает отросшие волосы в не очень аккуратный пучок, спешно сбегая по лестнице вниз, на кухню ресторана. Та милая официантка его узнает — и это становится опасным, потому что Дамиано сначала кажется, что она из тех, кто не умеет свой милый язычок держать за зубами. Под её внимательным взглядом он спешно укатывает один из готовых сервировочных столиков с неоткрытым шампанским и нарезкой из фруктов; он точно предназначался кому-то другому, но Дамиано сейчас важнее. Остаётся только надеяться, что в этом отеле зарплата у работников страдает, и деньги могут помочь закрыть глаза на те странности, которые сейчас происходят. Когда невольно в пот бросает от бесконечной беготни, Давид на мгновение чувствует себя настоящим официантом, валящимся с ног от усталости, и внутренне радуется при осознании, что его занятие намного авантюрнее. В конце концов, если их всё же поймают, что здесь можно предъявить, штраф за мелкое хулиганство? Какая жалкая цена той дозы адреналина, которая вырабатывается в крови, пока он настойчиво ломится в тот уже знакомый номер. Его нарочито громкие стуки в дверь невозможно не услышать — это вынуждает напрячься и снова забеспокоиться об Итане, хотя такие тревожные мысли скорее раздражали. Новая череда глухого шума, и на пороге всё-таки оказывается хозяин номера. Точнее, только его голова: щель меж дверью и стеной такая узкая, что не видно решительно ничего. И Дамиано хочет это исправить.       — Добрый вечер! От лица нашего отеля Вам прилагается подарочный презент! Позвольте пронести в номер, — широкая улыбка на лице Дамиано, должно быть, ослепляет, другой причины замешательства их постояльца, естественно, быть больше не может. Так это должно по крайней мере выглядеть для официанта, который в ответ нетерпеливо толкается столиком в дверь, настойчиво намереваясь войти. Мужчина смотрит куда-то вглубь номера с секунду, а после холодно отмечает, намереваясь закрыться от незваного обслуживания:       — Оставьте здесь, — почти удаётся отстоять своё право на личное пространство. Но «почти» не значит для Дамиано ровным счётом ничего. Он притворяется непонятливым и, приговаривая что-то о бесплатных услугах вместе с огромной благодарностью за выбор их элитной гостиницы, врывается в чужой номер с таким упорством, что металлическая посуда на столике шумно громыхает.       А цель этого представления спешно застегивает ремень на брюках, подрываясь с кровати, словно застигнутый врасплох — их рисковый способ, как вытащить отсюда Итана в целостности, срабатывает. Улыбка на лицах обоих едва не проступает, но тут же сменяется актерской растерянностью вперемешку со смятением, когда владелец номера оборачивается. Дамиано отводит нарочито удивлённый взгляд с юного парня (естественно, он видит его впервые!) на солидного мужчину в одном только нижнем белье, явно опешившего от наглости ярого маркетинга и недвусмысленного конфуза. Он не успевает выдумать ни одной здравой отмазки, как вездесущий болтливый официант смеряет укоризненно его глазами, оставляя тот злосчастный сервировочный столик и шепча смущенное «ох, я вам помешал!», словно действительно сожалеет о чужом прерванном единении. Сцена почти немая: едва за быстро сбежавшим Дамиано захлопывается дверь, Итан боязливо, и, кажется, будто даже с некоторой печалью одним лишь выражением лица даёт понять, что быть застуканным в такой небезопасной ситуации — выше его желания спонтанного секса. Пока-пока!       Работяга-клерк раскроет авантюру лишь через несколько дней, когда на электронную почту придёт интересное письмо с видеозаписью его страстных однополых поцелуев с тем длинноволосым мальчишкой и номером карты, намекающим на пополнение счёта на круглую сумму. Традиционные взгляды Италии играют на руку — его жене, детям, друзьям незачем знать о таких видах развлечения. И Итан с Дамиано нагло этим пользуются, не стесняясь ни капли, а лишь с улыбкой деля прибыль пополам. В конце концов, каждый сам отвечает за свои поступки. Торкио арендует новую квартиру, теперь уже в центре города; и не забывает при этом отчислять треть заработной платы своей семье, полной любимых им братьев и сестер — легенда для родителей о заработке в Интернете ещё работает. Что с Дамиано? Он откладывает свою часть на будущее, тут же забывая о материальной награде, потому что перед глазами снова, как чёртово наваждение, стоит план их новой работы.

***

      Вик пыталась перевести свое внимание — на парня из параллельного класса, с которым они вместе ходили на факультатив, и он, вроде как, с ней флиртовал; на игру на гитаре, купленной несколько лет назад и спешно заброшенной; в конце концов, на семью, словно распавшуюся в принципе после смерти матери. Но толку от этого не было. Каждый день лишь продолжалась её тщетная борьба с навязчивыми мыслями, медленно разлагающими моральные установки, которые уже несколько раз нарушались. Это убивало морально. «Слабачка-слабачка-слабачка» твердил голос в голове насмешливо в очередной раз, когда она боялась зайти в магазин, опасаясь, как неконтролируемого огня, вспышки той невыносимой привычки, ставшей уже потребностью. Жизнь в страхе и ужасе от себя становилась невыносимой до тех пор, пока Де Анжелис не послала всё к черту. Шаткие принципы рушились каждый раз при воспоминании о том, единственно ярко впечатавшимся в голову, моменте кражи. И такое значение это событие имело не только морально. Тело реагировало бурно, где бы она не находилась: бросало в жар, щёки краснели, а звон в ушах до того усиливался, что Вик не замечала, каким образом расцарапала руку на уроке химии до алеющих следов или на вечерней прогулке забрела в небезопасный район города. Не было больше сил терпеть такие приступы из раза в раз, словно маньяк, упиваясь фантазиями о запретном.       Тут рядом Томас, такой понимающий, добрый, готовый, без раздумий, пойти на всё ради своей любящей авантюры подружки детства, и простой, классический — она точно видела это в каком-то фильме — метод кражи, позволяющий в полной мере удовлетворить ненасытного зверя внутри. Но для Раджи Вик описывает всё, в целом, как способ повеселиться. Конечно, он соглашается. А какие ещё варианты, если она своей энергетикой сумасшедшей просто не даёт права отказать? Втянутым в это оказывается и их общий друг Лео, по счастливой случайности подрабатывающий в маленьком кафе официантом. Там всё и начинается.       Вик сегодня выглядит чересчур прилежно, с зачесанными в гладкий пучок прядями светло-русых волос и в непривычно аккуратно выглаженной одежде. Томас говорит ей об этом, пока она завязывает ему бабочку на воротнике, за что получает лёгкую оплеуху, ибо бунтарский дух не пропадает из-за аккуратного образа. Часовая езда на мотоцикле Томаса через половину Рима немного сбила спесь с его бодрого настроя, но Викторию, кажется, это вообще не волновало. На её лице читалась такая радость и предвкушение, будто она уже обеспечена счастьем в виде денег на всю жизнь. Ключи, которые накануне у Лео пришлось стащить хитростью, потому что он не настолько сильно хотел влипать в неприятности из-за них, помогли, не привлекая внимания, проникнуть в кафе со служебного входа.       В разгар рабочего дня, полного посетителей, утомление может приводить к рассеянности, а рассеянность — к появлению таких, как Де Анжелис и Раджи. Беготня официантов не сразу выдала их присутствие в неположенном месте. Некоторые не заметили, некоторые значения не придали. Да и когда тут задумаешься хоть о чём-то, когда зал переполнен, а всюду слышатся лишь упреки о недостаточно быстрой работе? Кстати об этом: Вик была наслышана от Грилло о его строгой начальнице, пристально следящей за каждым движением своих подчинённых. Но пока есть хоть крупица времени, Де Анжелис распоряжается ею мастерски. Первой задачей было отыскать, где находится управление видеонаблюдением, конечно, чтобы запихнуть Томаса. Его задротство и любовь к информатике в школе играют на руку, ибо он, как минимум, лучше неё разбирается в технике. Цель, конечно, не взлом Пентагона, но всё же довольно ёмкая — необходимо, во-первых, получить доступ к редактированию записей; во-вторых, удалить то, что для них невыгодно; в-третьих, сделать так, чтобы обо всем вышеперечисленном никто и никогда не догадался. И пока Раджи усиленно пытается делать вид, что вписывается в происходящее, Вик открывает одну за другой двери, выискивая глазами заветный монитор. Наличием такового может похвастаться малюсенькая подсобка, где Томас и скрывается поспешно. Виктория поправляет небольшую прядку волос, выпавшую из прически, и, стараясь привести волнующийся пульс в порядок, двигается в сторону зала.       — Ты ещё кто? — слышится голос за спиной, словно в дешёвом хорроре, который пытается претендовать на пугающих скримеров. Вик уже по одному только голосу понимает, что попала знатно, и включает все свои навыки, полученные во время посещения кружка актерского мастерства, кажется, в пятом или шестом классе.       — Здравствуйте! — восклицает с широкой улыбкой, оборачиваясь в пол оборота, — Я новенькая, устраивалась через синьора Марино, у меня стажировка, — не зря накануне вместо алгебры она учила фамилии всех работников кафе. Она сверлит жизнерадостным взглядом заместительницу директора, вынуждая её проговорить с подозрительностью только краткое «хорошо». Спасибо полной забитости зала, иначе Виктории было бы не избежать строгого допроса и проверки документов.       Она подходит к Лео, стоящему за стойкой, сзади, резко повисая на его плечах, чтобы привлечь внимание. Сказать, что у неё это получается, ничего не сказать — он вздрагивает, отвлекаясь от обслуживания посетителя и, вроде бы, даже пугается настолько возбужденного вида подруги. Глаза горят, меняя свой цвет от обыкновенной голубой лазури на ослепительно сапфировый оттенок; щёки разливаются румянцем от поднявшегося выше нормы давления; с губ не сходит лукавая улыбка. Нуждаются ли её чувства в описании? Здесь примесь сумасшествия сочетается с признаками обсессивно-компульсивного расстройства и той тягой, которую Виктория пока признавать не планирует. Это как наркотик — зрачки её расширяются при одном только виде кассы, которую Лео открывает на минуту, отдавая посетителю сдачу. Она шепчет ему настойчиво о том, чтобы пошел на перекур, а сама встаёт на его место, зорким взглядом оглядывая большое помещение на наличие камер. Одна из них прямо позади неё, направлена точно на денежный ящик, причём — Виктории рассказал об этом Томас — качество этого объектива в несколько раз лучше, чем остальных, приткнутых по углам на кухне и над столиками, чтобы можно было разглядеть любую, даже самую хитрую махинацию. Де Анжелис особенной ловкостью рук не обладала, поэтому единогласным (если таковым его вообще можно назвать, если их всего двое) решением стало просто вырезать этот фрагмент и заменить его на какой-нибудь другой, где ничего не происходило. Вик, конечно, знала, что настолько наглая кража не окажется незамеченной, но сопротивляться своему внутреннему напряжению не могла, большего времени для придумывания нового плана не было. В конце концов, замена видео-дорожки поможет стереть чёткое доказательство факта присутствия здесь Виктории, он останется лишь в голове у придирчивой заместительницы и надёжного Лео.       И ещё теперь, кажется, у одного молодого парня, требующего от неё сварить корретто. Умеет ли она? Да Вик, вообще-то, кофе даже не пьет, не то что свежесваренное эспрессо, не то что с алкоголем — какому извращенцу вообще такое нравится? Поднимает взгляд от кассы, откуда она уже почти взяла деньги, и встречается с пристальным взглядом тёмных карих глаз, внимательно рассматривающих её в ответ словно с немым вопросом, когда его заказ будет выполнен. Бесит. Виктория медлит с секунду, раздумывая, что же делать, и в итоге быстро разворачивается к кофемашине, готовясь проверить свои навыки в качестве баристы. Действует интуитивно: засыпает пару ложек кофе из рядом стоящей банки, и, когда на панели высвечивается нужный индикатор, включает варку, чуть не забыв подставить ниже саму чашку. Глазами рассеянно разыскивает бутылку ликера, злясь постепенно всё больше на этого дурацкого парня, которому взбрело в голову попить в разгар дня это кофейное нечто. Кстати, он снова напоминает о себе — слышится его голос позади, указывающий на местоположение алкоголя, и Вик едва не шипит в ответ «спасибо». Плескает в эспрессо ликёра явно больше, чем, наверное, полагается, но её это как-то не заботит, потому что заказ выполнен.       — Не хочешь спросить паспорт? — насмешливо говорит покупатель в ответ, пока достаёт кошелек, готовясь расплатиться. Де Анжелис уже откровенно раздражена.       — А ты так хочешь его показать? — наигранно улыбается, раскрывая кассу и протягивая сдачу. От денег взгляд отвести становится сложно, убрать свои шальные руки подальше — тем более, и единственное, чего она сейчас желает, чтобы этот идиот убрался ко всем чертям. Но он словно издевается, медленно доставая и протягивая ей в руки паспорт.       — Тебя оштрафуют, если не посмотришь, — она даже глаз на него больше не поднимает, быстро скользя взглядом по строке о дате рождения и где-то на задворках памяти замечая, что он старше неё всего на несколько месяцев. Тогда откуда, блять, столько спеси?       Уходит, боже, он уходит! Пока не подошёл новый посетитель, Вик, уверенная в том, что Томас давно уже добрался до камер, берёт в свои руки почти всю наличку купюрами, засовывая деньги в карман фартука. Сладостное облегчение трогает всё тело, как долгожданный оргазм, дыхание сбивается, голова кружится, вынуждая на мгновение вцепиться в тумбочку. Теперь главным становиться успешно отсюда сбежать. Де Анжелис торопливо идёт к подсобке, чтобы предупредить Томаса о том, что можно уходить. И снова сталкивается с заместительницей. Чёртово дежавю.       — Стой, я как раз тебя ищу! Я звонила Марино, он говорит, что никого не нанимал. Покажи мне свои документы, — строгий голос вынуждает Де Анжелис вздрогнуть, прикусив нижнюю губу. Вопрос «что делать?» сегодня явно становится самым частоиспользуемым — плана Б у них не существовало.       — Сейчас, я их оставила там, — указывает рукой в сторону подсобки, медленно шагая туда и стараясь говорить громче, чтобы Раджи готовился. Под настороженным взглядом директора Вик раскрывает дверь наполовину, не давая ей увидеть, что происходит внутри, а затем пересекается широко раскрытыми глазами с Томасом, одним взглядом ему говоря о том, что им пора уходить.       Всё происходит так быстро, что описанию почти не поддается. Раджи, несмотря на надежды Виктории, оказался глуховат, а поэтому не готов к молниеносному побегу и только неспеша собирал свои вещи, когда дверь распахнулась, впуская яркий свет и подругу с побледневшим от страха лицом. Она сорвалась с места первая, бегом поворачивая в сторону служебного входа, едва сдержав крик, рвущийся из груди наружу — даже когда мама была жива, никогда ей не было так страшно попасться за кражей, слишком уж много и серьёзно они сейчас накосячили. Томас едва не забыл флешку с оригинальной записью, схватив её в последний момент. Выбегая из подсобки, он столкнулся лоб в лоб с заместительницей, шокированной от происходящего и явно не ожидавшей того, что у этой девчонки есть пособник. Раджи своим телом едва не уронил её на пол — как истинный джентльмен, даже извиниться успел, прежде чем помчаться вслед за Викторией. Когда цепкая ладонь схватила его за завязку фартука уже на выходе, пришлось извернуться, скинув ненужную тряпку. Глаза расширились от удивления, потому что слух уловил шум мотора собственного мотоцикла. В следующую секунду Томас увидел, что Де Анжелис самоуверенно сидит у руля его байка, готовая поехать в любой момент. Видимо, тот факт, что водительских прав у неё не было, Вик не остановил. Он успел лишь перекинуть ногу через сидение, как мотор взревел с новой, пугающей силой, и они понеслись по резким поворотам улиц Рима. Томас с мыслью о том, как бы им не разбиться вдребезги с навыками вождения подруги, Виктория — едва не крича на весь город от радости. Пусть ей придется осветлить волосы и отстричь чёлку, а Раджи кардинального сменить стиль, они ни о чём не жалеют.

***

      Викторию сначала не мучили угрызения совести. Да, по ночам спалось спокойно, учеба в выпускном классе продолжалась, и в целом жизнь шла точно так же, как раньше, словно это не она на прошедших выходных вместе с другом ограбила популярное городское кафе, о чем уже несколько дней трезвонят все местные СМИ. Это даже порядком забавно — видеть, как одноклассники строят тупые конспирологические теории, а отец возмущается халатности полиции, которая не может «поймать наконец этих придурков». Де Анжелис только улыбается ему в ответ, когда самостоятельно отстригает себе челку и в ответ от папы слышит холодное замечание о том, что раньше было лучше. Он правда не может уловить связь? Для Вик загадка этих мистических грабителей выглядит так очевидно, что даже обидно немного становится, когда полиция не приходит ни к ней, ни к Томасу ни на первый день, ни на второй, ни спустя неделю. Жгучая смесь эмоций смешивалась в единую кляксу постепенно, словно кисточку намочить забыли, но всё крутят, крутят, крутят её на одном и том же месте, пока мерзкий болотно-коричневый цвет не застынет на полотне до конца, а сама кисточка не полезет волокнами, какой бы качественной она не была. Первичная радость быстро оказалась ложной.       Де Анжелис постепенно разрывалась. Постоянный страх, тягучая тревога, тоска по матери — которая накрывала уже не только дома, в окружении до боли знакомых вещей, которые выводили из-под корки воспоминание за воспоминанием, но и в любой, даже самый неподходящий момент — неприметно стали такими же близкими её друзьями, как Томас. Ему она кстати отдала почти всю сумму украденных денег, оставив себе лишь на карманные расходы — однажды утром почему-то было решено, что хранить их у себя небезопасно. На вопросы Раджи о своем самочувствии Вик отвечала шаблонное «я в порядке» и не знала, верит ли сама себе. Внутренние противоречия переросли в угрозу извне, отчего постепенно стало неизвестно, а где безопаснее: остаться дома, наедине с навязчивыми мыслями, или попытаться продолжить существовать в вечно активном обществе, не чувствуя при этом ничего? Она словно потерялась, перестав осознавать, что реальность, а что выдумка, погрузилась в укоры самой себя, в иллюзию живой мамы, хотя давно всем сказала, что смерть её приняла и прожила — какие бредни. Поэтому, наверное, вместо того, чтобы в панике звонить в полицию при виде двух незнакомых парней у себя дома, Виктория только тяжело вздохнула.       Но перевернём немного историю.       Пару недель назад Итан готовился ужинать, пытаясь найти на Ютубе интересное видео для трапезы, как ему в квартиру громко и настойчиво постучали. Да не просто постучали, а долбили беспрерывно так знатно, что ещё немного, и стены бы затряслись. Первой, естественной мыслью было тревожное «полиция!», отчего Торкио ринулся к входной двери незамедлительно. При виде Дамиано в глазке он даже в первую секунду облегчённо вздохнул, но после того, как отпер другу, снова напрягся, ибо тот влетел с такой многозначной физиономией, которую трудно было описать. Минут пять ушло на убеждение Давида помыть руки, сесть за стол, и рассказать всё последовательно, поэтому Итан, в начале повествования, если честно, увлечён был тем, чтобы подогреть свой остывший ужин. Но по мере хода истории Торкио и сам остался в недоумении — да как Дамиано вообще умудряется попадать в подобное?       Любимое кафе Давида, где продают «самый вкусный кофе во всем Риме» находилось не в его районе, отчего каждый поход туда отмечался как особенное событие дня. В тот паршивый четверг всё шло наперекосяк: ссора со вспыльчивым отцом хоть и не была исключительной, но настроение испортила конкретно, добавить туда износившийся тормозной диск у машины и явное хамство со стороны работника сервиса — получается взрывное недовольное комбо под именем Дамиано Давид. Встреча с неопытной бариста в любимом кафе, которая словно впервые кофемашиной воспользовалась при его обслуживании, добила его конкретно. Добила, выбесила и заинтересовала, чертовка, слишком уж подозрительно выглядела, чересчур странно себя вела. Казалось бы, всего лишь неопытная новенькая, наверняка же лишь нервничает, подумаешь… Но Дамиано сам не замечает, как садится за столик поодаль, взгляда своего от неё не отводя, и только лишь слегка жмурится, когда пробует на вкус своё корретто — да, с ликером правда перебор. Замечает с удивлением, как разгораются девичьи щёки, когда она задерживается на кассе, но не спешит с выводами: ему мешает подумать либо блеск лукавых голубых глаз, либо пряди светлых волос, выпавшие из некогда аккуратной прически. Она увлечена чем-то настолько, что не замечает ни нового посетителя, быстро уходя в сторону служебных помещений, ни тем более, того факта, что за ней прошлые минуты пристально наблюдали.       Давид внутренне готов воскликнуть «бинго!», потому что интуиция его не обманывает — подвох здесь был. Это подтверждается немного позже, когда сотрудники кафе начинают суетиться, и кто-то, со словами о полиции, быстро хватается за телефон. Пазлы в голове продолжают складываться в единую картину, вызывая инстинктивную улыбку на губах. Дамиано неторопливо делает последний глоток самого худшего корретто в своей жизни, оставляя пустую чашку на столике, и удаляется под общую панику, никем незамеченный.       Она не выходила из головы — наглая, самоуверенная, слишком юная и слишком неопытная. Однако же, после ежедневного обновления городских новостей, ему становится понятно, что поймать её (и её друга, да, точно, там же ещё друг был!) не смогут, а дело скоро окажется совсем заброшенным, только убытки той кафешке никто не компенсирует. Нет, у Дамиано не было синдрома Робин Гуда, плевал он на пострадавших. Зацепила неординарная бесбашенность, которая неуловимо, едва ощутимо приковала все мысли к этой незнакомке. Осознание же себя почти единственным толковым свидетелем, который в корне мог поменять исход её нелепого, пусть и почти успешного ограбления, стоит лишь ему пойти в ближайший участок, порядком забавило. И становилось поводом познакомиться поближе.       С таким рассказом он пришел к Итану, едва не захлёбываясь от собственных эмоций. Это была не просьба о помощи, потому что единственное, что Торкио, пожалуй, на все сто процентов понял за время знакомства с Дамиано, так это то, что если Давид рассказывает подобное, решено уже всё заранее за них двоих. Да, это была не просьба помощи, а поставленная перед обоими цель — найти её. Дамиано предложил обставить всё, как неожиданный шантаж; напугать, пригрозить, получить долю от украденной суммы. От Итана же лишь требовалось организовать поиски юных воришек. Отказ здесь не принимался, но, в конце концов, авантюра эта не противозаконная. Тогда почему нет?       — Виктория, — голос в сумерках протянул её имя так задумчиво, так ласково, словно они знакомы тысячу лет, и от этого Де Анжелис невольно вздрогнула, хотя присутствия чужого изначально не испугалась.       Она быстро включила свет в своей комнате, запирая на всякий случай дверь: хотя отец никогда не заходил к ней без предупреждения, в доме он все же сейчас находился, а чужие голоса ему слышать было явно необязательно. Первым в глаза бросился неизвестный парень с длинными, иссиня-чёрными волосами. Он стоял напряжённо, облокотившись о подоконник, словно собирался уйти в любой момент, и смотрел в ответ на неё молча, изучающе, будто даже смущался своего вторжения на территорию её собственности. Затем взгляд направился на другого, противоположного первому, который, не разувшись, валялся на её прежде аккуратно заправленной кровати, перебирая в руках одну из множества подушек у изголовья. И вот его-то лицо показалось смутно знакомым. Ну, сложно такое забыть, смазливое, вредное будто до невозможности. Однако он не злил откровенно сильно, как в первую встречу, да и вообще эмоций сильных не вызывал. Сейчас это был не просто мешающий объект, а человек, и не та плоская однотипная фигура плохого парня, который, по канонам американских сериалов про подростков должен её затравить, но тот, кто видел самый рискованный, самый личный, несмотря на общественную опасность, поступок в жизни. Именно про него речь пойдет, именно поэтому боится Вик сейчас не незнакомых людей, а самого этого неприятного диалога, который она боялась заводить даже с Томасом, даже с самой собой.       — А ты… Даниэль? Дарио? Давид? Не могу вспомнить, — показательно хмурит брови, желая не показывать своей сконфуженности, и это его даже умиляет. Вик выглядит бледнее, чем в первую их встречу, но пока он списывает это на их неожиданный визит.       — Дамиано Давид. А это Итан, — вальяжно указывает рукой в сторону друга, который вежливо кивает. Словно они, блять, не грабители, а собравшиеся в ратуше депутаты. — Думаю, ты догадываешься, зачем мы сюда пришли.       — За кофе? Если нет, то я понятия не имею, — пытается шутить, но выходит откровенно безобразно. А Дамиано взгляда от неё не отводит: и это откровенно смущает Итана и интересует в то же время саму Вик, которая в гляделках проигрывать не собирается. Страх отступает, когда она заглядывает внимательно в карие глаза, пусть меж ними целых два метра.       — Кстати, корретто вышел дерьмовый! Но мы здесь не поэтому, — улыбка его слепит, однако даже Торкио, молча наблюдающий за происходящим, не понимает, искренняя ли она. Зато понимает, к чему Дамиано подводит, не желая, по видимому, долго церемониться с этой горделивой девчонкой. — У меня есть доказательства, что ты на прошлых выходных вместе со своим другом обчистила всю кассу в моем любимом кафе! Это несправедливо.       — И ты… Вы, прости, Итан! — Де Анжелис кинула беглый взгляд на него, с усмешкой извиняясь, а сама подошла ближе к кровати, где продолжал лежать Дамиано, — Вы, как истинные джентльмены, пришли восстановить справедливость? Почему же сразу не позвонили в полицию? Или.? — какая же позитивная встреча: у Вик улыбка с лица не сходит, когда она наклоняется всё ближе и ближе к этому чертовому незнакомцу, так, что начинает чувствоваться едва уловимый аромат его парфюма.       — Или есть что-то поинтереснее, — Дамиано резко поднимается с места, ловя себя на мысли, что слишком задумался, глядя на неё.       Его переполняет раздражение, которое закипает в крови уже несколько минут после их встречи. Это она должна быть загнана в угол, но по какой-то причине ощущает себя загнанным сам Дамиано. Хочется вылить свою злость на Викторию, потому что желание впервые отступиться от своего плана начинает пересиливать, а причина — она; хочется вылить злость на Итана, который покорно согласился помочь другу, не подозревая, что за этим решением будут стоять глобальные изменения. Дамиано стоит спиной к ним и быстро сжимает кулаки, прикусывает губы, чтобы слабости своей не выдать, чтобы здесь никто не догадался, что характер его мягче, чем хочется показать восемнадцатилетнему парню. Впрочем, к чёрту. Спонтанные решения — самые искренние, так кто здесь будет сомневаться в его намерениях?       — Я… — начинает он торопливо, оборачиваясь к Де Анжелис, но прерывается Итаном.       — Мы, — выделяет тот, закатывая глаза.       — Мы хотим, чтобы вы работали с нами, — прямо продолжает Давид, словно так и было задумано. Торкио уже хочет вмешаться — какого дьявола, блять, он делает, они это не обсуждали! — но замолкает, едва открыв рот, потому что слышится девичий смех. Такой громкий, несдержанный, что даже отец на первом этаже услышал бы, но её, видимо, это не волнует. Дамиано хмурится, ошарашенный такой реакцией.       А что ей ответить? Вик хотела бы поставить Дамиано на свое место и спросить, что сказал он, если бы пришел с урока алгебры домой, а к нему ворвались незнакомцы и потребовали погрузиться с головой за грань закона, где уволиться по собственному желанию, отмыться от грязи, которую ты натворишь — невозможно. Но ему никогда не побывать в её теле, не понять её эмоций, пережитых ею в то мгновение урагана чувств, отчего оставалось только смотреть с недоумением, пока перед ним юная девчонка пытается не расплакаться. Не от страха, не от радости, а от безвыходности своего положения, в которое она вогнала себя сама. Ещё хуже: осознавать это.       — Ты со своим другом в розыске, Виктория, — когда Дамиано добавляет это, она поднимает на него взгляд, полный такой необъяснимой силы, что дыхание невольно замирает.       — А ты меня на слабо берешь?