5. Палево ребята.

Уже сегодня вечером отправится наш поезд «Казань-Москва». Я же пока отправляюсь в путь «комната-столовая». Драки-драками, а завтрак по расписанию. Переиначила фразу как могла, ну а кто мне запретит? Че хочу, то и ворочу, я вообще в другую Вселенную попала — мне теперь все можно. После этого случая действительно появилось чувство вседозволенности. Присутствует ощущение нереальности происходящего. Кажется, что бы я не сделала, мне ничего не будет. Но что-то все равно кричит, что это не так. Нельзя совсем голову терять. Всё свои последствия имеет и вполне реальные. Будет смешно, если я сейчас проснусь в больничной палате, натыканной трубками и катетерами, а тётя-доктор сообщит, что я в коме лежала. Ага, а потом я расскажу это в интервью, и какой-то ноунеймовский писатель, поддавшись впечатлению, напишет книгу. Ну и, конечно же, её будут осуждать блогеры за столь клишированный финал. Да, действительно было бы весело. Гораздо веселее, чем жевать никакущую манку с комочками. Как клей для обоев ешь, причём самый дешманский. Моё гордое одиночество прерывает хлопок ладоней по столу. Я поднимаю глаза на источник шума и, видимо, моей последующей головной боли. Ведь вид Маринки, возвышающейся надо мной, предвещает лишь скандал. — Ты серьёзно? — вопрошает меня и смотрит уж через чур грозно. Что я уже сделала-то? Сижу, ем себе спокойно, не трогаю никого. Не чавкаю вроде, да и ложкой по тарелке не цокаю. — Да, манка, конечно, не очень, но есть хочется. Или ты о чем? — пытаюсь перевести все в шутку, ну или хоть как-то обстановку разрядить. — Вы и так его избили, а теперь ты и деньги с него дерёшь. Это не входило в условия помощи, — мордашку невинную состраиваю, мол, это не я и корова не моя. — Мне соседи его рассказали. — Так, я не совсем понимаю, какое это отношение к тебе имеет. И никаких условий у нас не было. Я помог? Помог. Что я там с него требую — это уже тебя не касается, — да, грубо, но настроение у меня и так не заладилось с утра, а тут ещё мне решили мозг вылюбить. Она возмущённо глазками хлопает, на стул садится. Видимо, трепанация только началась. Ну пусть визжит, а каша сама себя не доест. — Жень, ты же не такой, — ого, я иногда сама не знаю какая я, а тут мне левый человек такое заявляет. — Ты хороший же. — Ага, прям ангел во плоти. Святой. С меня только иконы и писать, — на конструктивный диалог сил нет вообще, а вот шутки шутить — это я да, всегда пожалуйста. — От меня сейчас ты что хочешь? Мнется сидит, весь настрой потеряла. Видимо, думала, сюсюкаться с ней буду. — Я думала, мы друзья. — приуныла немного. Больно на манипуляции это все похоже. Не тут-то было, солнышко, я в семье манипуляторов жила. На меня уже не действует. Я на фразу матери: «делай что хочешь» действительно шла и делала что хотела, а вы меня вот этим взять пытаетесь. — И поэтому ты можешь наезжать на меня? Так, хорошо. Если ты хочешь дружить — я только за, но в дела, касающиеся моего нахождения в группировке, ты не лезешь. Что и у кого я требую, тебя не касается, с кем дерусь и мотаюсь — тоже. Поэтому заканчивай эту лоботомию. Задумывается даже. Смотрит обиженно немного, что свои условия выдвигаю. Но что-то ещё странное в её поведении есть. Мнется как-то, пальцы заламывает, губы кусает. Нервничает. Может, нравлюсь ей все-таки? Хрен нас девушек разберёшь. — Ладно, — встать уже хотела, но останавливается, смотрит на меня исподлобья немного, а под столом ножкой трусит. — Погуляем, может? Времени, в принципе, ещё навалом, а делать особо и нечего. Но что-то напрягает меня. Как будто случиться должно что-то. Подумаем рационально, что вообще может произойти? Ну встретим пацанов, максимум не наших. Ну, может, прикопаются, даже если с девушкой буду, побьют максимум. Ничего страшного. — Почему бы и нет? Беги собирайся, через полчаса в холе жду. И она убежала. На выходе из столовки оглянулась только, смешная, блин. Она действительно была милая. Волосы чёрные, как воронье крыло, кожа же, наоборот, бледная и глаза голубые. Но черты лица мягкие. Носик вздернутый и взгляд игривый. Весёлая очень, смех звонкий, как много маленьких колокольчиков. На подругу мою похожа, только та стерва та ещё была, а эта нет. Эта хорошая. За это время тут я приобрела парочку новых вещей. Что-то на рынке свистнула, что-то все же купила. Тут, конечно, не разгуляешься в выборе наряда, но и никогда не скажешь «мне нечего надеть». Пацанам глубоко плевать, если ты две недели в одном и том же ходить будешь. В связи с этим собралась я довольно быстро: черная олимпийка и светло-серые спортивки. Парадные, так сказать. К сдавливающей грудь повязке я уже привыкла, но носить её на постоянке — это кошмар. А когда-то я говорила, что лифчики это неудобно. Поэтому и сегодня дам своим прыщикам отдохнуть. Переговариваясь с вахтершей, жду Марину. На удивление, я очень понравилась этой хмурой на вид мадам. Многие её даже побаивались, кто-то очень не любил, но общий язык с ней могли найти далеко не все. Я оборачиваюсь, когда слышу цокот небольших каблучков, высотой всего сантиметра полтора. — Ну наконец-то. Я уже вспотел весь. До свидания, Ирина Олеговна, — прощаюсь я с женщиной и открываю дверь Марине. Холодный воздух морозит кожу, и девочка прячет руки в карманы. Смешно ныряет глубже в пальто. Я шарф свой снимаю и ей на шею наматываю. Джентльмен — ни дать ни взять. — Куда пойдём, Снегурочка? — поправляет шарф, как ей удобно, и застывает ненадолго. — Ну… — мнется немного, по сторонам оглядывается. Видимо, позвать решилась, а куда идти не знает. — Мне место одно нравится. Мы там с Ленкой бываем часто. Это туда, — и пальчиком в сторону указывает. Что там за место, понятия не имею. Я вообще тут мало где побывать успела. Ну ничего, исправлюсь. — Раз нравится, то идём. А далеко? — не то чтобы мне это важно было, но разговор же надо начать как-то. — Достаточно. Ты прости меня, — щас бы шуткануть, но неуместно, наверное, будет. — За то, что в столовой было. Да и просто прости, — последнюю фразу она еле пролепетала, что даже непонятно, зачем она сказана была. Шли мы уже минут десять. Разговор не клеился толком. Я ещё либо простудила себе все, что только можно, либо в драках поотбивали. Поясница и живот ныли, что только портило и так не доставляющую особого удовольствия прогулку. Всегда весёлая девочка практически не улыбалась, а если и улыбалась, то как-то натянуто. — Да что с тобой? Я и так, и сяк, а ты хмурая идёшь. Зачем гулять звала, раз настроения нет? — девушка остановилась, опять в землю смотрит, да ножкой ковыряет. — Все хорошо. Холодно просто, — ну конечно холодно, зима на дворе. — Ну хочешь, куртку отдам ещё? — делать это хотелось меньше всего, сама же околею. — О, вон пирожки горячие. Идём, — за руку её хватаю и к ларечку тяну. — Два с мясом, пожалуйста, погорячее. — сыплю на мелочницу несколько монет и милая бабушка протягивает нам два беляша, в газетку завернутых. Один сую Марине. А та принимает неохотно как-то. — Это с Петькиных денег, да? — да заладила она с этим Петькой. — Не, это Турбо отсыпал. Если тебе легче так. Видимо, не легче. Понимает, что он их тоже, скорее всего, стряс у кого-то, но есть начинает. Идём мы ещё долго, до чужой границы доходим, и я останавливаюсь. Соваться в чужой район не хотелось. — Тут наш район заканчивается. Дальше не пойду. Не хочу лицо домой в руках нести, — огребать сегодня в планах действительно не было, а в чужих владениях это почти что гарантировано. — Да тут совсем капельку осталось, тут по пути нет никого обычно. Это секретное место. Поверив на слово, все же иду. Мы в гаражный кооператив заходим и между одинаковых рядов петляем, пока на полянку не выходим. Действительно место прикольное. С трех сторон деревья, сейчас лысые, но весной тут вообще супер будет. А с четвёртой гаражи. Пространство небольшое совсем, как три детских площадки. На одном из деревьев шина на верёвке болтается и рядом столик, самодельный явно. И пеньки рядом. К нему я и иду. — Да, действительно место классное. Жаль на нашем нет такого, хотя, если поискать, может и найдётся, — девушка лишь кивает. Сидит на этом пенечке чернее тучи. — Марин? Что-то не так? Что случилось? — А мы щас расскажем тебе, что случилось, — голос раздаётся из-за деревьев. Там, если ветки раздвинуть, тропинка будет. Я на Марину поворачиваюсь, а она зажмурилась, одними губами «прости» шепчет. — Быстро вы. Марин, умничка, можешь пойти погулять, — она встаёт послушно и к гаражам идёт, не оборачиваясь даже. Пазл потихоньку складывался. Я даже, кажется, поняла, из-за кого это все, не тупая же вроде. Сердце заходится в таком ритме, что проводки подсоединить и можно электричеством пол Казани обеспечить. Я с пня встаю. Их четверо. Здоровые, не меньше девятнадцати лет каждому. — Ребят, если вы из-за Петьки, то сами должны понимать, что парень некрасиво поступил. Девку доставал, чуть делов не наделал, — пыталась воззвать к их благоразумию, но понятно, что бесполезно это. Они пришли с одной конкретной целью — отомстить. — Эта что-ли? Да она сама перед ним жопой вертела. Но тут знаешь как получается? Он вот лежит сейчас, а проигрываем-то мы. Ты нам игрока важного выбил. Вот это некрасиво получается. Че ж, из-за тебя люди страдать должны? Что ты у нас супермен такой, мегере поверил, спасать побежал. Вот тебе сейчас спасибо скажем, — они все ближе подходили, а что мне делать остаётся? Я на чужом районе с четырьмя амбалами, которые пришли явно не с намерением поговорить, да чайку мирно похлебать. Между бей или беги, я выбираю мчаться так, чтобы аж пятки сверкали. Но далеко убежать не получилось. Кричат там сзади, чтобы ловили скорей. Они спортсмены, а я? Я лечу снежинки на траве поближе разглядывать. Двое догнали меня. За руки держат и поднимают все-таки. — Ну вот и размялись. Серьёзно думал, что убежишь? — не то чтобы, но надеялась. Мне прям в лицо смеётся. Усики эти противные шевелятся. Мерзость. — Попытка не пытка, — я пару раз вырваться пытаюсь, ну так, для приличия, заранее знаю, что успехом не обернётся. Держат крепко. — Слишком ты весёлый какой-то. Давайте-ка исправим это, парни, — ну наконец-то, пустая болтовня только отсрочивала неизбежное, а перед смертью не надышишься. Щас бы, как в клишированном фильме, мои пацаны из-за деревьев выбежали да раскидали всех. Но хоть я и в сериале, чуда не происходит. Удары сыпались один за другим, с разной силой и амплитудой, даже морально подготовиться не успеваешь к следующему, просто не знаешь, куда прилетит. Меня уже не держали, просто не было надобности. Просто свернутый клубок на снегу, местами красным окрашенном. Было больно, опять. Это чувство стало моим постоянным спутником. Но помимо этого была ещё и обида. Детская такая, что под одеялко залезть и плакать. Я просто не понимала, за что так со мной поступили? Я же тебе помогла, а теперь лежу на снегу под какофонию из голосов и глухих звуков прилетающих по мне конечностей. Сначала даже считать пыталась, чтобы отвлечься, но сбилась после семнадцатого. Не знаю, сколько это продлилось, ведь даже когда они прекратили, тело продолжало взрываться местами от боли. Кажется, это конец. Неужели я так и умру, замерзнув на какой-то поляне за гаражами, не в силах подняться? А чего расстраиваться? Я же хотела этого изначально, перед тем, как сюда попала. Почему же теперь мне так грустно от этой мысли? Что меня тут держит вообще? Семьи нет. Друзья? Мы знакомы всего недели две от силы. Зима? А что Зима? Так, симпатия, увлечение, даже не знаю, что это конкретно. Приходится оторваться от размышлений, когда кто-то переворачивает меня на спину. Трясёт, но бережно как-то. На колени свои укладывает. И голос слышится издалека как будто. Пересилив себя, глаза открываю. Даже это с трудом даётся. — Женя! Женя, ну очнись, прошу тебя! Не умирай, умоляю! — маленькие ручки шарф мой держат, кровь с лица вытирают. Слезы рекой текут. — Совесть сожрёт? — слова вырываются через силу, после них закашливаюсь, что только больше боли причиняет. — Женя, прости меня! Я не хотела! Они заставили меня, угрожали! Я испугалась! Умоляю, ты только выживи и что хочешь со мной делай, — причитала девочка, предательница. Хотелось прямо сейчас её за волосы схватить и в снег окунуть. Но она мой единственный шанс на спасение сейчас. Поэтому лежу, не двигаясь, пока чуть в себя не приду. Встать трудно было, на Марину опираясь, что та сама чуть не падала, кое-как поднялась. Идти было не легче. Вот не могли место поближе выбрать? Нам переться теперь за три пизды. Ну либо добили б уже. Всю дорогу ненавидящие взгляды на неё кидала, на пол пути та не выдержала. — Ты можешь меня ненавидеть, презирать, — моё злобное «чем и занимаюсь» Марина проигнорировала. — Но я объясню. Они угрожали, что если я тебя туда не приведу, то и меня, и Светку с Катей по кругу пустят, а потом в лесу закопают. Мне страшно было, ясно? — А нам сказать — язык отсохнет? — Они следили за каждым шагом моим. Я не могла! У меня просто не было выбора, — выбор всегда есть, но просто не всегда нас устраивает альтернативный вариант. — Ты сможешь меня когда-нибудь простить? — с надеждой спрашивает. Я задумываюсь. Она предала меня. Чуть ли не на смерть отвела. Но её ведь запугали, действительно. Хотя будь она пацаном — отшили бы не раздумывая. Но и я не пацан ведь. — До койки доведи, там поговорим. Вся оставшаяся дорога в тишине прошла. Сил тратить на разговоры не хотелось, и так еле плетемся. Вахтерши на посту, к удивлению, не оказалось, поэтому в комнату мы прошмыгнули незаметно. Я обессилено рухнула на кровать, уже там скидывая куртку на пол. Ребра болели, упала я лицом вниз, что тоже мало приятно, но мысль о том, чтобы переворачиваться, даже не рассматривалась. Лишних телодвижений делать не хотелось. Даже дышать через раз старалась. — Жень, что это? — девушка стояла подле кровати и смотрела в район то ли поясницы, то ли задницы. С моего ракурса плохо видно. На моё «м» и вопросительный взгляд она пояснила, — Кровь у тебя… там. Я с ужасом опускаю руку на штаны сзади и провожу рукой, перемещаю в поле моего зрения. На пальцах остаётся красные следы. Твою мать. Я понимала, что проклятие всего рода женского меня тут настигнет, но по подсчётам это должно было случиться только через полторы недели. — Хуй знает, в лужу крови сел, наверное, когда встать пытался, — оправдание вполне сносное, ведь во время подъёма я действительно несколько раз опустилась посидеть. — Когда мы начинали идти, то ничего не было. Я тщательно тебя осмотрела, — девушка лепетала что-то про разрывы кишки, что скорее всего мне что-то отбили, но резко замолчала, собирая мозги в кучу. — Ты девушка, да? — сердце ухнуло в последний раз и съебалось куда-то в район задних конечностей. — Ты че, в край охуела? Ты кого бабой назвала? — лучшая защита — это нападение, но нападать решила не одна я. Силой перевернув меня, она попыталась поднять вверх олимпийку вместе с футболкой под ней. Я конечно же сопротивлялась, но сил у меня было немного. — Слушай, если ты так хочешь увидеть меня без одежды — могла бы просто сказать. Шутки шутками, но задрать одежду у неё все же получилось. Соблазнителем она оказалась посредственным, раскрасневшись, сразу же вернула одежду на место. Я кое-как встала, пытаясь принять максимально грозный вид. — Так, а теперь слушай сюда. Если ты хоть заикнешься об этом, тебя ни одна собака не найдёт. Ты поняла меня? — страшно мне было до жути, паника разрасталась, пуская свои щупальцы в каждый уголок моего побитого тельца. Девушка, не говоря ни слова, выбежала из комнаты. Это конец. Мне конец. Страшно представить, что со мной будет, если узнает кто-то из пацанов. Нужно ещё что-то решить с моей проблемкой, ведь ещё какой прикол, прокладок-то нет. Нет, они существуют, но найти их в продаже крайне сложно и стоят они как почка. Но проблема решилась сама собой. В комнату возвращается Марина с тазиком в руках и чем-то похожим на изодранный пододеяльник на плече. — Душ ещё закрыт, поэтому так. Вот пододеяльник старый, порвешь на… нужды. Я за дверью. — и тут же вышла. Я даже слова вставить не успела. А уже перепугалась, что весь приют, а потом уже и вся улица узнают, но, видимо, чесать языком направо и налево Марина не собиралась. Раздеться оказалось задачей не из лёгких. Все тело ломило и отзывалось болезненными импульсами. Купаться в тазике было неудобно, а ещё все так же болезненно для пострадавших мышц. Покопавшись в ящиках, нахожу припасенную вату. Ну, начнём кружок «очумелые ручки». Кое-как оторвав лоскут ткани, пытаюсь завернуть в него вату так, чтобы это было ещё и удобно. Получается далеко не с первого раза, но русские не сдаются. Булавкой к трусам пришпиливаю и вздыхаю победно. В который раз жалею, что мальчиком не родилась. Месячные и до этого были сущим кошмаром, а теперь это просто ад на земле. Верните, пожалуйста, мне мои тампоны. А за менструальную чашу я даже готова душу продать. Уже одетая, сижу на коленках перед все тем же тазом, там теперь штаны лежат, отмокают, а я пытаюсь отстирать нижнее белье. — Заходи! — она что-то говорила про то, что за дверью стоит. Так и оказалось. Сразу после моего выкрика заходит, у двери мнется. Видно, что вопросов много накопилось. — Перед тем, как ты рот откроешь, я скажу. Ты понимаешь, что со мной будет, если в универсаме прознают? Меня там по кругу, как шалаву последнюю пустят, а потом забьют до смерти. Сможешь с этим жить? — что со мной сделают на самом деле я не знала, но версия звучала правдоподобно. Да и усердно трущая труселя, угрожающе я не выглядела. — Я не скажу никому. В долгу у тебя. Дважды, — стало легче, я даже выдохнула. Марина вещи мокрые забирает, на батарею вывешивает. Окно открывает, в комнату залетает морозный ветер. Вода из тазика отправляется на улицу, а я останавливаю уже собравшуюся закрыть окно девчонку. — Покурить хочу. — А как тебя на самом деле зовут? — начался увлеченный допрос. — Чувствую заебешь. Отвечаю на вопросы, пока сигарета не закончится. Имя все тоже, — плед берет с кровати и укутывается. Действительно холодно. — Почему притворяешься? Чем тебе девушкой не нравится? Вкратце пересказываю ту же историю, что и остальным. Слушает внимательно, не перебивает. Смотрит по-новому на меня теперь, пытается свыкнуться с тем, что не парень я. Получается плохо, видимо. — Нет, я не могу поверить. В голове не укладывается. Ты ведь даже дерешься как пацан. Вот представь, если бы я так? — и я действительно пытаюсь представить параллельно с тем, как окно закрываю. Получается плохо, максимум, что она сможет, так это такую же девчонку за волосы потягать. Хоть сигарета и закончилась, но отставать она не планирует. На кровать рядом садится, а я и не против. Надоело в тайне все держать, хочется высказаться кому-то. — Могу говорить понежнее, если тебе так проще будет, — на этой фразе пытаюсь голос сделать более женственный, каким обычно до этого разговаривала. Получается только к последнему слову. Связки уже отвыкли. — Но не смей ко мне, как к девушке обращаться — привыкнешь и спалишься. Она смотрит на меня удивлённо, видимо, фишка с голосом возымела свой эффект. В принципе, она сейчас в шоке и как реагировать не совсем понимает. Посидев молча какое-то время, шумно выдыхает, расслабляет плечи. — Ладно, я вроде смирилась с тем фактом, что парень, который мне нравился, оказался вовсе не парень. — Что? — так я все-таки ей нравилась. — Что? Ты симпатичный, весёлый, за себя и других постоять можешь. Ничего удивительного. А раз ты не парень, то можно сказать об этом спокойно, — в этом она даже права, наверное, я бы также сделала. — А тебе нравится кто-то из твоих этих? — я аж поперхнулась. Под «моими этими» она, видимо, имела в виду универсамовских. — Да какая разница, — разницы действительно никакой. Нравится или нет, вместе мы быть никогда не сможем, так зачем зря воздух сотрясать. Но девушка так не думала, она загадочно улыбнулась и придвинулась ближе. — Так, — начала она, растягивая гласную, — и кто же он? Тот лысый, который с тобой был? Зима, если не ошибаюсь. — С чего ты взяла? — я даже сама себе в этом до конца признаться не могу, не то что кому-то другому. — Да видела я из окна, как вы за ручки держались. А ты ему? — все-то ты видишь. — Ау, он думает, что я пацан, как я понравиться ему могу? — от этого в груди что-то колит, грустно становится. — Ага, а до двери по-дружески провожает. — А как ещё? — Но её слова задуматься заставили. Его отношение ко мне действительно не как ко всем. А наши переглядки. Нет, бред все это. Быть этого не может. — Голову мне не морочь. Только с ним мне проблем не хватает. — А чем он тебе нравится вообще? — предсказывая мои отнекивания, она перебивает. — Так, не увиливай. Просто перечисляй все, что думаешь, глаза закрой и представь его. Тебе выговориться надо, а кому, кроме меня, ты это рассказать сможешь? — и ведь права она. Девушка девушку поймёт всегда, знает, что всем хочется мальчиков пообсуждать. Я, как она просит, делаю, образ его сразу в памяти всплывает, улыбаюсь даже не специально. — У него глаза красивые, карие. Добрые очень. Злобы в нем нет, даже наказывает скорлупу как-то нехотя. А мне вообще по возможности поблажки даёт. Курить разрешает, если мы наедине. Я его как-то по уху на эмоциях щелкнула, за руку укусила, а он даже не сделал ничего, посмеялся только. Мурчит мило. Ну, картавит, то есть. Вообще мне кота напоминает — сфинкса. Рассудительный, сначала думает всегда, а потом делает только. Таким холодным кажется, Зима прям, но ты бы видела, как мы в снежки играли. Как он смеялся и снег из куртки моей выковыривал. Снеговика со мной лепил. А когда до дома меня тащил, вроде худенький, а сильный. До сих пор его руки на ногах вспоминаю и в жар бросает. А как поддерживал меня после ситуации с Петькой. Мне так страшно было, а он слова нужные нашёл, успокоил. Я замолчала и глаза открыла, а Маринка смотрит на меня и лыбу всю ту же давит. — И ты говоришь, что не нравишься ему? — я только рот открыла. — Не перебивай! Он может и не понял ещё, но мне кажется, что он сам к тебе не ровно дышит. Просто из-за того что парнем тебя считает, принять это не может, — от её слов надежда закрадывается, к горлу поступает и душит. Ведь понимаю, что даже если так, то вместе не будем все равно. — А толку? Я не могу ему сказать. Не поймёт, не сохранит. Должен будет пацанам рассказать. — Как все сложно с тобой, — вздохнула тяжело так, посмотрела исподлобья. — Дай сигарету. И покажи как. Я аж воздухом поперхнулась, но не сказала ничего. Только плед на неё накинула и окно снова распахнула. Две сигареты в рот взяла, подкуривая, после чего одну ей протянула. — Держи, ментоловая, они повкуснее будут. Смотри, как меня учили. Воздух выдохни, затягиваешь дым в рот и вдыхаешь. Это чтобы ты принцип поняла, — все слова действиями сопровождаю. Марина на тлеющий кончик посмотрела, держит между двумя пальчиками смешно так, как инородное что-то. К губкам своим пухлым подносит и вдыхает. Кашляет страшно, кривится, но второй раз пробует. Получается, не кривится больше даже. Но только половину скуривает и в окно бросает. Зелёная кое-как на шатающихся ногах на кровать садится. А мне смешно так, прям себя вспоминаю. Только я тогда думала крутой себя показать, целую выкурила. Потом круто блевала в кусты. — Это нормально, щас пройдёт, — но тазик предусмотрительно ногой подвигаю. — Организм к никотину не привыкший. Но ты не увлекайся этим, — а про себя думаю, что ей бы понравились наши «ашкьюдишки», клубничное что-то. — Да я так, попробовать. — да, как и все, кто сейчас одну за одной скуривают. — Я тоже так говорила. Разговаривали мы ещё долго. О том, о сём. Стало гораздо легче. Наконец-то можно не притворяясь с кем-то просто поболтать, не строить из себя «чёткого поцыка». Я даже рада, что она узнала. Москва, конечно же, отменяется, куда мне, вся побитая. Да и нужно будет где-то постоянно менять псевдо прокладки. Запарно, в общем. Марина уже ушла давно, ссылаясь на то, что её уже девочки, наверное, обыскались. Тазик она забрала, а вот тряпки оставила, за что ей огромное спасибо, ведь лишнего постельного белья у меня нет. Как ещё это удалось не зафаршмачить? Хоть где-то мне везёт. От моего занимательного ничегонеделанья отвлекает стук в окно. Смотрю на время, до поезда ещё час, значит, вероятно, это кто-то из тех, кто должен ехать. Марат или Андрей, скорее всего, ну, или оба. В который раз за день открываю многострадальное окно и думаю, что нужно бы смазать петли. Скрипит, как мои колени. А на карниз опирается, в жизни не поверила бы, никто иной, как чешир, меня невзлюбивший. — А ты чего тут? Серенады петь пришёл? — он лишь бровью ведёт, что, реально петь начнет? — Время видел? Ноги в тапки и на поезд, — ни тебе «здрасте» ни «до свидания». — Произошли технические шоколадки. Я не в боевой готовности. Меня помяли знатно сегодня, — лицо Турбо резко меняется, на руках вверх подтягивается и в комнату залазит. — Принц, я гостей не ждал сегодня, — на свет меня поворачивает резко, боевые «ещёнешрамы» разглядывает, а меня боль по всему телу простреливает, что я, собственно, и показываю болезненным стоном. — Э, я понежнее люблю. — Кто это смелый такой? — оставляет без внимания все мои фразы, сразу к делу переходит. Бука деловая. — Тебе Зима рассказывал про того спортсмена, которого мы из-за девчонки отмудохали? — кивает. — Ну, так его пиздобратия хоккейная мне и отомстила, — вкратце рассказываю, что произошло, тот факт, что Маринка привела, ему не понравился, но ситуацию выслушав, успокоился. — Клюшки бы им в сраки повставлять и на лёд выпустить, — оп, миндальная связь, тоже об этом думала. Наш разговор прерывает короткий стук в дверь, после чего та открывается. В комнату забегает Марина. Вспомнишь солнце — вот и лучик. — Жень, я у тебя пальто, — договорить не успевает, Турбо замечает. — забыла. Здрасте, — она смотрит на него, он смотрит на неё. Искра. Буря. Безумие. Ну, или это я такой отчаянный шиппер, но гипнотизируют друг друга они дольше положенного. А когда она у меня верхнюю одежду успела оставить, я даже не заметила как-то, не до этого было. — Привет. Твоя? — спрашивает он уже у меня. Я между ними встаю, но друг от друга не загораживаю. — Мы друзья. Марина — это Турбо, Валера. Турбо — это Марина, — представляю я их друг другу, а жвачка улыбается и руку ей тянет, берет так нежно. — Приятно, — нет, ну мне же не показалось? — Взаимно. А почему Турбо? — краснеет, все, благословляю. Но я не я, если момент не испорчу. — Потому что десять секунд, — за что мне ожидаемо подзатыльник прилетает, увесистый такой. — Я же и так травмирован. — Языком меньше чесать будешь. А Маринка лыбится с нас стоит. Пальто в руках обнимает. Я Валере про поезд напоминаю, и тот уходит, все также через окно. А девчонка все стоит. — Только не говори, что дзынькнуло? — та взгляд на меня переводит и лыбится все ещё. — Жень, — только имя моё называет, жалостливо так, и все понятно становится. Попала девка. — Мариш, я тебя отговаривать не буду, но предупредить должен. Валера — парень-эмоция. Вспыльчивый очень, понятия у него на первом месте. Если не убережет, случится что, ну, если понимаешь, о чем я, то сюсюкаться не будет. Пойдёшь куда подальше. Это раз. А во-вторых, если ты с пацаном ходишь и что-то вот у вас не срослось, бросил он тебя, то ты автоматически национальным достоянием становишься. Понимаешь? — девушка внимательно выслушала, даже задумалась, но огонёк в глазах остался. Смотрит на меня, а в глазах просьба читается. — Хорошо-хорошо, сведу я вас. Но я предупредил. Пальто на пол падает, а Марина в объятия мне прыгает. Я вскрикиваю, та извинения с благодарностью смешанные лепечет, но обнимает уже осторожнее. Вот кому-то нужно долго осмысливать свои чувства, копаться в себе, анализировать. А кто-то, как Марина. Увидел и понял, все, любовь-морковь. Завидую я таким. Тоже хочется, чтобы все было ярко, страстно и легко. Без мозгодела, истерик, разбирательств. С таким успехом только проститутку вызывать. А если влюбиться в проститутку? Так, Жек, крыша едет, я за ней. Маринка снова убегает, обещая проведать меня завтра. Я снова наедине с собой остаюсь. Интересно, как там ребята? Весело им, наверное. Жалко, что обстоятельства так сложились. Я бы с удовольствием в Москву рванула. Да ещё и на поезде. С детства их любила, особенно ночью ехать. Лежишь на койке, стук колёс слышишь и чучух-чучух, чучух-чучух. Убаюкивает. Даже когда думаешь об этом просто. Так в сон и проваливаюсь. А там снова поле это. Но толком не видно ничего, взгляд красная пелена застилает. Рукой по лицу провожу, и правда в крови все. Стереть пытаюсь, а она снова течёт. Смех слышу. Маринкин. Пальцем тычет в меня и ухахатывается. С места сдвинуться пытаюсь, но пошевелиться не могу. Отчаяние такое чувствую, беспомощность, а Маринка все смеётся. Смеётся смеётся смеётся. Кажется, что этот хохот отовсюду идёт. Паника накатывает, дыхание перехватило. За горло держусь и вдохнуть пытаюсь, но все напрасно. Пока руки чужие на плечах не чувствую. На подсознании понимаю чьи они. Так и оказывается, человек обходит меня, Марину собой закрывает. И смех как будто все тише становится. Зима улыбается, а я все ещё задыхаюсь. — Дыши. Давай, родная. Вдох-выдох. Руки на щеки мне перемещает и большими пальцами поглаживает, кровь стирает осторожно. И я вижу его, ничего не мешает больше. И я дышу, вместе с ним. Тоже улыбаюсь, смотря на него. А лицо его все ближе и ближе. Вот уже, кажется, ещё секунда и… Но он останавливается, взгляд холодеет моментально. И тоже смеётся начинает, ещё хуже, чем Марина. Резкое движение руками делает и я вниз лечу. Подскакиваю на кровати, в горле пересохло и спина взмокла. Пробуждения после кошмаров просто отвратительны. Вот и за что мне снится дребедень-то всякая, а? Нет бы милые приключения в стране единорогов, ну или что-то интересненькое. Ну хоть не посреди ночи вскочила, на улице уже светло. И что меня удивляет больше всего, так это ни одной, даже самой малюсенькой просочившейся капельки крови. Может бизнес тут свой открыть? Прокладки штопать. Хах, представляю, как мы с пацанами на рынке сидим и продаём их. Вряд ли они одобрят, но идея классная. От резкого подъёма тело ломить начало. Последствия от вчерашнего, но могло быть и хуже. Кажется, это было больше показательное, так, крови пустить, пару синяков оставить. Припугнуть в общем. Это у них, конечно, получилось. Да и хрен с ними. Жива и ладно. Надо делами заняться. Уборку я всегда любила. Отвлекает от лишних мыслей, руки занимает. А потом ещё и чистенько, свежестью пахнет, находиться в помещении приятно. Жалко не разгуляешься тут, местечка маловато, но с ломотой в теле это и так много времени занимает. Когда в последний раз тряпку отжимаю, дверь открывается и по спине меня бьёт. — Стучаться не учили? — возмущаюсь я и место ушибленное потираю, уже зная кто это. — Ой, прости. Я проведать тебя обещала, — все-таки прошмыгивает в комнату. Помогает отнести все, что я притащила для уборки обратно в подсобку. Вовремя она пришла. — Да че меня проведывать, не в больничке же, — сама прекрасно понимаю, что это просто предлог для встречи. — Тебе не нужно придумывать причины, чтобы зайти, — девчонка заулыбалась. На кровать села, пока я восседала на подоконнике с сигаретой в зубах. Та за сигаретой взглядом следит, но мнется. Не дожидаясь просьбы, протягиваю ей, после нескольких затяжек забираю. Нечего привыкать, ей не идёт совсем. В окно открытое смотрю и вижу, как кто-то сюда целенаправленно шагает. Сигарету предусмотрительно подальше кидаю, пока не заметил. — Угадай, кто идёт, — бросаю я Маринке, а та понимает все сразу. Волосы ручками расчесывает и одежду расправляет. — О боже, ты бы ещё накрасилась по-быстрому, — Та лишь глаза закатывает. Турбо уже почти подошёл, на нем кожанка новая. Идёт ему очень кстати. — Ого, вот это обновочка. А че вы, вернулись уже? — кричу ему я, не дожидаясь, пока он в плотную подойдёт. — Ага, а ты че жопу морозишь? — с подоконника сталкивает меня бесцеремонно и внутрь залазит. Марину замечает. — Ой, привет, — лыбу свою до ушей давит. — Ладно сам морозишься, девчонка-то причём? — и окно закрывает. Нет, ну наглость невиданная. Не комната, а проходной двор. — Привет. Да мы комнату проветриваем, — спасает меня Маринка. — А че ты тут? — решаю все-таки узнать причину визита. Жвачка на девочку зыркает, но отвечает. — Пошли, Пальто в участок замели. Встречать будем. Мне от дома по пути было, вот заскочил за тобой, — девушка глазами лупала, не понимала, что происходит. — Секунду, — я забегала по комнате, одеваясь теплее. — Марин, спасибо, что зашла, — намекаю ей, что с нами нельзя и их сведением я займусь позже. Она понятливо ждёт, пока мы вылезем, чтобы закрыть за нами. Почему я не пошла через дверь, не знаю. Спрыгнуть стремаюсь, понимаю, что будет больно. Но Турбо вспоминает, что я тут пострадавший, поэтому спуститься помогает. Мы идём сначала к коробке, чтобы опоздавших подождать. Ребят уже человек двадцать собралось точно. Тут много тех, с кем познакомиться я ещё толком не успела, но есть и знакомые лица. Такие как Лампа, Ералаш. Зима. Он замечает меня, но тут же отворачивается. Не гордая, сама подойду, тем более я же тут скорлупа, мне первой подходить к старшему положено. Руку ему тяну, а тот быстро пожимает и отдергивает, как ошпаренный. — Как съездили? — смотрит то в сторону, то поверх меня. — Нормально, — что с ним такое, вообще не понимаю. Мы сейчас идём Пальто из мусарни встречать, а он мне «нормально». — Да чё ты? Расскажи ему, как Пальто загребли, — подключается подошедший Турбо. — Реально, Зима, что за «минус сорок — я мороз»? Мне ж интересно, — чешир, фразу мою осмыслив, в кулак хихикает, а лысый хмурится только. — С нами нужно было ехать. Хочешь, сам рассказывай, — его поведение в ступор вводит. Всегда такой добрый со мной, сейчас просто отмахивался. — Че вообще прицепился? Иди вон к скорлупе, — и я пошла, а Турбо остался. Ну да, они же друзья. Когда мы выдвинулись, я периодически посматривала в его сторону, взгляды его ловила, но тот отворачивается каждый раз. Что вдруг произошло, что он таким холодным стал? Pov Зима Большинство тех, кто Пальто шёл встречать, уже собрались. Ждали только Турбо и ещё пару человек. Когда он не один пришёл, а с Жекой, я удивился немного. Нет, он мне сказал, конечно, что конфликт, которого и не было, утрясли. Но все равно неожиданно. Почему Женя не поехал, Турбо мне не рассказал, лишь буркнул «потом увидишь». Я и рад был, что тот остался. Так проще гораздо. Да и времени дало подумать. Ничего я так и не придумал, правда. Вообще понятия не имею, что с этой ситуацией делать, поэтому придерживаюсь плана. Но следую ему только я, поэтому Жека поздороваться приходит. Отвечаю сухо, не смотреть стараюсь, вскользь только, но этого хватает, чтобы заметить, что с ним. Побитый весь, когда шёл, прихрамывал даже. Не могу с ним таким рядом находиться. Хочется вытрясти, кто с ним это сделал, и пойти разбираться. Поэтому и посылаю к скорлупе. А тот смотрит так растерянно, но уходит. — Ты чего это? Вы ж спелись вродь, а теперь гонишь, — эх, Валерка, если бы ты узнал почему гоню, то зубы мне пришлось по всей коробке собирать. Если бы вообще жив остался. — Какая мразь это сделала? — вопросы его игнорирую. Он смотрит на меня странно. — Чудной ты какой-то. Мрази. Четыре амбала, лет по девятнадцать. Хоккеисты, — хочется найти их всех прямо сейчас, но лишь кулаки сжимаю, сигарету достаю. Успокаивает, голову нельзя терять. Когда мы идём, на малого поглядываю иногда. Хромает, отстаёт иногда, пока один из пацанов опереться на себя не дает. Отпинали его хорошо. Глазами меня ловит своими, смотрит с вопросом, мол, за что я так с ним?. А я взгляд отвожу, не могу ответить. Нельзя. Так и доходим до участка. Я с Турбо переговариваюсь, а поодаль Женя. То на Маратку опирается, пока он ему рассказывает о поездке, то ещё на кого. Все помогают, молодцы. А я не могу помочь, запрещаю себе. Музыкант наш выходит, явно не ожидая нас тут увидеть. Все кричат, свистят и улюлюкают. Андрея забирают, пока матушка его с раскрытым ртом стоит. И Женя на Пальто переключается, подзатыльник ему даёт. Чуть вперёд с ними отходит и не смотрит на меня больше. Либо также заставляет себя не оборачиваться. Этого я узнать не могу, но в груди щемит. Хочется, чтобы смотрел.