Часть 1. Победитель. Побежденный

      Крики Лейс не настоящие, но от этого не менее ужасные. Я застыл, как зритель в своем теле, наблюдая за тем, как Катон надвигается на неё, его меч сверкает в свете огня. Её умоляющие ореховые глаза смотрят на меня, когда он поднимает его для добивающего удара. Я ощущаю будто мои ноги укоренились в земле так же прочно, как бдительные сосны. Как будто я могу оказать хоть какое-то милосердие.       — Пит! Помоги мне, Пит, он…       Я не могу отвернуться, не могу даже моргнуть, когда клинок Катона превращает мольбы Лейс в фонтан крови.       Затем он бросается на меня, но не с мечом, тот висит на боку. Катон нависает надо мной со своими пятнадцатью сантиметрами и сорока килограммами превосходства, глаза такие же холодные, как у его оружия. Он прикладывает палец к моей груди и рисует крестик прямо над сердцем. Затем он отходит в сторону и на опушке леса появляется Китнисс, наводящая стрелу на место, отмеченное Катоном. Её лицо закрыто и неподвижно.       Нет времени кричать, даже если бы я мог, даже если бы она послушала. Она пускает стрелу.       Она пронзает моё сердце и кошмар растворяется.       Я лежу в своей спальне на чердаке, кожа липнет к тонкой простыне из-за пота. Долгие мгновения я лежу так, прислушиваясь к учащенному пульсу. С тех пор как я попал на арену, мне снились все сны, но я никогда не мог их изменить. Всё так же, как и раньше. Я просто смотрю, как умирают люди, снова и снова, снова и снова. Единственное, что заканчивает страдания — это когда Китнисс приходит, чтобы убить меня.       Обычно сначала я наблюдаю, как она умирает дюжиной разных способов.       Я сжимаю пальцы на своей нетронутой груди, прогоняя фантомную боль. Она не совсем физическая, поэтому более упорна в своем отступлении.       Если бы не ощущение того, как мое дыхание застревает в горле, отказываясь наполнять легкие, это мог бы быть любой другой день моей прежней жизни. В тесной чердачной комнате всё ещё стоит летний зной, а у моего локтя стоит призрак тумбочки. Раньше я делил её с обоими братьями, но когда я переехал обратно после Игр, Рэй сказал с той горечью, с которой он всегда говорит со мной:       — У тебя целый дом, которым ты даже не пользуешься. Можешь взять хотя бы тумбочку. Ты должен получать хоть что-то от того, что ты Победитель.       Как будто я ещё не получил больше, чем просил, а также больше, чем мне нужно. В тот первый день дома, в Двенадцатом, они вложили мне в ладонь мешочек с монетами, как только Китнисс выпустила её из рук. По весу я сразу понял, что это больше, чем пекарня зарабатывает за год.       — Это ваш выигрыш за первый месяц, — ворчал чиновник Капитолия, который уже собирался на поезд домой. — Не тратьте всё за раз.       Ключ от моего особняка победителя лежит в верхнем ящике, холодный, как меч Катона. Я не прикасался к нему со дня нашего возвращения домой. Как будто если я не приму этот дом, то мне не придется принимать и всё остальное.       Я делил эту комнату с Рэем и Тэком более пятнадцати лет. Я думал, что, переехав сюда, а не в свой особняк, смогу снова почувствовать себя нормальным. Но мелочи всё равно изменились. Тумбочка. Ключ внутри. Теперь, когда Тэк съехал, у нас с Рэем есть свои кровати под противоположными карнизами, но он выбрал меньшую.       Его койка уже пуста, хотя небо еще не посерело от рассвета.       Двумя этажами ниже стук сковородок подсказывает мне, который час. Утро в пекарне начинается раньше, чем даже самые амбициозные ранние пташки начинают искать червей. Я впервые просыпаюсь в нужное время и слышу, как моя семья занимается своими обычными делами, хотя я уже несколько недель дома. Бесконечные вечеринки и банкеты, кишащие камерами и высокопоставленными лицами, каждое мероприятие, перетекающее в поздние ночные часы, чтобы вместить зрителей прайм-тайма в Капитолии.       Мы с Китнисс должны улыбаться, целоваться и вести себя так, будто она не разбила моё сердце, как молотком по коленным чашечкам. Иногда, когда события заканчиваются, я вообще не могу вернуться домой — слишком боюсь того, что будет сниться мне в кошмарах. Тогда я гуляю по дистрикту. Никто меня не останавливает и никто со мной не разговаривает. Я уже, наверное, обошел весь Двенадцатый, от самых притаенных и грязных уголков Шлака до другого конца Деревни Победителей, где девять нетронутых домов стоят невостребованными, памятники десяткам других трибутов, которые так и не вернулись в Двенадцатый. Я уже почти привык к новому ритму своих шагов, но все равно спотыкаюсь о самые неожиданные вещи.       Иногда, когда вечеринки устраиваются в новом особняке Китнисс — никогда не в особняке Хеймитча, его дом — крысиное гнездо, — я впускаю себя в дом через дорогу, где моё имя значится в договоре и сажусь на пол на чердаке. Там нет окон. В отличие от дома моего детства, где дорог каждый квадратный метр, он служит только для хранения вещей, поэтому летняя жара там держится ещё хуже. Но там, наверху, сжавшись от жары и тесного пространства, я почти могу дышать.       Теперь я включаю лампу на прикроватной тумбочке, заливая комнату желтым светом, чтобы я мог видеть, как пристегивать искусственную ногу. С тех пор как я вернулся домой с Игр, у нас ни разу не пропадало электричество. Отец заговорил о покупке печи с регулируемой температурой для магазина, но мама говорит ему, чтобы он перестал быть таким нереальным, что не всё станет лучше только потому, что у него есть богатый и знаменитый сын. Что внимание Капитолия непостоянно и ему нельзя доверять.       Я, вероятно, счастливчик.       Я натягиваю свои старые брюки и испачканную сажей рубашку и спускаюсь по лестнице, мои шаги неровно стучат по дереву: шаг-туд, шаг-туд. В тихом воздухе квартиры пахнет горьким отцовским кофе с цикорием. Я не могу найти свой фартук на крючках наверху или внизу, но я уже почти шесть недель не работал. Скорее всего, он был сложен в прачечную на чердаке.       Затем я прохожу через распашные двери в подсобку и впервые с момента возвращения домой внимательно осматриваю магазин.       Полок для хранения стало больше, каждая из них стонет под последней партией муки. Мы заказали её прямо из Капитолия на мои доходы за первый месяц. Мука для кондитерских изделий и твердая красная пшеница с высоким содержанием клейковины, мешки с маком и кунжутом, а также соль, которая лучше всего подходит для бубликов. Покупатели на такую изысканную выпечку найдутся не всегда, но в первые несколько недель они уже были — и главные миротворцы, и высокопоставленные лица Капитолия, и артисты, приехавшие развлекать детей, привыкли к более изысканным блюдам, чем привычные для Двенадцатого. Некоторые из них будут заглядывать сюда и в следующем году, по крайней мере на Дни посылок. Первый — завтра, поэтому сегодня мы будем закрыты весь день, чтобы пополнить запасы.       Матушка все переделала, чтобы разместить дополнительные запасы. Две дровяные печи, как всегда, стоят в углу, а посреди комнаты всего три верстака. Четвертый, ближайший к двери, где я обычно сидел в сторонке, чтобы накладывать глазурь на печенье, заменили стеллажами.       На грохот двери мои родители и средний брат смотрят на меня, как крысы, попавшие в мусорный бак. Их руки по локоть обсыпаны мукой, рабочие места загромождены баннетонами и скребками, а идеальные круглые булочки лежат и поднимаются, прежде чем их злобно забьют.       Для меня не нашлось свободного места.       Что-то мерзкое и горькое поднимается у меня в горле и по их реакции понятно, что они это видят. Когда я решил использовать свои чувства в качестве стратегии на Играх, я, должно быть, потерял способность скрывать то, что на самом деле у меня в сердце. Рэй тут же опускает свою золотистую голову и возвращается к замешиванию теста с намеренной сосредоточенностью, а мама, которая с тех пор, как я вернулся домой, не сказала мне и трех слов, ехидно замечает:       — Как будто ему нужно работать ещё хоть один день в своей жизни.       Отец развязывает свой фартук.       — Вот, Пит, почему бы тебе не занять моё место? У тебя лучше получается готовить сладкие булочки.       — Неважно, — бормочу я, уже отступая. — Я всего лишь собирался прогуляться.

***

      День посылок — обязательный праздник, да ещё и в воскресенье, чтобы шахты не отставали от работы. Тем не менее мои соседи, кажется, неудержимо рады этому. Все взрослые оделись в свои нарядные одежды, которые мы достаем только по случаю национальных праздников и Жатвы. Даже мои родители временно переоделись в фартуки из пекарни на тот час, когда они должны развернуть вывеску в окне и присутствовать при раздаче капитолийских подарков.       Здесь присутствуют только две съемочные группы и это позволяет дистрикту снова почувствовать себя самим собой. Одна из камер следит за детьми, собравшимися в центре площади, шумными и свободно разгуливающими. Они гудят в таком предвкушении, что это почти не напоминает мне о Жатве, когда весь округ собрался на площади перед зданием правосудия, чтобы окружить детей, пока мы с Китнисс поднимаемся по противоположным лестницам, чтобы встретиться в центре большой каменной веранды.       За нами следит другая съемочная группа, поэтому она широко улыбается, подпрыгивая на месте. Она снова одета в свою обычную одежду, почти скрываясь в этой безразмерной, хорошо поношенной кожаной куртке. Я быстро заключаю её в деревянные объятия, чтобы не встречаться с ней взглядом дольше одного мгновения. Я не смогу удержаться от того, чтобы не изучить выражение её лица и не хочу проводить ещё больше сравнений, чем те, что я уже провел, с тем, как она смотрела на меня во время игр. Сконцентрированность, потемневшие серые глаза, сосредоточенная складка между бровями, то, как отчаянно кривится её рот, когда она ищет нужное выражение, чтобы угодить Хеймитчу и толпе в Капитолии.       Её куртка уже пахнет лесом, где она наверняка проводила каждую свободную секунду, но под ней скрывается аромат свежей речной воды, который напоминает мне о бульоне, пещерах и ягодах.       У меня так мало воспоминаний, которые я хотел бы сохранить от дней, проведенных в Играх. Все они пахли так.       Теперь каждое из них испорчено.       Я разрываю объятия. Пучеглазые объективы съемочной группы всё ещё устремлены на нас — голодные монстры, ждущие, когда их накормят — поэтому я беру Китнисс за руку и отворачиваюсь от неё, чтобы сосредоточиться на площади, где миротворцы разгружают ящики с яблочным пюре, банки с мясными консервами, огромные ящики с маслом и зерном, которые будут развезены прямо в каждый дом в дистрикте.       Вся эта еда, больше чем тессеры, каждый месяц для каждого рта в течение года. Благодаря тому, что мы сделали на Играх, благодаря смерти, от которой мы уклонились, в этом году в Двенадцатом не будет голода.       Толпа маленьких детей, слишком маленьких для Жатвы, вцепилась в большой мешок с конфетами. Из кулаков у них вырываются ярко-розовые, голубые и желтые сладости и они начинают драться за менее обильные оранжевые, но даже эти перепалки носят игривый характер. Впервые за несколько дней я замечаю Тэка, который задерживается на южной стороне площади с толпой молодых шахтеров Шлака, его руки небрежно скрещены в зеркальном отражении их рук. Но ни один из них, даже мой суровый старший брат, не может скрыть нежности в глазах, когда они смотрят на визжащих детей.       Не думаю, что в Двенадцатом дистрикте было столько конфет за последние двадцать четыре года. С тех пор как Хеймитч выиграл свои игры. Этого почти достаточно, чтобы почувствовать, что всё это того стоит.       Китнисс держит мою руку в своей как всегда крепко и когда я осмеливаюсь посмотреть в её сторону, она наблюдает за детьми с чем-то твердым и полыхающим в её глазах, что могло бы быть радостью. Но я уже знаю, что не стоит предполагать, о чем думает Китнисс Эвердин. Я не умею этого делать. Вместо этого я сжимаю её в ответ, пока из моих пальцев не исчезают все ощущения и я больше не чувствую её руки.       Так будет лучше.

***

      В понедельник в школе снова начинаются занятия. Если бы не это, я мог бы полностью развалиться на части. Начал бы кричать за странно сердечным столом для завтрака или что-то в этом роде, прямо посреди того, как Рэй и мать совещаются о делах пекарни, а мы с отцом сидим там без приглашения и молчим. Я почти рад тем вечерам, когда мать начинает бушевать по поводу того, что Тэк бросил ученичество в канцелярии ради работы в шахте, «этот проклятый богом идиот», потому что, по крайней мере, её язвительное осуждение нормально и предсказуемо, и в любом случае Тэк сейчас живет с другом, где-то в Шлаке, достаточно далеко, чтобы он не слышал и не был задет её словами. Забавно, что для побега ему понадобилось пройти всего три четверти километра, в то время как я проделал весь путь до Капитолия, чтобы в итоге вернуться туда, откуда начал.       Поначалу, поскольку я наивен, мне кажется, что школа может что-то исправить. Я жду Делли у соседней сапожной мастерской и она почти не скрывает своего удивления при виде меня. Мейзи Доуз ожидает Делли у аптеки и лишь раз моргает от моего присутствия, а потом Олив и Рэми вместе выходят из переулка, ведущего к зданию юстиции и к тому времени все так заняты сравнением сортов конфет, которые они принесли домой на День посылок, что обращают на меня не больше внимания, чем в обычный день. Я действительно расслабляюсь.       Я был центральным элементом фанфар в Капитолии, завершающих игры, поэтому я наслаждаюсь их изумленными взглядами на жонглеров и огнедышащих трюкачей, укротителей животных, музыкантов и комиков, которые заполнили городскую площадь на целую неделю. Для них всё новое и удивительное, не запятнанное тем ужасом, за который я заплатил, чтобы доставить это к нашему порогу. В их восторге есть что-то невинное, что я хотел бы нарисовать на своей коже, как маскировку, пока кошмары больше не смогут меня найти.       — И так было каждый день, Пит, в Капитолии? — интересуется Олив. — Все эти вечеринки, сладости и прекрасная одежда?       Делли толкает Олив локтем в бок.       — Конечно же, нет, — успокаивает она. — Он же был не в Капитолии почти всё время.       Олив ярко покраснела и зашипела:       — О, я не хотела… Пит, прости.       — Не извиняйся, — говорю я Олив. — Это только делает все странным. Спрашивай о Капитолии все, что хочешь. Приятно делиться этим с людьми, которым не все равно.       Они все обмениваются взглядами, и, черт возьми, я действительно потерял дар речи. Я хотел сослаться на беспечных людей вроде моей подготовительной команды или Цезаря Фликермана, или кого-нибудь из капитолийских знаменитостей, которые видели во мне скорее реквизит, чем человека. Но очевидно, что они думают, будто я говорю о Китнисс.       Я помню ветер, поющий над железнодорожными путями, белые цветы, кивающие на краю гравия, когда я спрашивал её, что останется, когда мы вернемся домой. Нож в моем нутре такой же острый, как и в первый раз.       Ладно. Может быть, я имею в виду Китнисс, немного.       — Это справедливо, — решительно говорит Делли. — Хотя одна неделя в Капитолии — и у тебя, наверное, будет достаточно странностей на всю жизнь. Этот твой стилист! У неё везде были татуировки?       — Не знаю, — говорю я, вспоминая кожу Юноны с рисунком пейсли. — Честно говоря, я думал, что татуировки великолепны. Но люди в Капитолии наносят на ресницы самые странные вещи. Драгоценные камни или маленькие огоньки. Вам не кажется, что через некоторое время становится трудно моргать?       Они смеются и момент возвращается. Мы входим в темные, покрытые плесенью школьные коридоры той же почти шумной толпой, что и обычно. Мои дорогие друзья слышат неуверенность в моем голосе, которая соответствует моей теперь уже нетвердой походке, поэтому они дают достаточно незначительных комментариев, чтобы я почти не замечал, как многие другие ученики смотрят на меня.       Есть только один неприятный момент, когда я отделяюсь от остальных, чтобы остановиться у своего шкафчика. Он находится рядом со спортзалом, где все борцы хранят свою форму. Бруин и Арчер из прошлогодней команды стоят там, пока я набираю свою комбинацию. Они оба бросают взгляд на мою искусственную ногу, затем друг на друга, после чего Бруин с самодовольным видом прочищает горло.       — Удивлен, что ты появился, Мелларк.       Я притворяюсь, что он говорит о моей ноге.       — Тренер, наверное, захочет переназначить мой шкафчик. Сомневаюсь, что меня теперь возьмут в команду.       Но Бруин, с дразнящим блеском в глазах, не позволяет перевести тему.       — Мы решили, что у победителей есть дела поважнее, чем ходить на занятия.       — Ага, — подхватывает Арчер, в его тоне звучит хихиканье. — Разве тебе не нужно идти кормить Эвердин бульоном за терриконом, или что-то в этом роде?       Горький, тошнотворный холод пронзает меня при этом намеке, при упоминании о месте для перепихона, при упоминании о том, что все мои личные слова, сказанные для того, чтобы сохранить жизнь этой девушке, теперь принадлежат всему моему дистрикту, всей стране, и в конечном счете напрасны. Всё, кроме моей никчемной жизни: мы все уже знаем, что она справилась бы и без меня. Моя рука сжимает дверцу шкафчика, на мгновение скрежетнув по петлям и на секунду я не знаю, что мне делать, что говорить.       Но когда я встречаюсь взглядом с Арчером, веселье исчезает из его выражения лица. Я рад, что он выглядит испуганным: это заставляет меня вернуться к себе настоящему. На долю секунды я почувствовал себя слишком похожим на свою мать. Это хуже, чем всё, что Капитолий отнял у меня до сих пор.       — Не стоит верить всему, что показывают по телевизору, — говорю я Арчеру без эмоций.       — Господи, он же ничего такого не имел в виду, — возмущается Бруин, как будто я сказал то, что на самом деле хотел. О том, как по-другому они посмотрят на всё это, если их отправят на арену.       — Не парьтесь, — говорю я им. Но закрываю свой шкафчик с чуть большей силой, чем нужно.       Мы учимся в последнем, одиннадцатом классе. Люди начинают бросать школу примерно с девятого класса, особенно дети из Шлака, когда дополнительная еда или дополнительная работа становятся важнее, чем углубленная алгебра, которая не пригодится в шахтах. Двенадцатого класса нет, потому что в этот год всем исполняется восемнадцать лет и тогда ты уже достаточно взрослый для работы в шахте. Если бы они попытались провести нас через полный круг занятий в это время, то на выпускном не осталось бы никого. А так нас всего тринадцать человек, которые занимают побитые деревянные парты в самом маленьком классе сзади, окна которого пропускают лишь немного света из тусклого переулка.       Именно тогда я точно знаю, что Китнисс Эвердин не вернулась в школу. Я не всегда замечаю её в коридоре перед уроками, но в этой тесной комнатке её не заметить невозможно. Из всех темноволосых девочек Шлака ни одна не заплела волосы в ту самую косу. Ни одна из них не сидит на стуле так, словно готова сорваться в бегство при малейшем намеке на опасность.       Я не знаю, как назвать то горячее и узловатое чувство, которое охватывает меня. Отчасти это облегчение, конечно. Я не смог бы вынести целый учебный год рядом с ней в этой крошечной комнате с моими наблюдающими одноклассниками, зная, что все они слышали то интервью с Цезарем, зная, что они, вероятно, видели безразличие в её глазах, которое я не заметил, пока не стало слишком поздно.       Но это чувство тоже отчасти пустое. Раньше мне нравилось в школе. Обеды с друзьями, борьба после уроков, Бруин и Арчер, смеющиеся со мной, а не надо мной, и на краю моего сознания — Китнисс Эвердин, занимающая уголок моих мыслей, куда бы она ни пошла. Без этого тихого, личного якоря я вдруг почувствовал себя дрейфующим.       Оливер Дид, учитель одиннадцатых классов, раздает контрольные работы по истории. Мы должны написать столько, сколько помним за предыдущий год. Такая викторина проводится в начале каждого класса. В прошлом году мы сосредоточились на торговле во время Темных дней, на последствиях дефицита, когда в округах происходили открытые восстания. Как люди умирали от болезней, которые можно было вылечить, животы детей вздувались от недоедания, одежда превращалась в лохмотья, а потом и вовсе в ничто, когда наступала суровая зима.       Похоже, это не так уж сильно отличается от обычной жизни в Двенадцатом — помню, как я думал об этом в прошлом году. Но, конечно, есть правильные ответы, и они не так уж часто имеют отношение к нашим жизненным реалиям. Первое задание: «Опишите своими словами, как нехватка пиломатериалов повлияла на способность Капитолия распространить вакцину от оспы в Девятом дистрикте и как последующие смертные приговоры в Седьмом дистрикте уравновесили ненужную гибель людей».       Вопрос обвиняет лесорубов в эпидемии. Интересно, сколько столов в столовой или цветочных ящиков на окнах Капитолия было задержано в производстве в тот год, когда президент был занят заявлением, что у них нет бревен для новых железнодорожных шпал, чтобы заменить участки пути, разбомбленные повстанцами?       Некоторое время я рисую конфеты в обертке из вощеной бумаги по краю листа, пытаясь и не пытаясь одновременно придумать убедительный способ доказать, что карательные казни этичны. Мысли об оспе заставляют меня вспомнить о шрамах от оспы, похожих на большие, расплывшиеся веснушки на лицах пожилых шахтеров. Затем я думаю о веснушчатом Джейсоне, его кудрявых волосах, более объемных, чем лицо, и вдруг мне хочется вообще ни о чем не думать. Я перехожу к более повторяющимся, геометрическим рисункам, но мое подсознание в эти дни застряло только в одном месте: вьющиеся языки пламени, плетение Рога изобилия. Интерпретация победителя — пустое жужжание в моем мозгу там, где раньше были правильные ответы.       Капитолию не понравилась наша выходка с ягодами, как сказала Китнисс, у путей. Поэтому я знаю, что ни один ответ не лучше того, который звучит как предательство. Когда я сдаю работу, я нарисовал брызги ягод морника на месте под ответом о пиломатериалах и оспе, и я не удивляюсь, когда мистер Дид вызывает меня на обеденном перерыве, хмурясь, и моя контрольная работа болтается у него между кончиков пальцев.       — Мистер Мелларк, — говорит он с невозможной мягкостью. — Вы знаете, что больше не обязаны посещать занятия? Как победителю Голодных игр, вам… открыто множество путей. Лучших путей, чем те, к которым я могу вас подготовить. Капитолий ожидает, что вы сосредоточитесь на новых возможностях.       — Например? — бормочу я, думая о Хеймитче, который наверняка уже вернулся к самокопанию в одиночестве в своем разгромленном особняке. — Алкоголизм — это не совсем карьера.       Губы мистера Дида кривятся.       — Я полагаю, что у такого творческого парня, как вы, найдется несколько более перспективных идей.       Но я всё ещё чувствую себя не в своей тарелке, когда выхожу из класса. Думаю, именно поэтому вспышка рыжих волос в коридоре, в толпе студентов, останавливает меня на месте. «Это Финч», думаю я. «Финч из Пятого дистрикта, пробирающаяся через переполненный коридор. Финч — маленькая, сосредоточенная и держащаяся в тени, как тогда, в тренировочном зале и на арене. В конце концов, она не умерла, она… каким-то образом она…»       Сердце предупреждающе заколотилось, и когда Финч обернулась через плечо, она уже не та девушка, которую я убил, а лицо из дома. Эбби Истрэй, тринадцатилетняя дочь одного из старших горных надзирателей, её тусклые волосы клубничного блонда — редкость в нашем округе и совсем не похожи на яркие кудри Финч при ближайшем рассмотрении.       Тем не менее тревога уже поднялась в моей крови, как яд. Я не успеваю перевести дыхание, даже когда Эбби окликает одну из своих подруг и исчезает в дверях класса. Из-за всех этих людей в коридоре у меня не осталось воздуха. Я должен выбраться наружу. Я вслепую, задыхаясь, пробираюсь сквозь толпу, пока не нахожу дверь, ведущую в переулок, и врываюсь в долгожданную тишину, прижимаясь к заплесневелым кирпичам.       Моя обычная жизнь теперь похожа на сон. Кошмары — единственная реальность. «Станет ли лучше через пару месяцев», думаю я. «Когда люди успеют забыть об Играх? Вспомнят ли они что нужно относиться ко мне, как к себе?»       Выдержу ли я столько времени?       Дверь снова открывается и рядом со мной присаживается Делли. Она старается держаться подальше от тонкой струйки грязи, которая течет по центру аллеи. Она не прикасается ко мне, просто сидит рядом, пока не становится ясно, что я не перестану задыхаться в ближайшее время.       — Ты в порядке? — наконец спрашивает она нежным голосом, который является её постоянной манерой говорить.       — Да.       Она фыркнула.       — Нет, не в порядке. Но это неплохо. Я искала предлог, чтобы прогулять занятия. У меня от этой плесени голова болит.       Она достает из сумки бутерброд — с вяленым мясом и мягким сыром — и без лишних разговоров погружается в него. Я тихо сижу рядом с ней, вдыхая спертый воздух, пока снова не ощущаю его кислый запах. Сажа, грязь, удушливый летний воздух и Делли рядом со мной — этого должно быть достаточно. Но в эти дни я чувствую, что в лучшем случае стою на земле одной ногой.       Но я все равно благодарен, что она старается.       — Хэй, — говорю я наконец, положив голову ей на плечо. — Может, ты расскажешь о чём-нибудь?       — О чём? — спрашивает она, набивая рот сэндвичем.       — Неважно. О чём-нибудь нормальном.       Она обдумывает это ещё пару прожевываний, а потом лукаво говорит:       — Ну… У меня был первый поцелуй, пока тебя не было.       — Правда? — Делли никогда не афишировала свои влюбленности. Обычно Олив и Рэми приходилось дразнить её до свекольного цвета щёк, чтобы выудить из неё хоть какое-то имя. — С кем?       Её голос ярко звучит при произнесении имени:       — Мэдж Андерси.       Теперь я сижу в изумлении.       — Делли! Ты тайком встречаешься с дочерью мэра?       Я почти ничего не знаю о Мэдж Андерси, кроме того, что она единственный ребенок мэра, что её мать хронически больна и что она держится особняком, прямо как Китнисс Эвердин. Достаточно долго вести себя отстраненно, и люди, как правило, забывают о тебе.       За исключением, пожалуй, Делли, которая никогда ни о ком не забывает.       — Мы не прячемся! — пискнула она. Её щеки стали розовыми и довольными. — Её родители пригласили меня на ужин в прошлые выходные. Думаю… думаю, мы официально встречаемся?       Теперь я вижу все мелкие детали, которые пропустил утром: голубую блузку в клетку, которая, как я знаю, нравится Делли, потому что подчеркивает её глаза; локоны, кончики светлых волос, которые она убрала в прическу; блеск на губах, который девушки наносят только тогда, когда у них есть кто-то, кто будет впечатлен этим — иначе это слишком дорого. Моя ухмылка расплывается по лицу от уха до уха. Делли, друг для всех, но почти никогда не оставляющая ничего для себя. Делли счастлива.       Я ударяю своим коленом о её.       — Не могу поверить, что это не первое, что ты сказала мне, когда я вернулся домой.       — О, я собиралась сказать тебе, — говорит она, а потом немного успокаивается. — Но… у вас с Эвердин всё не так, как во время Игр. И я не хотела задеть тебя этим.       Мне нечего на это ответить, ведь это правда.       — Ты не должен говорить об этом, — быстро говорит Делли.       — Нет, — заверяю я её. — Со мной всё в порядке. Я рад за тебя.       — Я знаю. Просто… Я знаю, как ты выглядишь, когда кого-то прикрываешь.       — Правда?       Она беззлобно смеется и понижает голос, чтобы подражать моему:       — Я уронил сковородку на лицо прошлой ночью, Делли, не волнуйся насчет синяка, ничего страшного. Мы включили телевизор слишком громко, вот откуда доносились крики.       Я вспоминаю дюжину разных случаев, когда она приходила постучать в заднюю дверь в нерабочее время и приглашала меня к себе на кухню, чтобы помочь посидеть с её младшими братьями. Они самые воспитанные шестилетки в округе и вряд ли нуждаются больше, чем в одной паре глаз, чтобы держать их в узде. Теперь я покраснел. Одно дело, когда моя мать такая, какая она есть, другое — когда люди жалеют меня за это, хотя никто ничего не может сделать, чтобы изменить её.       — Всё, что я знаю, — говорит она через мгновение, — это то, что ты не лгал Цезарю Фликерману в том интервью. Но ты лжешь сейчас, когда говоришь, что всё в порядке. Тебе не обязательно говорить со мной об этом, но ты можешь, если это поможет. Не обязательно, всегда отдавать всё другим людям и ничего не получать взамен.       От этих слов у меня в горле встает комок, который я не сразу могу проглотить. Делли откусывает еще несколько кусочков от своего сэндвича, не сводя с меня глаз, пока я рассматриваю линии на ладонях, всю гладкую кожу там, где раньше были шрамы от ожогов пекарни, пока Капитолий не стёр их все. Они стерли всё, кем я был раньше, не оставив никаких привязок к тому мальчику, которым я вырос. Во всяком случае, ничего хорошего. Но, полагаю, они удалили и всё плохое. Думаю, теперь я — чистый лист, если захочу. Кусочек, который не подходит к своему старому месту в паззле, но это не значит, что я не найду новое место для себя.       — Я не в порядке, — говорю я ей наконец. — Но Китнисс в этом не виновата. Я не могу возлагать на неё вину за то, что она сделала всё, что нужно, чтобы выжить.       — Но ты хочешь этого? — спрашивает Делли.       Я смеюсь, отрывисто и неровно, ведь меня слышит только Делли. Мне приятно хоть раз выпустить это наружу.       — О, черт возьми, да, я хочу.