Часть 2. День переезда

      Лето задыхается от собственных испарений и переходит в яркую и огненную осень, а Капитолий покидает Двенадцатый. Пару раз после отъезда съемочных групп я замечаю Китнисс Эвердин, пригнувшуюся под обесточенным забором и уходящую в лес. Один раз это было в воскресенье и Гейл Хоторн снова был с ней, его рука была у неё за спиной, чтобы провести её под колючей проволокой. Она говорит что-то приглушенное с язвительным выражением лица, что заставляет его рассмеяться и напоминает мне многие из её сухих выражений в пещерах, после лекарства, перед тем как борьба за жизнь началась заново. Эта расслабленная Китнисс — человек, с которым я провел так мало времени, если вспомнить, но Гейл теперь получает её каждые выходные. Полагаю, эта версия Китнисс была с ним уже много лет.       Они исчезают за линией деревьев, прежде чем я понимаю, что смотрел на них.       После этого я прокладываю другой путь домой, чтобы не видеть забора. Это полностью вычеркивает Китнисс из моей жизни, что столь же болезненно, сколь и приятно.       Я продолжаю учиться в школе и почти все дни отвечаю на вопросы контрольной работы мистера Дида словами, а не каракулями. Это не то же самое, что иметь цель, к которой нужно стремиться, как в дни перед Играми, но, по крайней мере, это хоть что-то не ужасное, чем можно заполнить часы.       Я наконец-то определил, что мохнатое, неряшливое чувство внутри меня, похожее на тесто в начале замеса — это форма удивления. Я не ожидал, что получу обратно остаток жизни, и теперь не знаю, что с ним делать. Остаток жизни — это очень долго. Я говорю себе, что у меня будет достаточно времени, чтобы найти что-то новое, что меня будет волновать, но мне трудно быть терпеливым в этом вопросе.       Я выношу свой шкафчик из коридора атлетов и больше не разговариваю с Бруином и Арчером, что фактически отрезает меня от большой части команды борцов. Таким образом, моя толпа в школе уменьшается вдвое. Но Делли, Олив, Рэми и некоторые другие наши друзья держатся рядом. Думаю, Делли говорит им, чтобы они относились ко мне как к обычному человеку, потому что так они и делают без спроса, и оказывается, что мне не нужна была вся эта толпа, чтобы чувствовать себя полноценно. Так что эта часть моей жизни начинает напоминать восстановленный пазл. Некоторых кусочков всё ещё не хватает, но в зазорах есть место для того, чтобы я иногда молчал, когда раньше я бы рассмеялся. Говорить что-то горькое, когда раньше я бы выбрал что-то успокаивающее. Я могу существовать, не заслуживая этого.       Странно, но, кажется, мне это нравится.       А ещё есть дом.       Съемочные группы из Капитолия, уезжая, забирают с собой аппетит к изысканной выпечке. Мать делает следующий заказ на обычное количество и качество муки и добавок, так что дополнительный стеллаж стоит пустой, но она не заменяет его на моё рабочее место. Когда я спрашиваю об этом отца — потому что мне страшновато обращаться к ней напрямую — он отвечает:       — Мы захотим сделать этот заказ еще раз, Пит, к следующей Жатве. Теперь, когда ты вернулся домой, интерес к магазину всегда будет выше.       Мы оба знаем, что это ложь во благо. Чтобы вернуть полку на место через десять месяцев понадобится тридцать секунд, так почему она должна оставаться там сейчас?       Я так и не смог найти свой фартук. Потихоньку витрина в передней части магазина заполняется узелковыми чесночными рулетами вместо глазированного печенья, поскольку мне негде работать. У Рэя есть… базовый навык, если можно так выразиться. Лучше напомнить нашим завсегдатаям, что его выпечка на вкус гораздо лучше, чем выглядит, а это значит, что нужно придерживаться более простых творений. У витрины задерживается меньше людей, чем раньше, но мама выглядит довольной, когда каждые выходные подсчитывает баланс. Её лицо растягивается почти до счастливого, когда Рэй начинает вносить предложения, которые позволят извлечь из менее дорогих ингредиентов большую прибыль.       Моё мнение они не спрашивают, так же как мать давно перестала спрашивать мнение отца. Это больнее, чем я предполагал. Я и не думал задумываться о том, каким будет возвращение в пекарню. Как только мама сказала, что Китнисс — боец, я понял, что она вычеркнет меня из семьи, как только они вернутся домой после Жатвы. Это был единственный способ, который она знала, как с этим справиться. Она бы сосредоточилась на сыновьях, которые у неё еще были, а не на том, до которого она больше не могла дотянуться. Но, похоже, я поверил в то, что говорили о ней мой отец. Что она так поступила, потому что не могла смириться с мыслью о том, что потеряла меня в Играх.       Я полагал, что, когда я вернусь домой, победителем и навсегда избавленный от судьбы, укравшей мою давно умершую тетю, она будет готова понять, как меня любить.       Вместо этого я раздражаю её. Если она вообще меня замечает.       Я ничего не предпринимаю в течение трех недель и ещё одного Дня посылок, потому что мной ненадолго овладевает мысль о том, что было бы мило позволить Рэю одержать победу. Может быть, это поможет исправить то, что между нами было не так с тех пор, как он позволил ветру заполнить тишину, где он мог бы быть добровольцем. Он передвигается по магазину с несвойственной ему уверенностью, которую так трудно обрести под этой крышей; я начинаю полагать, что если я просто поддержу его в таком с большим трудом завоеванном клочке твердой земли, он, возможно, освободит место и для меня.       Даже если он этого не сделает, я не хочу вести себя как обиженный мальчишка. Я не такой.       Дело в том, что мы управляли этим местом всей семьей из пяти человек. То, что Рэй занял место матери, не должно означать, что для меня не осталось места, и все же очевидно, что им двоим нравится именно так. Большую часть времени они оба проводят, притворяясь, что я столь же существенен, как и призрак, который, по их мнению, должен был от меня остаться. Они никогда не смотрят в мою сторону и не говорят больше, чем: «Передай соль».       Кошмары продолжают будить меня посреди ночи и я всё ещё гуляю по дистрикту, чтобы развеять их. Всё чаще и чаще я прохожу мимо Деревни Победителей, засунув руки в карманы, чтобы нащупать место, где будет лежать ключ, если я когда-нибудь решу взять его с собой.       Несколько раз я останавливаюсь у железных ворот с узорами, рассматривая завитки и шипы, вздымающиеся к ночным звездам, словно венец. Похоже, что ворота должны быть заперты, но большую часть времени они остаются открытыми. Дома на другой стороне не похожи на те, что были в Капитолии, но и на Двенадцатый они не похожи — даже на торговый ряд, где стоит пекарня. Дом моей семьи — один из ряда таунхаусов, которые стоят стенами друг к другу, как плотно сжатые зубы. Каждый особняк Победителя мог бы вместить внутри три таких дома. Они стоят гордо, высоко и отдельно от остальных, с портиками на крыльцах и фронтонами на крышах.       Дома выглядят так, как и должны выглядеть живущие в них люди. Сильные, выносливые, победоносные. Я не чувствую себя никем из них. Конечно, я выбрался из Игр, но только на спине Китнисс. А до этого я сосредоточился на том, чтобы вытащить её, отчасти потому, что знал, что у меня нет шансов. Все это знали. Моя собственная мать сказала мне это прямо в лицо. И только по счастливой случайности я всё ещё дышу и в голову незаметно начинает закрадываться мысль: неужели это и есть настоящая причина, по которой я не переехал в Деревню Победителей? Потому что на каком-то уровне мне кажется, что я не заслуживаю быть там?       Однажды я простоял у ворот достаточно долго, чтобы Хеймитч, спотыкаясь, вышел на прогулку — он так поздно вернулся домой, что рассвет уже прочертил пурпурные пальцы по восточному небу. Он совершенно пьян, как и с тех пор, как мы вернулись домой, и не замечает меня, пока не пытается пройти через открытые ворота, словно пресловутый верблюд, пролезающий в игольное ушко, и кажется, что он в замешательстве отчасти из-за моего присутствия.       — Наконец-то ты к нам присоединился, да? — смеясь, говорит он.       — Я просто вышел прогуляться, — неловко отвечаю я.       — Это как раз в твоем духе — отказываться от хороших вещей, чтобы сохранить свои принципы.       — Это не принципы. Просто мне не нужен весь этот дом.       — Мне ничего из этого не нужно. Но теперь это всё, что у меня есть, — с удивительной проницательностью замечает Хеймитч и, спотыкаясь, идет мимо меня в соседний дом.       «Это не все, что у меня есть», яростно думаю я. Я этого не допущу.       Но потом я возвращаюсь в пекарню, к маме и брату, которые делают вид, что не слышат звона колокольчика над дверью, когда я захожу со стороны переулка. Я думаю: может, Хеймитч что-то понял?       Я обнаруживаю, что моему терпению пришел конец.       До Игр у него не было границ. Всегда было лучше просто пережить все, что матушка решит выкинуть на меня. Хорошо печь, молчать, держать лицо и слова чистыми от чувств. Так я заработал право выставлять на витрину то, что хочу или предлагать изменения в наших менее популярных рецептах, понемногу, медленно отвоевывать себе место среди облаков муки и углей в печи. Я прошел долгий путь с тех пор, как мне было десять лет, с тех пор, как я впервые официально стал учеником, но сейчас я снова на стартовой линии и слишком устал для бесконечного стремления к всё более неясной цели. Я устал от слабых и горьких остатков своей прежней жизни.       Пришло время попробовать другой подход.       Сегодня учебный день, но я говорю Делли, что пропущу занятия и бегу по делам в торговый квартал дистрикта. На следующее утро я встаю по будильнику, а не жду, пока кошмары вытряхнут меня из сна и снова надеваю грязную рабочую одежду, потуже пристегивая ложноножку.       Я выпиваю чашку теплого кофе с цикорием, которую отец стал оставлять для меня на столе для завтрака и спускаюсь в пекарню, где моя семья уже несколько часов работает в дружеской тишине. Больше никто не кричит, чтобы нарушить утреннюю идиллию. Двое самых разочаровывающих сыновей моей матери убраны из-под ног, а Рэй — податливый, готовый к обучению ученик, выполняющий каждое её указание. Вот уже несколько лет они работают почти в идеальном согласии.       Когда я вхожу, Рэй поднимает взгляд от своего теста для хлеба с изюмом, но лишь молча хмурит брови, когда я иду к шкафу, где хранятся сахар и пищевые красители. Отец сидит у раковины, с огромным грохотом ополаскивая кастрюли и не замечает как я вхожу. Мать стоит спиной к нам, осторожно вставляя булочки в свободное пространство духовки; когда она поворачивается, то видит, как я с охапкой оставшихся декоративных принадлежностей выхожу через распашные двери в коридор, где теперь пылится моё бывшее рабочее место.       — Пит! — резко окликает она. — Не уноси эти вещи отсюда, ты не пройдешь санитарный контроль!       — Я просто собираюсь сделать порцию глазированного печенья, — говорю я через плечо, не глядя ей в глаза.       Её шаги гулко отдаются на плитке позади меня, но я продолжаю идти. Я успеваю аккуратно разложить все принадлежности на металлическом столе — насадки и пакетики, маленькие горшочки с красными, синими и желтыми синтетическими красителями, прежде чем её рука сжимает мое плечо.       — Ты не будешь этого делать, — говорит она со знакомой яростью в голосе. — Рэй рассчитал остатки сахара на месяц. На твои фривольности не хватит.       Она грубыми движениями начинает сметать со стола припасы и убирать их в фартук.       Я изо всех сил стараюсь сохранить ровный голос. Это почти так же трудно, как было с Цезарем, под всеми этими ослепляющими огнями, перед этой яркой и безликой капитолийской публикой.       — Я закажу ещё мешок, чтобы заменить его.       — Ты не сделаешь этого. Никогда не знаешь, сколько времени займет доставка. Ты хочешь испортить все труды своего брата?       Рэй виден из-за распахивающихся дверей. Когда он видит, что я на него смотрю, его взгляд сразу же возвращается к тесту для хлеба с изюмом.       — Хорошо, — говорю я, снова обращаясь к маме. — Мы можем добавить мешок к заказу на следующий месяц, а я пока подожду. Но я обдумываю идею отца с печью с регулируемой температурой. Думаю, ты права, что электричество в сети слишком ненадежно, но если мы купим генератор для магазина…       — И где же, по-твоему, в бюджете найдется место для генератора?       — Я уже спрашивал в торговом отделе, — говорю я. — Это примерно мой месячный выигрыш на печь, а потом две трети этой же суммы на генератор. У меня ещё есть вся сумма за прошлый месяц и большая часть от первого платежа. Мы сможем установить их оба к тому времени, когда я уеду в Тур Победителей.       Глаза моей матери вспыхивают.       — Я не давала тебе разрешения делать запрос от имени этого магазина.       — Я не делал запрос, — я теряю контроль над своим голосом. Он поднимается, полный горячей, громкой интонации. — Я запрашивал смету. Вот и всё. Я планировал поговорить с тобой об этом сегодня вечером, после того как Дариус сообщит мне последние данные со склада…       И тут она произносит.       — Это не твоя пекарня!       Я стискиваю зубы, тяжело сглатываю, но дело в том, что, когда я злюсь, мой характер не любит возвращаться в своё привычное спокойное состояние.       — Я прекрасно понимаю, — говорю я. — Но я здесь, ясно? Я могу помочь, как раньше. Я не прошу тебя ничего отнимать у Рэя или перестать играть в любимчиков…       Её рука закручивается для удара, как змея, поднимающая голову. Я настолько привык к этому жесту, что точно знаю, когда нужно вздрогнуть, чтобы смягчить удар. Но в этот раз я этого не делаю. Распорядители Игр были не первыми кто обращался со мной как с пешкой. Наконец, с меня хватит.       Я ловлю запястье матери в воздухе.       — Не трогай меня, — мой голос — ледяное рычание. Он замораживает воздух, а вместе с ним и мою мать. На долю секунды она смотрит на меня, словно не узнавая, и от этого я тоже вдруг перестаю себя узнавать.       Я не знал, что во всем Панеме есть кто-то, способный заставить мою мать выглядеть испуганной.       Я отпускаю её и выбегаю из пекарни. Недалеко, в переулок, где желтые листья теряют хватку на ветвях яблони и падают на булыжники. Это то самое место, где я бросил хлеб Китнисс Эвердин пять лет назад, когда она умирала от голода и нашел первого человека, ради которого стоило противостоять моей матери.       Я ковыряюсь в том, что запуталось в моём сердце, словно сорняк в сломанном заборе. Стыд — это было первое, что я почувствовал. Стыд, потому что я всегда считал себя добрым, а доброта всегда означала мягкость, сдержанность и всегда, абсолютно всегда смирение. Я почти никогда не повышаю голос, а если и повышаю, то только для того, чтобы заступиться за других людей. Возможно, это первый раз, когда я делаю это только ради себя.       Это так же неловко, как моя новая нога.       Но это также необходимо.       Я надолго задерживаюсь у загона для свиней, безучастно наблюдая, как они прижимаются к забору своими круглыми мокрыми мордами, выпрашивая объедки, которые я не принес. В конце концов они теряют интерес и мой отец выходит из задней двери, чтобы молча встать рядом со мной, его широкие руки заставляют забор скрипеть, когда он опирается на него.       — Мы так рады, что ты вернулся домой, Пит, — говорит он.       Я больше не занимаюсь ложью во благо, поэтому говорю только:       — Ага.       — Твоя мама… она… просто не знает, как… ну, как сказать…       — Что угодно?       Я бросаю на него вызывающий взгляд. Он не встречает его, но я жду, пока не буду уверен, что он чувствует его жар.       — Серьезно, когда ты в последний раз слышал, чтобы она сказала мне что-то хотя бы отдаленно похожее на ласку? — он не отвечает и я продолжаю, безрассудно и яростно. — Ты не помнишь, да? Потому что она забыла, как это делается.       — Пит, это не так, — тихо говорит он.       Но он знает, что это так, иначе не звучал бы так устало. Я оглядываюсь на свиней и говорю:       — Не то чтобы ей было лучше с тобой. Я не понимаю, почему ты просто не ушел от неё.       Он вздрагивает рядом со мной.       — Уйти? — спрашивает он, как будто эта мысль никогда раньше не приходила ему в голову. — Ради чего?       То, что всю жизнь было петлей на моей шее, для него лишь смутная щекотка. Может быть, он даже не замечает, как глубоко она ранила его сыновей.       Теперь я понимаю, что апатия может быть хуже ярости. По крайней мере, ярость никогда не подкрадывается к тебе, чтобы нанести смертельный удар.       Отец возвращается в дом, когда мать начинает его звать. В конце концов мне становится слишком холодно, чтобы общаться со свиньями, поэтому я пробираюсь по пожарной лестнице на чердак и собираю свои вещи в один потрепанный вещевой мешок. У меня почти нет ничего, что не принадлежало бы моим родителям или не числилось бы в налоговом реестре пекарни. Всего несколько вещей из одежды, немного книг, которые не живут в моем школьном шкафчике.       Застегнув сумку, я открываю верхний ящик тумбочки и впервые за несколько недель смотрю на ключ от особняка Победителя. Он тускло поблескивает в желтом свете ламп, словно потускневшее обещание.       — Я съезжаю, — говорю я, проходя через распахивающиеся двери на кухню, когда возвращаюсь на первый этаж. Мать и Рэй почти не реагируют. Может, они меня не услышали. А может, услышали и считают, что молчание адекватно выражает их облегчение.       Я в последний раз выхожу через парадную дверь в торговом ряду и делаю один резкий вдох прохладного воздуха.       Я либо свободен, либо освобождён.       Пришло время выяснить, что именно.