6. Точка невозврата.

Андрей сначала выглядит немного растерянно нашим тёплым приёмом, но быстро приходит в себя. И вот мы пробиваемся в середину толпы под гомон пацанов. — Ну рассказывай! — начинаю я диалог. Андрюха затылок чешет. — Да что рассказывать? На учёт поставили. Отмечаться ходить надо теперь, — немного расстроенно говорит он. — А я говорил, плюнь ты на него. Нет же, мы же само благородие, — возмущается Марат, идя по другую сторону от меня. Зима, кажется, идёт где-то позади. Силой заставляю себя не оглядываться. Посмотрим, кто кого перединамит. Я что, бегать за ним должна что ли? Не тут-то было. Эти мысли быстро выбивают из головы красочные рассказы Марата про приключения в Москве. Парни действительно повеселились от души. Даже фотографий наделали. Обещают показать. На это обещание я радостно треплю Андрея по волосам, шапку сбивая. — Шевелюра твоя, конечно… — начинает возмущаться Марат, — О, пошли. Из толпы нас вытягивает и рукой взмах делает на прощание. Куда ведёт нас, понятия не имею. Через пару домов заводит в помещение, которое оказывается парикмахерской. Мне тоже как раз подстричься не помешало бы. Заросла немного. Пока мы с Андреем восседали перед зеркалом, заскучавший Марат с аппаратом каким-то играется, на что женщина лишь возмущаться начинает. Пять минут и мы красавцы. Встаём довольные, головешку потираем. Нам сумму озвучивают, а Маратка как всегда: — Да он же так и пришёл. Тверди, — и белобрысый подтверждает, бред какой-то несёт про то, что с детства не растут. Мадам возмущаться начинает, чертями называет. Ой, зря это вы, милочка. Маратик у нас парень буйный. Вот и сейчас терпеть оскорбления не собирался, из себя выходит да на женщину кидается. Мы его еле как удерживаем, но тот хватает что-то, я даже заметить не успела. Юркий, зараза. Этот неопознанный объект в полет отправляется, и чётко в зеркало. И опять мы бежим. Ну, как? Ребята бегут, а я сзади плетусь. Все равно не гонится никто, а бежим мы, видимо, чисто ради приличия. — С волосами тебе больше идёт, — говорю я Андрею, пока мы по лестнице поднимаемся. Марат только лицо на это кривит. Вглубь квартиры убегает, оставляя нас на пороге. Воду приносит. Я об этом мечтала с самой парикмахерской. Пока мы пьём, придирчиво белобрысого рассматривает. — Чушпан чушпаном. Прикид этот сраный, — снова куда-то в комнату уходит. — Когда у тебя день рождения? — Двадцать второго апреля. Как у Ленина, — гордо так заявляет, как будто это ему что-то даёт. Марат хмыкает, что через две месяца только. Комок чего-то чёрного приносит, мастерка оказывается. Андрей вернуть пытается, мини-гопник злится, мол, подарок. — Дают — бери, бьют — отбери, — вношу свою лепту, Марату фраза понравилась, Андрею же не очень, но подгон принимает. Наш новый стилист теперь шапкой недоволен. Срывает её и хватает с полки нечто непонятное. Как вообще можно додуматься сотворить это? Шапка с козырьком от кепки. Звучит нормально, но выглядит как смесь бульдога с носорогом. На Андрея цепляет. — А ну покрутись, — и тот крутится, — Жених, — заключает довольный Марат. Ощущается это как когда с мамой по магазинам походил и теперь все, что вы там накупили, бате показываете. Вопреки закону «новое не надевай — испачкаешь», Андрей мастерку примеряет сразу и в ней же выходит. — Куда мы сейчас путь держим? — интересуюсь я, а парни переглядываются. — Воскресенье же. К ДК, — в днях недели я уже вообще запуталась. Как школу пропускать начала, так за этим следить и перестала. Ну а смысл, зачем мне держать в голове числа лишние? Вот что мне даст знание, какой сегодня день? Ничего существенного. Значит, и помнить это необязательно. За компанию ребят до пункта назначения провожаю. Маратка прям рвётся туда. Ну конечно, он же уверен, что Айгуль придет на собрание, про которое он наплел. И вот уже мы возле баннеров стоим. Нервничают парни, у обоих сегодня планы. А я одинокий одиночка. — Айгуль если придет, а она по любому придет — потеряйтесь. Поняли? — закуривает и смотрит за мою спину. — Опа, инспекторша. За куртку меня хватает и за баннеры уволакивает. Мы на разворачивающиеся события смотрим, притихнув. Она с Андреем переговаривается, и в ДК они вместе заходят. — Нихрена, инспекторшу закадрил, — у Марата это такого восторга не вызывает. Нервничает, что лишнего ей сказанет. Мы взглядом их провожаем, докуриваем. А Айгуль все нет. — Да не придет она. Сходи сам к ней, — предлагаю ему. Он мнется немного, но кивает, соглашаясь с моей идеей. Всех на свиданки проводила, Ларисочка Гузеева отдыхает. А сама теперь стою. Ну круто, мне бы кто устроил. А это идея, если гора не идёт к Магомеду, то Магомед идёт к горе. Я не Магомед и Зиму горой назвать сложно. Где у нас универсамовские чаще всего ошиваются? В качалке. Туда путь и держим. В помещении оказывается довольно людно. Кто-то занимается, кто-то просто сидит и болтает. В конце слегка приоткрыта дверь комнаты, где тоже кто-то сидит. Там в основном Кащей со своей свитой сидит обычно, как мне рассказывали. Познакомиться с ним лично я ещё не успела. — О, Малой, дуй к нам. — кричит Турбо из-за ринга, поэтому его я и не заметила сразу. А с каких пор у меня кличка появилась? Я что-то этот момент пропустила. Ну раз позвал, то дую к нему. А где Турбо, там и Зима соответственно. Он моему появлению не так рад. — Здарова, — жму руки всем, кто по пути встречается, даже если не общаемся, так принято. — А когда ко мне уже «Малой» прицепиться успело? — задаю интересующий вопрос, попутно и им руки пожимая. — Да Зима пару раз, когда тебя упоминал, так назвал. Я даже не понял сначала, что про тебя это. Зим, че Малой-то? — названному моя компания особого удовольствия сейчас не доставляла. Что вдруг между нами изменилось? — Хрен его, Малой и Малой, — на диалог явно не настроен был. Я даже уйти думаю, чтобы не отягощать его своим присутствием, но Турбо опережает меня. По скамейке хлопает, предлагая присесть. Они ведут какой-то увлеченный диалог о чем-то своём. Я в него не встряю, что замечает жвачка. — А чего ты вообще тут? Я думал, ты с пацанами бегаешь, ушёл же с ними. — Да я купидоном на пол ставки подрабатываю, на свиданки спровадил, а сам вот. Один, — руки сгибаю и машу на манер крылышек. Турбо смеётся, но затихает быстро. Пальцами, видимо от нервов, хрустит, перед тем как спросить. — Так это, Марина ж есть, — вот чего ты так занервничал. Ну поехали, я же помочь обещала. — Дак говорил же, дружим просто. К тому же ей больше кучерявые нравятся, — и смотрю выразительно так. Тот вроде намёк понимает. Краснеет, по-моему, даже. Мимика у него классная. Улыбка эта до ушей. Харизматичный парень. Надеюсь всё у них сложится. Он её точно в обиду не даст никому, будет спокойно ходить, не боятся никого. — А тебе девчонки какие нравятся? — решает продолжить любовную тему. Я бровь выгибаю, нет, серьезно? Девчонок обсуждать будем? — Ну, блондинки там, брюнетки? — он думает, что я не поняла, походу. Ну как сказать? Высокие такие, лысые, картавые, любители кулаками помахать и покурить. Зима, в общем. Который после вопроса оживился как-то, из-за Турбо выглянул и ответа ждёт. Я на него взгляд кидаю, а тот отводит сразу, но снова возвращает. Кажется, я слишком сильно этим палюсь, если не перед Валерой, то перед Зимой точно. — Разные нравятся, не во внешности дело. Пусть хоть лысая будет, главное, чтобы мы сошлись характером, принципами и так далее, — Зима неосознанно по своей голове проводит, а Турбо говорит, что с лысиной я прям загнул. Так и сидим, тему эту дальше раскручиваем, пока Турбо не позвали подстраховать кого-то. Мы с Зимой сидеть остались. Тишина такая неуютная повисла. Мент родился. Ментов нам и так достаточно, поэтому нарушить её решаю. — Че происходит? — решаю не церемониться и в лоб вопрос задать, знаю, что поймёт, о чем я. — А че происходит? — решает, видимо, дурачка включить, по глазам ведь вижу, что понял. — Не притворяйся, ты ж спецом избегаешь меня. Как я не подойду, так глаза в пол и ни бе ни ме, — он замолчал надолго, ответ обдумывая. — Зачем эта фраза про лысых была? — думал-думал, а на вопрос так и не ответил. — Я тебе девчонка что-ли? — А кто про тебя говорил вообще? Я на вопрос Турбо ответил, что похер мне на волосы, — вот зачем я весь этот разговор затеяла? Может, так наоборот лучше было бы? Ну проигнорил бы меня, я б сама со временем остыла и нет проблем. Но черт меня за язык дёрнул. — Думаешь, не вижу, как ты смотришь на меня? — я еле сдержала себя, чтобы просто не сбежать. Прямо сейчас просто встать и выбежать из этого чёртова подвала и Казани в целом. Найду свою ещё маленькую мать и воспитаю нормальным человеком, чтобы она родила меня и все было прекрасно, а не вот это вот все. Что я там говорила? Лучшая защита — это нападение. — В чужом глазу, как говорится. А сам-то? Не думал, что твоё «особое отношение» так заметно? Ход был рисковый, даже слишком. Я ведь и сама на это внимание обратила только после слов Маринки, а это такая себе гарантия. Но Зима молчал. Смотрит в пол, как будто ему от туда кто-то правильный ответ подсказывает. Молчание затягивается. Можно ли это назвать признанием? Мы ведь выпалили друг другу обвинения, и никто их не опровергнул. От этого башню рвёт. — Ты поэтому решил отдалиться? Поздно уже, — если уж говорим начистоту, то нужно продолжать. Нельзя это оставить просто висеть между нами. — А че ты предлагаешь? Давай возьмёмся за ручки и скажем: «пацаны, гляньте прикол», чтобы нас отпиздили всем универсамом по очереди и палки в жопы повставляли. Так? — Зима закипал, ему этот диалог удовольствия не доставлял, как и мне, собственно. А ведь и правда. Что делать? Если бы я просто была парнем — это ещё пол беды. Но я то ещё и девушка. Это вообще разрыв шаблонов. Чувствовала себя до ужаса виноватой. Я просто появилась тут и возможно разрушила чей-то внутренний мир. Я буквально перевернула его устои, принципы, мировоззрение на сто восемьдесят градусов и сижу тут такая. Несмотря на все это, мне безумно хотелось его коснуться. Просто коснуться, чтобы показать, что он не один с этой проблемой, что он не виноват в своих чувствах. Его рука, в кулак сжатая, на скамейке лежит, и я аккуратно двигаю к ней свою. За рингом, на котором сейчас никого нет, нас, в принципе, видно плохо, а это движение уж тем более. Зима следит за моей рукой, но свою не отодвигает. Наоборот, кулак разжимает и позволяет моим пальцам его обвить. Предложение выйти за ручки к толпе теперь вызывает во мне смешок, но какой-то нервный. Я смотрю только на наши руки, но ощущаю его взгляд на мне. Его пальцы холодные, несмотря не тепло в помещении. — Мне жаль, что так получилось, — шепчу я, звучит как извинение. Это оно и было, наверное. — Ты не виноват. Никто не мог знать, — также шёпотом говорит он. Pov Зима Мы, как обычно, с Турбо в зале сидим. Он мне что-то про девчонку лепечет. Как я понял, это та, которой мы с Женьком помогали. Женя. Опять он, этот малый, появившийся в моей жизни, и просто перевернувший её. И вот опять он здесь. Заходит и по сторонам оглядывается, знакомые лица ищет. Турбо ему помогает в этом. Я весь сжимаюсь, кажется, пытаясь просто растворится в воздухе. Чтобы не контактировать с ним, ведь с каждым его словом мне все сложнее держаться. Хочется откинуть эту идею с игнорированием и просто продолжить хотя бы общаться. Спрашивает о том, когда он «малым» успел стать. А Турбо и рассказывает, с потрохами меня сдавая. Я и правда толком не знаю, почему именно так. Просто он, несмотря на то, что довольно высокий, все равно ниже меня и щупленький такой. Но маленький да удаленький. Да и че тут думать, действительно Малой и Малой. Турбо про Марину вспоминает, тут уже я прислушиваюсь, зачем не знаю. Он ведь сам мне говорил, что нет ничего между ними. И вообще, меня это волновать не должно. Но волнует. Когда речь заходит о его вкусе на девушек, я даже из-за Турбо выглядываю. Говорит, что все равно, хоть лысая пусть будет. А мне приятно. Не хочется это признавать, но меня и правда это успокаивает. Когда Валеру зовут, то мы вдвоём остаёмся. Молчим. Хочется забить на все и просто общаться как ни в чем не бывало. Но так уже не получится. И он это подтверждает вопросом своим. — А че происходит? — вторю ему я, но сам прекрасно понимаю, о чем он. В чем меня и упрекают. — Не притворяйся, ты ж спецом избегаешь меня. Как я не подойду, так глаза в пол и ни бе ни ме. А что мне ответить? Да, я специально бегаю от тебя, потому что, кажется, я педик. Заебись. Понимаю, что он и сам что-то подобное испытывает, но только от этого ситуация усложняется только. Мы оба с этим справится не можем, а он только обстановку накаляет. — Зачем эта фраза про лысых была? — задаю интересующий меня вопрос. — Я тебе девчонка что ли? — самого злость непонятная берет. Дураком меня выставляет, мол, я тут вообще не причём. А зачем же переглядки эти были тогда? Я что, совсем тупой что-ли? Или может у меня крыша едет натурально. Да я же вижу, все вижу. И как реагирует он на меня, как другим рядом становится. — Думаешь, не вижу, как ты смотришь на меня? — кажется, в точку попадаю. Женя глазами бегает, пальцы заламывает. Явно сам жалеет, что заговорил со мной. А я жалею, что вообще тогда помочь подошёл, но даже если бы была возможность все переиграть, поступил бы также. Оживляется резко и сам подобную претензию кидает. Я и не думал, что это так заметно. Открыто старался не смотреть даже. Может, это и сдало меня, слишком резко отворачивался. Да что уж думать теперь? Сейчас можно было бы просто в черепушку прописать ему, предъяву кинуть, мол, косвенно пидором назвал. И нет проблемы. Но не могу я так. Неправильно это. И отрицать поздно уже, слишком долго молчу. — Ты поэтому решил отдалиться? Поздно уже, — все не унимается он. А что я мог сделать? Что вообще в таких ситуациях делают? Если это девушка с парнем, то отношения начинают, любовь-морковь и все дела. Но это не наш случай, не получится у нас так. Всю жизнь по углам шкериться? Тоже бред. — А че ты предлагаешь? Давай возьмёмся за ручки и скажем: «пацаны, гляньте прикол», чтобы нас отпиздили всем универсамом по очереди и палки в жопы повставляли. Так? — кажется, слишком резко получается. Кулаки сжимаю в попытке успокоиться. И слишком открыто звучит это. Я сейчас, по сути, в слух признал то, что между нами происходит. Признал, что это есть, и я чувствую к нему то, что не должен. Это оказалось одновременно и легче, и тяжелее, чем я думал. Легче, потому что сказал я это, даже не задумываясь, просто выпалил, что есть. И даже кулаком в лицо не получил. А тяжелее, потому что проблемы это не решает. Нормальная пара после этого действительно взялась бы за ручки, обнялись бы, может, поцеловались. А мы? Мы продолжаем сидеть в тишине. Шевеление со стороны Жени замечаю. Он осторожно рукой тянется к моей. Выть хочется. Нужно отдернуть, в карман сунуть, встать и уйти, в конце концов. Но я сижу, наоборот расслабляя кисть. Он так осторожно, только пальцы мои обхватывает, своим большим пальцем поглаживая. Я на лицо его смотрю, а оно такую вселенскую печаль излучает, на руки наши смотрит, а я сделать ничего не могу. Чтобы он сейчас не сделал, оттолкнуть бы не посмел. Но он больше ничего не делает. Только шепчет, что жаль ему. А разве кто-то знал, что так будет? Никто даже предположить не мог, чем это обернётся. Тут нет ни правых, ни виноватых, о чем и говорю ему. Это всё кажется до безумия личным и интимным. Весь этот разговор, это невинное касание и даже повисшее молчание. Но и оно прерывается хлопком входной двери. От резкого звука мы одергиваем руки. И все, как будто дымка царившей между нами атмосферы рассеивается. Марат забегает, спрашивая, не опоздал ли он. А из каморки своей Кащей выходит. Pov Женя — Нет, дорогой, ты как раз вовремя, — хрипит мужчина. Я, ведомая любопытством, выхожу из своего укрытия. Маратка улыбается и снова здоровается. А я на мужика этого взгляд кидаю. Высокий, лет тридцать, наверное. В длинном кожаном плаще, явно видавшем виды — потертый на плечах и рукавах. Но это не портит образа. Шапка меховая. Все это показывает, что деньги имеются. Держится ровно, улыбается, но улыбка кажется обманчиво доброй. Несмотря на неё, хорошим человеком он вот вообще не кажется. — Не думал, что ты тут. Мы на дельце собираемся, — посвящает меня. — А тебя я не знаю ещё. Дуй сюдой, кто там к нам ещё пришился. И я выхожу. Непонятно почему, но он вызывает у меня непонятное чувство тревоги. Как будто это тот человек от которого не знаешь, чего ожидать. — Жека. Малой, — представляюсь и вместе с этим принимаю новую кличку, кидая взгляд на своего крестника. — Реально щупленький какой. Ну ниче, поднатягаем тебя. Да, пацаны? — и ему отвечают, что конечно, куда я денусь. — Кащей. С нами пойдёшь. Чего он так решил, не знаю. Но и отказываться не собираюсь, мало ли что он сделать может. Лишние тумаки мне не нужны. Поэтому выдвигаюсь за Кащеем с парочкой других пацанов и Мараткой. Зима провожает меня взглядом, но ничего не говорит. Самое хреновое, что при старших даже не покурить. Идёшь себе по заснеженным ночным улицам, рука привычно залазит в карман, но вот хрен тебе. В моем мире с этим проще. Старший, младший — вообще все равно. Стоишь себе, куришь спокойно, только в другую сторону от человека выдыхай, некультурно в лицо дымить. Мы так с преподавателями спокойно на перекур бегали, слово никто не скажет. А тут нет. Свои правила и законы. Видимо, в назначенном месте встречаем группу людей. Тучный дедок, дама в меховой шапке и ещё пара человек. Кащей подходит к ним первый и лучезарно улыбается. — Ну что, господа актёры и дамы актрисы, готовы к нашему спектаклю? — люди отвечают невпопад, но все утвердительно. — Тогда чего стоим? Шоу начинается. Старший кладёт дощечку и стаканчики ставит. Стишки начинает зазывные начитывать. А как уверенно-то, с задором. Харизма так и прёт из него, глаза горят и руки мастерски стаканчики крутить начинает. Марат вперёд выходит и поиграть вызывается. Выигрывает. Актёры незаметно сливаются с толпой и подначивают, создают оживленность. Сквозь толпу женщина протискивается, сыграть вызывается, Марат ей что-то шептать пытается, но его отгоняют быстро. Та сто рублей тянет. Большие деньги на то время. Наверное, только получила зарплату. Кащей шарик незаметно убирает и крутит. Вот же ловкий, фокусник. А Марат места себе не находит, носится туда-сюда. Выкрикивает, что это мамка нашего, из универсама. — Чья? — нервно спрашиваю я. — Да Пальто. Черт. Нельзя его так подставлять. Та уже, пока мы носились, успела шапку проиграть и уже собиралась снять пальто. Шапку Кащей магическим образом запихнул за плащ так, что этого даже не видно. Говорю же — фокусник. Он же не такой? Он же даст ей выиграть, правильно? Оставить женщину зимой раздетую, даже если это не мать кого-то из своих — низко. Но узнать этого я не успеваю. Марат шухерит. Все подскакивают, наутек пускаются, а толпа озирается по сторонам и нас провожает взглядом и недовольными криками. Оглянувшись, замечаю растерянный взгляд мамы Андрея, кажется, она ещё не совсем поняла, что произошло. Мы стоим за гаражами неподалёку. Бегущий Кащей выглядит довольно комично. Криминальный авторитет бежит, придерживая одной рукой шапку, а второй размахивает для баланса, чтобы не упасть на скользком асфальте. Но мой внутренний смех утихает, когда подходит наш актёрский состав подтянулся и сообщил, что никаких ментов не было. Дедок, посмеиваясь, шутил, мол, тренирует нас пацан. Кащею было не до веселья. Стоит хмурый весь. Возмущается, мол, что он, нелюдь какой-то, женщину без пальтишка оставить? Слово пацана спрашивает, а Маратка молчит и понятливо снимает куртку, которую я перехватываю. — В глаза мне смотри, — хрипит Кащей и пацан слушается. Бьёт резко, видно, что рука тяжёлая. Марат в снег валится, встает после выкрика, скорее приказа. Ну хоть ждут, пока поднимется, а не оставляют в снегу валяться. Я ему помогаю. — А ты, — пальцем на меня показывает, больше грозя им, наверное. — Учись. Видишь, что бывает, когда не думаешь головой? Старшим доверять надо. Я головой только киваю, что его вполне устраивает. Объявляет расход, настроение у него испорчено уже, продолжать не хочет. — Жив, цел, орёл? — обращаюсь я к Маратке, скулу потирающему. — Херня. Время уже, тебе пора, — напоминает мне, у самой из головы вылетело. Жму руку, киваю благодарно и убегаю. Буквально убегаю, время поджимает, а ночевать на улице не самая лучшая затея. На долгую пробежку меня не хватает, каждые пару минут останавливаюсь, чтобы отдышаться. Смотрю на дешевенькие часы, купленные с денег, которые стрясла у Петьки. Без пяти девять. Я успею, только если буду бежать все это время без остановки. И я пробую. Знаю, что не получится, но что-то во мне поменялось за время нахождения тут. Я перестала сдаваться. Даже когда неудача очевидна, все равно буду брыкаться до последнего. И я бегу, иногда сбавляя ход в скользких местах. Дёргаю за ручку двери и… закрыто. Смотрю на часы. Девять ноль две. Не успела. Иду к окну в свою комнату, там включается свет. Значит, уже поняли, что меня нет. Я предусмотрительно оставляю его приоткрытым, чтобы залезть в таком случае обратно, но и это не остаётся незамеченным. Его закрывают на щеколду изнутри. И дверь на ключ тоже, чтобы опоздавшие не смогли залезть через чужие окна. Для этого же делается несколько обходов ночью. Да, они заходят в комнаты, когда мы спим. О личном пространстве тут только мечтают. Это своего рода наказание, чтобы впредь приходили вовремя. Выбора особо нет. Остаётся только заночевать в качалке. Туда и прусь. Круто, я самый везучий человек на планете. Кому расскажешь — не поверят. Заодно и потренироваться можно. В форме себя держать тоже надо. Там и груша есть, и турники, что очень кстати, на улице они замерзшие настолько, что кажется, что кожа прилипнет — с мясом отдирать придется. В общем, место хорошее и, главное, бесплатное. На удивление, там было почти пусто, один из старших штангу тянул, ещё двое на ринге были. Дверь в комнату была закрыта, а значит там кто-то есть. Ну, мне туда пока и не надо. Спать не охота, а в случае чего и на лавочке заночую. Поздоровавшись со всеми присутствующими, я стянула куртку. Немного поразминалась и подошла к турнику. Десятку я уже выжать из себя могла, но нужно же идти дальше. Сейчас это вообще еще труднее, чем обычно. От прилетевших люлей еще не отошла. Когда я с трудом шла на заветный пятнадцатый раз, кто-то начал хихикать. И явно с меня. Я отвлеклась и сорвалась вниз, благо на ноги. — Мда, хиленький ты. Хочешь покрасоваться — иди в детский сад, там малышня оценит, — стало не то чтобы обидно, но эго слегка царапнуло. Остальные загоготали, кто-то хлопнул говорящего по плечу в знак одобрения. — Не понимаю претензии. Я пришёл не красоваться, а совершенствоваться, как будто кто-то из вас из матери сразу на турник выпрыгнул. — сказанное им не понравилось, хотя ничего оскорбительного в моей фразе не было, но это только на мой взгляд. — Смелый так со старшими разговаривать? — никогда не понимала этого. Если ты старше — это не делает тебя автоматически умнее и не значит то, что ты всегда прав. Увы и ах — это улица и моё мнение имеет свойство расходиться со здешними порядками. — Что я такого сказал, что могло звучать неуважительно? — венка на его лбу все вздувалась, но просто так меня ударить он не мог, ведь тоже понимал, что открытого хамства в моих словах не было, но что-то все равно задело хрупкое эго. — А давай, раз ты так хорошо разговаривать умеешь, посмотрим, как ты физически ответить можешь, а? Заодно и посовершенствуешься. Или только языком чесать можешь? — не дожидаясь моего ответа, он повёл меня на ринг, но и отказываться я не собиралась. Задетое самолюбие — дело такое. — А давай, — в этот момент дверь в комнату открывается. Из неё выглядывает Зима, Турбо и ещё три пацана. — А че происходит? — подаёт голос Турбо. Он удивлённо смотрит на то, как меня заводят на ринг. Хмурится даже. А я смотрю на Зиму. Кажется, эта идея ему не нравится. Очень не нравится. Да и мне тоже, но заднюю давать уже поздно. — Да вот, малой тут совершенствуется у нас, решил ему помочь, — он недобро хмыкнул. Вот теперь-то я осознала, что меня ждёт. — Борис, — обращается он к моему «помощнику». — видишь же, что он и одного твоего удара не выстоит, не нужно, — вклинился Зима. У него был действительно обеспокоенный взгляд. — Поздно, он уже согласился, — произносит он, и звучит это как приговор. Мы разошлись по разным углам. Бой начался. Он надо мной просто издевался. Специально пропускал удары и лишь улыбался. Мне показалось, что ему вообще все равно на мои потуги. Это длилось пару минут, пока ему, видимо, не надоело. Первый удар меня заметно подкосил. Голова закружилась, но на ногах я осталась. После второго потемнело в глазах, руки непроизвольно опустились. Мозг просто отказался ими управлять. В этот момент я почувствовала ещё один. И ещё. Потом я уже ничего не чувствовала. Я просто отключилась. Очнулась я на диване. В глазах ещё плыло, но я узнала эту комнату со старыми жёлтыми обоями. В нос ударил запах сырости, пыли, сигарет и спиртного. Раздался голос. — Вот скажи мне, зачем ты полез? — голос был спокойный, но громкий, я сощурилась. — Чшшш, прошу тебя, тише, — послышался тяжёлый вздох. Видимо он все ещё ждал ответ на свой вопрос. — Он докопался с ничего. Я занимался себе, не трогал никого. Че мне, стоять молчать? — я снова открыла глаза. Зима сидел рядом на табуретке. — Иногда лучше промолчать. Ты же знал, что так будет, — это был не вопрос. Все понимали, что так будет. Я поднялась на локтях и заозиралась по сторонам. — Все уже ушли. Ты два часа провалялся. Я в ужасе подскакиваю, голову простреливает болью, но Зима и шагу мне сделать не даёт. Обратно на диван толкает. Где-то я видела фильм с похожим сюжетом. Так. Вот вообще не в тему. Он садится рядом. — Уже одиннадцатый час. Не пустят, — спокойно проинформировал он. И я вспоминаю, почему вообще тут оказалась. Мда, вот же выслушаю я потом от Елизаветы Альберовны, воспитательницы то есть. — А ты тут чего? — он смотрит так, бровь одну поднимает, как на идиота, в общем. — Проснулся бы и на улицу ломанулся. Потом по району шатался бы. Если бы вообще проснулся, — последнюю фразу он проговорил тихо, опустив глаза. Стало стыдно, что я полезла в эту драку, он ведь действительно волновался. А я даже прощения попросить не могу. Пацаны ж не извиняются. — Не ломанулся бы, я уже после девяти сюда пришел. Вернуться не успел, — он лишь отворачивается, смотрит в сторону куда-то, — Вахит, — почему-то называть его сейчас Зимой казалось жутко неправильным. Он с удивлением поворачивается обратно. Я смотрела ему в глаза. Молча, пытаясь выразить, насколько мне стыдно перед ним, вкладывая извинения, которые нельзя было произнести вслух. Не знаю, сколько мы так просидели, но в конце концов он улыбнулся как-то уж слишком грустно и кивнул. Я сигареты достаю, одну ему отдаю. Он чиркает спичкой о коробок и вытягивает вперёд. Подкуриваем мы одновременно. Наши лица находятся на расстоянии двух сигарет. Это кажется непозволительно близким. Или это смущает только меня? Ну конечно только меня, он вообще в лице не поменялся. На секунду становится грустно. Но ведь так и должно быть. Ну и что, что мы буквально признались друг другу. Это ничего не меняет, он не будет даже пытаться строить что-то большее, чем дружбу с парнем. Хоть я им и не являюсь. — Как тебе Кащей? — находит тему Зима. — Ну не знаю. Пугающий он. Вот вроде улыбается, а такое ощущение, что пиздить тебя с этой же сраной улыбкой будет, — Зима соглашается, говорит, что так и есть. И мы снова замолкаем. Сигареты уже истлели и отправились в пепельницу. Раньше, когда жила с семьёй и скрывала свою вредную привычку, у меня была маленькая хотелка. Я хотела свою пепельницу. Интересную какую-нибудь. Чтобы она стояла на подоконнике и можно было не скрывать, что да, черт возьми, я курю и у меня своя личная пепельница. Сейчас это кажется так по-детски. А молчание к этому моменту уже становится неловким. Зима прокашливается. — Как-то грустно сидим, — в этой тишине его голос прозвучал слишком резко. Но я рада, что он её все же нарушил, мало ли что ещё из детства всплывёт в моей больной головушке. — А что нам, танцевать? — фраза получилась резче чем планировалось, но, кажется, он не обратил на это внимания. Лишь усмехнулся и призадумался. — Ну танцевать не танцевать, а спеть можно, — я лишь подняла бровь. Он сейчас серьёзно петь предлагает? — А что? Спорим, что ты не сможешь спеть песню, которую я не знаю? — споры я люблю. Не на ту напал, кот, я же из будущего, я смогу столько спеть того, чего ты не знаешь. И от половины ты будешь сидеть в ахуе. А вторую половину просто не поймёшь из-за обилия слов, которые ещё не появились. И я начинаю петь первое, что приходит в голову совершенно без задней мысли. Просто это первое, что я вспомнила из того, что не вызовет вопросов о значении слов. — «И пока эта муха будет гладить свои лапки Я буду говорить, что у меня все в порядке В среднем человек в день может врать до двухсот тысяч раз Вот и я солгу сейчас А потом ты уйдешь Ты уйдешь, а я останусь Станет странное сердце Бестолковая усталость И я буду бояться остаться один на один С этой комнатой цветных пелерин Тобою связанных на мне пелерин», — на секунду я замолкаю, думая продолжать или не Стоит. Зима удивлённо на меня смотрит, и я решаю продолжить: — «Целуй меня, целуй меня, целуй меня Целуй меня, пока лучи не целятся в нас Пока еще мы что-то чувствуем Пока мы еще здесь Целуй меня Я ненавижу когда ты так нужен Потом ведь все намного может быть хуже Ты выдыхаешь: у нас есть час Час, один час», — на этом я решаю закончить. И так понятно, что песню он не знает. Но дело не в этом. Смотрит он слишком странно, и кажется, что сейчас мне лучше отвернуться, а я глаз отвести не могу. Он наклоняется медленно, я же пошевелиться не могу. Когда между нашими лицами остаётся каких-то сантиметров пять, он закрывает глаза. Касание губ даже не осторожное — боязливое, у него ресницы дрожат, а я все продолжаю смотреть. Не отвечаю, но и не отталкиваю. Это даже поцелуем назвать нельзя было. Он тут же отклоняется, нет, отшатывается назад. По комнате глазами испуганно бегает. В диван этот бедный с такой силой вцепился, что костяшки побелели. — Блять, — дышит быстро, за голову хватается, а я сижу все также, пошевелится не решаюсь. — Твою мать! — выкрикивает он и вскакивает с места. По комнате быстрыми шагами ходит. Никогда ещё его таким не видела. Так хочется успокоить его, сказать, что все хорошо, но ведь нихрена не хорошо. Он останавливается в один момент и смотрит на меня потеряно. — Ты сейчас имеешь полное право меня отпиздить. Я даже сопротивляться не буду, — говорит на полном серьёзе, даже просит как будто. А я не могу. И не хочу. Снова его губы хочу ощутить, но понимаю, что нельзя. Он и так разбит сейчас. Из-за меня. Если бы не я, то всего этого бы не было. Зачем я вообще тут появилась? — Я не буду тебя бить, — голос предательски дрожит, а Зима даже не удивляется как будто, сначала зыркает жалостно, а потом взгляд отводит пристыженно. — Да, лучше сразу пацанам расскажи. Пусть толпой отпинают. Так правильно будет, — и говорит он это не с осуждением, не с презрением ко мне, если я и правда так сделаю. Он и правда так считает. — И пацанам рассказывать не буду. И ты тоже. Об этом никто не узнает, — я не знаю, что ещё сказать в этой ситуации, но что-то ведь нужно? Он так и стоит напротив меня. — Сядь, пожалуйста, — помявшись немного, просьбу выполняет, но садится так далеко, насколько это возможно. — Я тебя не осуждаю, — взгляд Зима не поднимает. Руки в карманах держит. — Я знаю. Но я не должен был этого делать. Мои проблемы с головой — это мои проблемы с головой. И они не должны были тебя коснуться, — он действительно не должен был этого делать. Это ещё больше усложняет, но я не могу его в этом винить. — Послушай. Ты не виноват. Даже если что-то чувствуешь, ты не виноват. И ты сам об этом говорил сегодня. Понимаю, не сдержался, но, пожалуйста, не делай глупостей, — не знаю, насколько мои слова его успокоили, но он хотя бы чуть расслабился. Плечи уже не так напряжены. — Почему не оттолкнул меня? — ты же сам прекрасно знаешь ответ. — Я не хочу тебе врать, — хотя бы тут. Моё вранье и так принесло тебе проблем. — Но мой ответ сделает все только хуже, — но он ждет. Ждет моего ответа как приговора. — Потому что ты не один в своей проблеме. И ты это знаешь, — и я опять просто смотрю на него. Кажется, мы скоро сможем вообще без слов разговаривать. Жду, пока он внимание обратит, и он поворачивается. Я в глаза ему снова смотрю и все чувства в этот взгляд вкладываю, все, что сказать не могу прямо, как оно должно звучать. Что тоже влюбилась в тебя, черт возьми. Что я хотела этого недопоцелуя. Что быть рядом просто хочу каждый раз, смех его слышать. Что не могу больше без него. Что мне очень жаль. Он встаёт, ни слова больше не говорит и из комнаты выходит. А внутри снова пусто. И губы, как это каждый раз описывается, не горят, кажется, что онемели наоборот, как и все остальное тело. Pov Зима Мы с пацанами в комнате сидим, как слышим, что как-то слишком оживленно за дверью становится. Выходим, предполагая, что кто-то помахаться решил. Так и есть. Но там здоровяк нашего Женю ведёт на ринг. Сука. Он же его убьёт просто. Я предотвратить это пытаюсь, но уже поздно. Женя смотрит уверенно, как будто знает, что делает, но я-то вижу, как ему страшно. Хватает трех ударов, чтобы он полетел на покрытие ринга. Но избиение продолжается. Мы через канаты пролезаем всей толпой, еле оттянули. Слышу где-то за спиной голос Турбо, но что он говорит, не понимаю. Я смотрю на окровавленное лицо Малого и ничего вокруг не вижу. Он для меня сейчас, как красная тряпка для быка, как точка посредине флага Японии — главный акцент в этой какофонии из криков, благого мата и, кажется, звука падения кого-то на пол в попытке успокоить заведенных пацанов. Его грудь вздымается, а кровь в носу булькает в попытках пропустить сквозь себя воздух. Живой. Это сейчас главное. Не обращая ни на кого внимания, аккуратно переношу это тельце к краю ринга и опускаю, смотря, чтобы головой не стукнулся. Вылезаю на пол и снова на руки беру. Его рука безвольно свесилась вниз и колышется в такт моим быстрым шагам. Я на взводе. Мне страшно. Страшно, что он может не очнуться. Мысль эта кажется иррациональной, сколько наших так вырубали, даже самых мелких. И ничего, бегают здоровые. Побитые всегда, но здоровые. Кладу его на диван, подлокотник слишком высокий, поэтому стелю ему под голову свою куртку. Подушка валяется где-то за диваном, вся в окурках, пепле и, кажется, блевоте. Из шкафчика достаю небольшую железную коробку. Аптечка у нас небогатая. В основном тут только раны перевязать, а вместо спирта — чекушка паленой водки. Такая только на раны и годится. Поливаю ей ватку и стираю кровь, несколько раз провожу по рассеченной брови. Реакции ноль, даже не морщится. Провожу проспиртованной ватой под носом, кровь уже вытер, просто надеюсь, что от этого он очнется. Нашатыря у нас нет. Дверь открывается, Турбо становится рядом. — Он не очнулся, — голос подводит, сипит на последнем слове. Турбо по плечу хлопает. — Очухается, ниче с ним не будет. Дай ему подрыхнуть, — кажется, он полностью уверен в своих словах, что и в меня вселяет немного уверенности. — Все ушли. Ты с ним? — я киваю, не могу бросить. — Добро. Я почапал тогда, батя уже вернулся, наверное, по шапке получу, — и уходит. Я то по комнате брожу, то обратно на табурет падаю. В один момент подскакиваю и пинаю так, что тот в стенку улетает. Грохот такой стоит. А этот лежит, даже бровью не повёл. Страшно за него, а я сделать ничего не могу. А мог ли вообще? Мог, но только не помогло бы это. Сам бы побитый рядом валялся. Рядом. Да лучше б так, чем сидеть и надеяться. Обидно за него до боли, я ведь один за него тут переживаю сижу. У него никого нет совсем. Ни семьи, ни друзей, кроме меня и Пальто с Мараткой. Который, кстати, и рассказал почему он в приюте. Если он не очнется, всем ведь плевать будет. Пацаны похоронят как надо, конечно, придут, кто-то пару фраз скажет. Но ведь только потому, что он из наших. Его не знает никто, только с парой человек пообщаться успел. Мелькает мысль, что если он не очнется, то все станет проще. Не нужно будет переживать о своих чувствах. От неё так тошно становится, мерзко по отношению к себе, что башку о стену расшибить охота. Чтобы не думать так больше. Стул на место возвращаю, очередной окурок в пепельницу летит. Злость утихает постепенно, и я просто сижу и жду. За дыханием слежу пристально. Не дай Бог затихнет. Беру свисающую с дивана руку и поднимаю, нужно положить на него, затечет ещё. Но отпускать не охота. Вспоминаю, как он мою руку сегодня держал. Пальчики его перебираю, тоненькие такие, аккуратные. Кулачки маленькие совсем. Ему бы в музыкалку. Так и представляю, как они по клавишам проходят или смычек держат. Прекрасно бы смотрелась и кисть. Стоит он у мольберта и лицо не в крови у него. Нет. Это просто красная краска. И синяки под глазами не от драк, а от того, что ночь на пролёт трудится над своим шедевром. А я уверен, за чтобы он не взялся, получился бы именно шедевр. Сосредоточенно каждую линию выводит, нервно стирает капельку пота со лба, оставляя новые пятна краски. Лицо серьёзное, кончик языка высунут и закушен острыми зубами. А они острые, я знаю. Видел его клыки, когда он смеялся и широко улыбался. Интересно, можно ли ими кожу прокусить? Как бы на мне смотрелся его укус? Эти мысли я уже не отгоняю. Я с ними свыкся. Возвращаюсь к теме его рук. Также в них прекрасно смотрятся мои. Его маленькая ладошка как будто создана для того, чтобы лежать в моей, но не так как сейчас. Почти безжизненно. А сжимая в ответ и поглаживая большим пальцем, как тогда, за этим злосчастным рингом. И как я сейчас. Понимаю, что уже нужно бы отпустить, если он очнется прямо сейчас, то будет неловко. Поэтому повинуясь внезапному порыву, целую напоследок сбитые костяшки и кладу ему на живот. — Ты только очнись, прошу тебя. Ты ж пацан сильный, справишься. А когда глаза откроешь, я рядом буду. Не брошу тебя одного. Больше нет. Не смогу я, понимаешь? — слова сами собой льются, заедая на надоедливой и вредной «р», но я продолжаю, даже если услышит. Пусть так. Устал уже держать в себе. — Я ведь пытался. Пытался подальше держаться, не правильно же это. Не по пацански. Вот бы ты бабой был. Тогда все проще было бы. Ходили б на дискач вместе, ты бы после драк меня латал. Как я тебя сейчас. Я, кажется, люблю тебя, Жень. Какой пиздец, да? Ты ведь тоже, я знаю. От этого только вот вообще не легче. От тишины в ушах звенит, поэтому пальцами по столу стучать начинаю. Но из-за этого дыхания Жени не слышно, поэтому перестаю и фокусируюсь уже на нем. Только спустя два часа помимо дыхания слышу шорох. Он глаза открывает и комнату осматривает. Очнулся. Я готов благодарить всех богов. Но сейчас просто спрашиваю, зачем все это нужно было. Морщится и потише быть просит. Потише? Я тут чуть с ума не сошёл, а ему потише. Возмущается ещё, мол, первые прикопались. А чего я ожидал? Язык же без костей у него. Любому, кажется, ответить может. Говорю, что можно и промолчать иногда и сообщаю, что все уже ушли, когда он заозирался. После моих слов о том, что в отключке два часа пробыл, подскакивает, как ненормальный, шипит от боли. Ему все мозги поотшибали что-ли? На диван толкаю и рядом падаю. — Уже одиннадцатый час. Не пустят, — ровно сообщаю. Он хмурится, кажется, вспоминая что-то. От вопроса его, что тут делаю, чувствую себя донельзя оскорбленным. То есть я места себе не нахожу, слежу за тем, чтобы это тело банально дышать не перестало. А он мне: «А ты что тут?». Смотрю на него как на умалишенного, потому что ума он сейчас явно лишён и думать не способен. — Проснулся бы и на улицу ломанулся. Потом по району шатался бы. Если бы вообще проснулся, — больно становится. Действительно ведь мог не очнуться, не понимает что-ли? Объясняет, что никуда бы он не пошёл, и так к закрытию не успел. Нет, реально мозги повредили, че подскакивать-то было? Не могу на него сейчас смотреть, злюсь очень. Мне обидно просто. Да, я сейчас обижаюсь на травмированного человека, который не понимает почему я не ушёл. По имени меня зовёт. Впервые. Я уж думал и забыл его вовсе. А нет. Он все понимает, и обида спадает. Смотрит зенками своими, а в них печаль такая. Стыдно ему, но не может извиниться вслух, поэтому так, безмолвно. Хитро, ничего не скажешь. И как я могу не простить его? Улыбаюсь, даже сам того не замечая, жаль, что мы не можем в этот момент словами разговаривать. С ним по другому и не получается. Слишком много между нами того, чего вслух нельзя произносить. Киваю, принимая безмолвное извинение. Сигаретой делится, а я спичку ему подношу. Нужно бы дождаться, пока подкурит он, и только после самому, но сейчас я тянусь тоже. Старательно держу лицо кирпичом и на него пытаюсь не смотреть. А не смотреть не получается, поэтому замечаю румянец на щеках. Сам, надеюсь, не покраснел. О чем бы он не думал в этот момент, нужно отвлечь. Поэтому спрашиваю самое нейтральное, что могу вспомнить. Он же сегодня впервые Кащея видит, чем не тема? Признается, что побаивается его. Про улыбку говорит, мол, непонятно, пиздить или хвалить будет. — Так и есть, поэтому язык за зубами держи. Тема себя исчерпала, обсуждать главу не хотелось ни мне, ни ему. Почему-то вспоминаю разговор с Турбо. Как он негодовал по поводу того, что я за этого Малого впрягся. Не нравился он ему. А потом переобулся в какой-то момент. Этому несколько причин было. И как он со мной стоял, когда пришивался. И история с девчонкой. И то, что не зассал и пришёл мир предлагать ему. В общем, тоже им проникся. Это радует. С другом цапаться из-за него очень не хотелось. Замечаю, что сидим мы как-то грустно, хочется разбавить обстановку, хоть и поводов для веселья мало. — А что нам, танцевать? — язвительно замечает Женя. Очухался, значит, это не может не радовать. Озвучиваю идею спеть, на что тот бровь выгибает и смотрит как на умалишенного теперь он на меня. Предлагаю пари. Это срабатывает. С вызовом зыркает так, как будто знает, что заведомо выиграл. И начинает. Его голос становится чуть выше, но все также похрипывает. Слова и мотив мне действительно незнакомы, поэтому вслушиваюсь в их значение. Песня грустная, о чувствах. И я уверен, об заклад бьюсь, что о его чувствах. Я удивлён, что он вообще петь умеет. Сначала я хотел просто посмеяться, но сейчас только смотрю на него завороженно. Как он хмурится на некоторых фразах. Как поёт строки с просьбой о поцелуе. Он замолкает, но все также смотрит. Я понимаю, что это всего лишь песня, что ничего такого он не имел в виду. Проиграл я не только спор. Я проиграл себя. Кажется, ещё в тот момент, когда тащил его тельце в первую встречу. Как будто смотрел с вызовом на меня не он, перед тем, как начать петь. Сама судьба, вселенная, Господь Бог или кто там вообще этим управляет, смотрел и сообщал, что я заведомо проиграл. И я целую. Всего лишь одно касание, но оно в себя приводит. Я тут же на свое место возвращаюсь. Что я наделал? Мыслей много, но они не связываются в чёткую логическую цепочку, а летают обрывками, не воспроизводя ничего конкретного, превращаясь в кашу. В белый шум, который не несёт в себе информации, но на его фоне красными буквами одно слово написано. Пиздец. — Блять, — не выдерживаю этого белого шума. Если бы на голове были волосы, то выдрал бы с корнями, но их нет, поэтому нервно провожу по лысине, — Твою мать! Комнату шагами меряю, как ещё пару часов назад, когда Женя без сознания лежал. Но он уже не лежит. Смотрит на меня испуганно, так и не пошевелился. То ли моего поведения боится, то ли поцелуя. Я ведь даже не спросил его, хочет ли он этого. Моё знание о его чувствах не даёт мне никакого права так поступать. Может, он это просто было обозначено, мол, просто знай, но ничего с этим делать не планирую. Смотри, но не трогай. — Ты сейчас имеешь полное право меня отпиздить. Я даже сопротивляться не буду. Я не предлагаю. Прошу, почти что требую. Но знаю, что не сделает он этого. А мне бы и полегчало, может. Если бы всю эту дурь выбили, заставили выплевать вместе с кровью, зубами, а желательно ещё и органами. Вытрясли искалеченный его прекрасными руками мозг и вырвали тот кусок, который отвечает за все это. Я смотрю на него, надеясь, что тот все же одумается. Что поймёт, что это все злая шутка его сознания и ему совершенно плевать на меня. Отпинает ногами, вынесет на улицу и оставит умирать. Но он отказывается. Больше смотреть на него не могу, мне, блять, просто стыдно, что в руках себя держать не смог. Вот она, ебанная точка невозврата. После этого как раньше уже не будет. А было ли это «как раньше» вообще между нами? Кажется, нет. В голове возникает идея пацанам все рассказать. Это и правда будет правильно. Таких убивать нужно, по законам улицы — это хуже, чем шлюха на районе. Я сейчас хуже шлюхи, которую в семером в одну дырку шпехают. Но и тут он отказывается. Сесть просит. Стул лежит у двери, я даже не заметил, как туда его отпихнул, кажется, Женя тоже. Поэтому сажусь подальше, на самый край. Не потому, что не хочу рядом сидеть или опять что-то сделаю, нет. Я не хочу, чтобы он был рядом с таким как я. Не хочу очернять его. Хотя и понимаю, что мы оба больны и очернять тут уже некого. Говорит, что не осуждает. — Я знаю. Но я не должен был этого делать. Мои проблемы с головой — это мои проблемы с головой. И они не должны были тебя коснуться, — говорю то, что думаю. Смысла врать и недоговаривать уже нет. Поэтому сейчас можно быть честным. — Послушай. Ты не виноват. Даже если что-то чувствуешь, ты не виноват. И ты сам об этом говорил сегодня. Понимаю, не сдержался, но, пожалуйста, не делай глупостей. Моими же словами в меня тыкает. В том, что чувствую может и нет, но в том, что сделал мне оправдания нет. Сказать пацанам действительно кажется глупостью, если рассказывать, то все и по-честному. А тогда и Жеке попадёт. Меньше всего хочу, чтобы это и его коснулось. — Почему не оттолкнул меня? — задаю интересующий вопрос. Нет, я знаю, что он тоже испытывает ко мне чувства. Но ведь это нихера не значит, что он хочет эти чувства как-то показывать, проявлять. — Я не хочу тебе врать, но мой ответ сделает все только хуже, — хуже уже быть не может. Мне нужен ответ. — Потому что ты не один в своей проблеме. И ты это знаешь. И теперь я понимаю. Он тоже этого хотел. Я кожей его взгляд чувствую, как дыру во мне прожигает. Нужно сейчас встать и уйти, чтобы и вправду не сделать ещё хуже. А хуже быть может, это только сейчас понимаю. Но я нарушил за сегодня слишком много «нужен» и «должен», поэтому смотрю в ответ. Мне на стену лезть охота от этого взгляда. От того, что в нем ни грамма презрения, осуждения или чего бы то ни было подобного. В нем только нежность. Чёртова нежность, которой я по отношению к себе не чувствовал, кажется, с момента смерти родителей. Если не раньше. Оторваться сложно. Сложно не подойти и не поцеловать снова, на этот раз нормально. Взять его за талию и выцеловывать все синяки на этом прекрасном лице. Это бы сделало все ещё хуже. Всегда есть куда падать. И даже когда кажется, что вот оно — дно. Но каждый раз пол проваливается снова. Я пересиливаю себя. Выбегаю как ошпаренный, прихватывая куртку, даже не оглядываясь. Нельзя. Бреду по улице, дороги не разбирая. А совесть жрет, скребет все тело, оставляя невидимые порезы преимущественно на сердце. Я наврал. Я оставил его одного.