Часть 14. Дом

      Когда мы с Китнисс были в Тренировочном центре за несколько дней до Игр, я получил один совет, который меня искренне удивил — от инструктора на пункте первой помощи.       До того момента я учился предсказуемо новым для меня вещам. Как сбалансировать неравномерный вес ручного топора, как создать трение двумя палками, чтобы разжечь костер, чем опасен неопознанный гриб. Я старался воспринимать всех инструкторов всерьез и демонстрировать командный дух, как просил Хеймитч, но на станции «Первой помощи» это было трудно. Вся идея станции казалась смехотворной. Смысл Игр заключался в том, чтобы получить травму и быть травмированным. Если у тебя была рана, это было проявлением твоей собственной слабости. Если тебя убило, значит, кто-то еще на шаг приблизился к дому. Какой смысл было учить нас накладывать шины, дезинфицировать, накладывать швы, оттягивать неизбежное?       — На арене очень часто случаются ножевые ранения, — инструктор сказал это с таким невозмутимым лицом, что я не смог удержаться от непритворного смеха. Он воспользовался возможностью укорить меня, как будто только и ждал такой реакции. — Ну да, ну да, все так реагируют. Но нож не так смертелен, как ты думаешь. Это чистая рана, в отличие от многих других; ее можно вылечить. Самое главное — не поддаваться инстинкту и не вытаскивать лезвие.       — Ты не можешь ходить с мечом, торчащим у тебя из живота, — тупо сказал я.       — Но вытащи его, и ты истечешь кровью, — пробормотала Китнисс.       Это было первое предложение, которое она произнесла за последние полчаса. Один взгляд на нее, и я понял, что ее мысли вернулись в лес в Двенадцатом. Она видела вовсе не нас, а какое-то существо, которое она или Гейл Хоторн застрелили, чтобы прокормить свои семьи. Способ сделать быструю и милосердную смерть еще более милосердной.       — Именно так, — сказал инструктор, ничего не понимая. — Держите клинок в ране, если можешь. Так ты потеряешь меньше крови.       Пребывание рядом с Китнисс Эвердин начинает напоминать ту же самую технику.       Оставаясь рядом, когда она снова и снова выбирает Гейла, я оставляю лезвие в ране. Я делаю то, что необходимо для выживания. По крайней мере, так я говорю себе. Но после того как Прим и миссис Эвердин наконец поднимаются и я могу убраться от кровати Гейла, моя грудь все еще ужасно сдавлена и зажата. Вспоминая инструктора по первой помощи, я в основном думаю о том, что с его стороны было бы неплохо предупредить меня о том, как больно будет выполнять эту технику.       Я готов закрыться дома и провести пару дней рисуя и жалея себя. Буря уже превратилась в настоящую метель. Я с ног до головы покрыт льдом после короткой прогулки через площадь. Гостей здесь точно не будет, пока погода не прояснится. Но едва я успеваю накинуть пальто, как на кухне звонит телефон, и, вспомнив о разговоре с Цинной, я бегу за ним, решив сделать хотя бы одну хорошую попытку дать Порции шанс стать моей подругой. Но на другом конце — Китнисс.       — Я просто хотела убедиться, что ты добрался до дома.       Я выдохнул.       — Китнисс, я живу через три дома от тебя.       — Я знаю, но из-за погоды и всего остального, — она вдруг становится неуверенной, как будто не ожидала, что я буду холоден с ней.       — Ну, я в порядке. Спасибо, что позвонила.       Я понимаю, что настоящая метель здесь — это мои отношения с Китнисс Эвердин. Я никогда не вижу, куда иду, или даже где я был, половину времени. В одну минуту под моими ногами твердая, реальная почва, покрытая коркой опасного льда, а в следующую — скрытый сугроб эмоций, что-то неожиданное, вроде этого глупого телефонного звонка, и моя опора дает трещину. Я падаю.       — Как Гейл? — спрашиваю я, чувствуя, что мне нужно вынырнуть из этого состояния, и побыстрее.       — Нормально. Моя мама и Прим сейчас делают ему снежный компресс.       Я решаю притвориться, что знаю, что это такое.       — А твое лицо?       — У меня тоже есть компресс. Ты не видел сегодня Хеймитча?       В ее словах чувствуется небольшой перевес, указывающий на то, зачем она на самом деле звонит.       — Я его проведал. Мертвецки пьян, — говорю я ей. — Но я развел огонь и оставил ему немного хлеба.       — Я хотела поговорить с вами обоими.       Я задаюсь вопросом, имеет ли она в виду настоящий момент, но она не продолжает. Значит, ей нужны мы оба, а также, она не хочет говорить об этом по Капитолийскому телефону. Это не совсем безопасно. Интересно, не передумала ли она снова сбежать? Хеймитч будет просто в восторге.       — Наверное, придется подождать, пока погода успокоится. Все равно до этого времени ничего особенного не произойдет.       — Да, ничего особенного не произойдет, — соглашается она, но все равно с неохотой вешает трубку.       После этого у меня есть два дня штормовой погоды, чтобы хорошенько все обдумать. Я справляюсь с этим, но мне начинает казаться, что боль в груди может стать постоянной. Слишком много времени для одиночества, и очень много времени для мрачных фантазий о том, какая версия дистрикта Двенадцать возникнет за моим окном, когда утихнет снег. Сколько там будет миротворцев. Какие забытые правила вдруг начнет соблюдать этот отвратительный Нити. Все новые и новые способы, с помощью которых мы будем жить в страхе.       Большая часть того, что я нарисовал за эти два дня, относится к туру Победителей. Лица, которые я помню в толпе с Одиннадцатого, Восьмого, Четвертого. Стены из миротворцев, охраняющих толпу — массы безликого белого цвета, как буря за моим окном. Я бы хотел поговорить с миссис Эвердин и Хеймитчем о том, что они имели в виду, говоря, что все начинается заново, попытаться понять, какую форму примут мои новые кошмары. Но я не думаю, что готов вернуться в дом Китнисс, пока Гейл не уйдет домой, а Хеймитч недостаточно трезв для приличной компании в тот единственный раз, когда я отважился выйти на улицу, чтобы принести ему свежую буханку хлеба. К первой он едва притронулся. На нем остались зазубрины от гораздо более мелких зубов, так что, видимо, в его доме теперь проблема с мышами. Неудивительно, я полагаю. Такое ощущение, что каждое живое существо в Двенадцатом отчаянно ищет убежище.       На третий день наконец-то взошло солнце в слабом молочно-чайном свете, и вскоре после этого в мою дверь постучали, так же робко, как и ранний утренний свет. Кто-то наполовину надеялся остаться незамеченным, так что я знаю, что это не миротворцы, но я все равно теряю дар речи, когда обнаруживаю там Рэя.       Мой средний брат выглядит замерзшим до полусмерти. Его путь сюда лежал через высокие сугробы снега по зелени Деревни Победителей, а сам он до бедер покрыт коркой снега и льда. Он явно сильно старался, чтобы добраться сюда. Инстинктивно я отступаю в сторону, чтобы он мог войти, но он лишь еще больше прижимается к единственному продуваемому ветром голому месту на крыльце, засунув руки в перчатках в подмышки, но не встречаясь с моими глазами, как он делал это в здании правосудия после моей Жатвы, когда он не вызвался добровольцем. Я замечаю, что с этого ракурса открытая дверь закрывает вид на него с крыльца со стороны входа в деревню.       — Все в порядке? — спрашиваю я.       Пекарня находится так близко от всего того безумия, которое творилось на площади за несколько дней до этого. Может быть, моя семья не успела спрятаться внутри достаточно быстро. Может, отец попался на одной из своих маленьких, бесполезных доброт, когда миротворцы вводили первый за последнее время комендантский час. Самой опасной из привычек моего отца были белки, которые он покупал у Гейла и Китнисс и которые он не мог купить в тот день, но есть и другие мелочи, которые он делает. Черствые булочки, которые он заворачивает для некоторых моих одноклассников — это ничего, лишь бы мама не видела. Но он мог позволить кому-нибудь проскочить через лавку и скрыться в подворотне, когда Нити освободил площадь. Что-то более опасное, если бы вы не знали, что он не такой.       — Мы в порядке, — говорит Рэй, видя затаивший дыхание ужас, застывший на моем лице. — Просто Тэк придет сегодня на обед, раз уж ужин не состоялся. Он все еще хочет, чтобы мы все встретились с парнем из Шлака. Если ты сможешь прийти…       — И это все? — это не объясняет, почему Рэй приложил столько усилий, чтобы рассказать мне об этом, хотя мы не разговаривали уже более полугода. Если бы Тэк все еще хотел, чтобы я был там, он бы передал мне сообщение другим способом.       Рэй начинает ерзать на месте.       — Мама считает, что тебе лучше не брать с собой Китнисс, но в остальном — да.       Я и не собиралась ее приводить, но меня раздражает, что теперь это будет выглядеть так, будто это было сделано по прихоти моей матери, а не моей.       — Что, она слишком опасна, чтобы с ней встречаться?       Рэй действительно морщится. Он так сильно морщится, что не успевает ничего сказать в ответ — это в его стиле, о чем я уже и забыл, проведя столько времени с Тэком и его острым языком. Возможно, именно поэтому матушка любит Рэя больше всех из нас троих.       — Они собирались забить Хоторна до смерти, если бы она не вмешалась, знаешь ли, — говорю я.       — Да, я знаю. Просто… охота незаконна.       — И что это значит?       — Пит, перестань, — говорит Рэй, начиная звучать отчаянно, хотя я и не повышал голос. — Ты понимаешь, что я пытаюсь сказать.       В моей груди вспыхивает жаркий уголек гнева.       — Я действительно не понимаю.       — Мама говорит, что с новым главой миротворцев все будет строго. Люди должны перестать быть такими беспечными. Я понимаю, что Китнисс тебя не слушает, она не похожа на тебя, но хотя бы дважды подумай, прежде чем подставлять себя под удар, хорошо?       — Это не моя обязанность, — говорю я очень, очень равнодушно. — Контролировать Китнисс.       — Я все говорю неправильно, — едва слышно бормочет Рэй. Он отказывается от притворства и пытается посмотреть мне в глаза.       Забавно, но я впервые осознаю, что он немного меньше меня. Я всегда считал его большим, потому что он мой старший брат, но я строен как отец, а он как мать: слегка плечистый и на несколько дюймов ниже, что преувеличивается тем, как он изгибается, пытаясь укрыться от моей нарастающей ярости.       Все в его поведении говорит о том, что он боится меня или, по крайней мере, моего гнева, но я все равно знаю его. Я могу сказать, что под этим скрывается в основном обида. Сейчас трудно представить, на что именно. Лучше бы это был не этот дом, а мой новый статус. Он, как и весь Панем, видел, что мне пришлось пережить, чтобы получить его, и даже сейчас это позолоченная клетка.       — Снег все еще выглядит глубоким, — говорю я ледяным тоном. — Не знаю, смогу ли я дойти до пекарни с моей ногой.       Тэк меня поймет. Возможно, именно поэтому он не пришел сам с приглашением. Если бы он слышал этот разговор, то, наверное, перешел бы к делу и уже поколотил бы Рэя. Рэй, похоже, тоже это понимает, потому что отходит от меня чуть дальше, умудряясь при этом оставаться в укрытии двери.       — Ладно, — говорит он. Кажется, мне наконец удалось его прогнать, потому что он поворачивается, чтобы уйти. Но прежде чем сойти с крыльца, он оборачивается, и выражение его лица становится каким-то странным и сложным, прежде чем он наносит действительно низкий удар: — Отец скучает по тебе, знаешь ли.       Так я понимаю, что все равно пойду на обед. Моя судьба предрешена, когда я слышу скрежет лопат бригады из города, расчищающей дорожку, еще до того, как я допью свой чай на завтрак, в который добавлено две дополнительные чайные ложки сахара, чтобы снять горький привкус утра. Я решаю, что, по крайней мере, приду очень поздно. После этого звонит Китнисс под предлогом того, что хочет поехать в город. Мы идем за Хеймитчем и обнаруживаем, что мыши снова съели его хлеб. Приходится поставить новый в холодную печь, чтобы защитить его. Затем мы втроем отправляемся по тропе в город, которая теперь устлана сугробами высотой больше, чем мы трое вместе взятые       Я устал и слишком зол для столь раннего часа, но мое кислое настроение начинает таять под голубым небом и ярким солнцем. Хеймитч с недобрым юмором щурится на сияющее утро, круглый и забитый, в отвратительной оливковой шинели, а Китнисс все сильнее хмурит брови и рот, глядя на свои ботинки. Она явно переполнена мыслями, но не может определиться, какая из них должна быть первой, и это настолько классическое поведение Китнисс, что мне почти трудно не улыбнуться, пока я жду, когда она разберется в себе.       Хорошо быть здесь, на этой дороге, с ними. С двумя людьми, от которых мне не нужно защищаться, перед которыми не нужно объясняться. У нас есть свои проблемы, у Хеймитча, Китнисс и меня, но у нас есть и глубокое взаимопонимание. Не знаю, когда оно ко мне подкралось, но после того, как я снова увидел Рэя, я почувствовал, как оно резко обострилось. Конечно, оставаться другом Китнисс — все равно что держать нож в своей ране. Но, возможно, эта рана исцелится. Она — надежный, откровенный, верный человек, какого у меня еще не было, и которому я глубоко хочу доверять.       В конце концов заговорил Хеймитч.       — Итак, мы все отправляемся в великую неизвестность, не так ли?       — Нет, — раздраженно отвечает Китнисс. — Уже нет.       — Проработала недостатки этого плана, да, солнышко? Есть новые идеи?       Китнисс упрямо хмурится.       — Я хочу начать восстание.       Что ж. Для меня это так же неожиданно, как горсть снега в лицо. Но единственный ответ Хеймитча — мягкий, непринужденный смех, который совсем на него не похож.       — Ну, а я хочу выпить. Дай мне знать, когда закончишь.       Он не воспринимает ее всерьез. Китнисс мгновенно вздрагивает.       — Тогда каков твой план?       — Мой план — сделать так, чтобы на твоей свадьбе все было просто идеально. Я позвонил и перенес фотосессию, не сообщая лишних подробностей.       — У тебя даже нет телефона.       — Эффи все исправила. Знаешь, она спросила меня, не хочу ли я тебя выдать замуж? Я сказал ей, что чем раньше, тем лучше.       — Хеймитч, — говорит Китнисс, в ее голосе проскальзывает мольба.       — Китнисс, — хрипит он в ответ. — Это не сработает.       Мы огибаем поворот и затихаем, когда мимо нас проносится команда мужчин с лопатами. Тишина между нами троими странная. Хеймитч не злобствует? Китнисс умоляет? В этом взаимодействии есть что-то большее, чем я понял вначале. Возможно, появление нового миротворца, повторение прошлого действуют на Хеймитча сильнее, чем я предполагал. И Китнисс тоже не знает, что с этим делать.       Затем мы добираемся до площади.       Возможно, её вырезали и вставили из другого дистрикта в наш. Над мрачным фасадом здания правосудия развевается свежий патриотический транспарант; снег с сухих булыжников счищен, чтобы освободить место для отрядов миротворцев, которые маршируют под резкие призывы незнакомого начальника. Китнисс переводит взгляд на крышу канцелярии, где еще больше белых мундиров с пулеметами.       Столб для порки, на котором били Гейла, тоже исчез. На его месте стоит мрачная современная замена — суровые линии и холодный металл, с одной стороны несколько острогов, а с другой — то, что я видел только в учебниках: высокая запасная виселица. Даже три пустые петли свисают вниз для пущего эффекта.       Китнисс отшатывается назад при виде этого зрелища. Хеймитч едва обращает на это внимание.       — Нити быстро работает, — говорит он, переводя взгляд на столб жирного черного дыма, поднимающегося из далекой точки за площадью. Судя по тому, как побледнела Китнисс, и по направлению, я думаю, что это, должно быть, Котел — место, где в Двенадцатом вот уже несколько десятилетий ведут всю свою торговлю на черном рынке.       — Хеймитч, — шепчет Китнисс, — ты же не думаешь, что все остались в…       — Нет, они умнее. Ты тоже была бы умнее, если бы пробыла здесь дольше, — Хеймитч снова использует этот беззубый голос. Тот, в котором нет характерного сарказма. Думаю, это означает, что вся эта история ему надоела. — Я лучше пойду посмотрю, сколько спирта для растирания может выделить аптекарь, — говорит он, ни к кому из нас не обращаясь, и уходит.       Мы с Китнисс смотрим друг на друга. Мое мрачное настроение вернулось, и я вижу, что оно отражается в ее бесцветных глазах.       — Зачем ему это нужно? — спрашивает Китнисс, и я поднимаю бровь, потому что это очевидно. Она в шоке, все еще не пришла в себя, но у нее получается понять. — Мы не можем позволить ему выпить это. Он убьет себя или, по крайней мере, ослепнет. У меня дома есть немного белого ликера.       — У меня тоже, — говорю я ей. После последней ломки Хеймитча мне удалось сколотить здоровую заначку. — Может, это поможет ему продержаться, пока Риппер не найдет способ вернуться в бизнес, — остается еще одно, менее приятное поручение. — Мне нужно проведать свою семью, — добавляю я с большой неохотой.       Теперь я понимаю, почему Рэй проделал весь этот путь сегодня утром, чтобы поговорить со мной. Речь все время шла о Китнисс, а не о приглашении на обед. Они провели последние три дня, слушая, как все это строится прямо за пекарней, и каждое сверло и удар молотка по железу были предупреждением, что нужно тщательно пересмотреть кто для тебя союзник, а кто нет. Рэй не преминул сказать, что отец тоже по мне скучает. Они хотят вернуть меня в свои ряды, подальше от нее, потому что, если я буду держаться подальше от нее, это защитит и их. Странно, как угроза насилия так эффективно разрушает лояльность.       Китнисс ничего этого не замечает. Кажется, она ухватилась за идею благополучия других людей как за спасательный круг в этой новой мрачной реальности.       — Мне нужно встретиться с Хейзел.       — Я тоже пойду, — говорю я, потому что не хочу пока расставаться и хочу еще немного потянуть время. В любом случае, она выглядит бледной. Она беспокоится о матери Гейла больше, чем о Хеймитче. — Заскочу в пекарню по дороге домой.       — Спасибо, — говорит она. И мы отправляемся по извилистой тропинке, которая выводит нас из города к Шлаку и проходит мимо огромного количества жилых домов. Улицы пустынны, и это жутко, потому что ни школа, ни шахты не работают. Я постоянно вижу, как в домах дергаются жалюзи, когда мы проходим мимо. Время от времени на наших глазах задерживается юное личико, а потом родители оттаскивают ребенка от окна и задергивают шторы, чтобы он не видел нас.       Вот мы и идем, двое из трех человек, бросивших вызов Нити на площади. Полгода назад они были героями, а теперь стали изгоями. Не могу отделаться от мысли, что я был прав, пытаясь оттеснить Тэка, Делли и всех остальных, пока у меня еще был шанс. Полагаю, в итоге усилия оказались напрасными — с момента моих первых слабых попыток прошла едва ли неделя, но теперь все в округе знают, как опасно связываться с нами, Победителями. Капитолий передал мое предупреждение лучше, чем я мог бы.       Хейзел, оказывается, дома с младшим ребенком, у которого тяжелая форма кори. Гейл все еще поправляется у Эвердинов, но, судя по всему, Хейзел считает, что шахты не откроются еще несколько недель. Это сказывается на их финансах. Хуже того, внезапно никто не стал нанимать Хейзел для стирки. Я предполагаю, что, возможно, дело в недавней буре, но, очевидно, все клиенты от нее отказываются. Теперь они боятся связываться с кем-либо из семьи Гейла. Не только моя семья пытается спасти свою шкуру.       Китнисс оставляет им немного денег и обещание прислать лекарства, но к моменту нашего ухода она выглядит ужасно мрачной. Ее руки глубоко засунуты в карманы кожаной куртки, когда она говорит мне:       — Ты иди назад. Я хочу пройтись к Котлу, — по выражению ее лица можно подумать, что она просит уединиться, чтобы пройтись по кладбищу. Она пытается быть сильной, но любому ясно, что сейчас ей не стоит оставаться одной.       — Я пойду с тобой, — говорю я ей.       — Нет, я и так втянула тебя в неприятности.       Ей кажется, что во всем этом есть ее вина. Как будто, выжив, она взвалила на плечи всех тяжесть Капитолия. Но я знаю, что это не так. До нашей победы в Играх они прекрасно угнетали другие дистрикты без всякого катализатора. По-моему, нет никакой вины в том, что Двенадцатому дистрикту везло, а теперь это везение закончилось. И вообще, я сам втянул себя в эти неприятности без всякой ее подсказки.       — Отказаться от прогулки к Котлу… это исправит ситуацию? — я мягко улыбаюсь ей и протягиваю руку. Она достаточно несчастна, чтобы позволить мне взять ее, и крепко держится за мои пальцы, пока мы идем по извилистой тропинке к пожарищу, которое раньше было Котлом. Когда мы добираемся до него, пламя уже достигает четырех этажей в высоту, а талый снег, словно черные слезы, стелется по грязи вокруг. Огонь такой горячий, что кажется, будто стоишь рядом с маленьким солнцем.       — Это все угольная пыль, оставшаяся с прежних времен, — говорит Китнисс. Она имеет в виду то время, когда Котел был складом, до того как стал одним из ее домов. Она отворачивается. Она не может стоять на месте дольше мгновения. — Я хочу проведать Сальную Сэй.       — Не сегодня, Китнисс, — говорю я, потянув ее в другую сторону. — Не думаю, что мы кому-то поможем, если заглянем к ним.       Я рад, что обед запланирован в доме моих родителей, а в качестве гостей будут только Эш и Тэк. Сэй наверняка дома со всеми этими детьми, а я бы предпочел держать их подальше от себя.       В конце концов, я прямо противоречу желанию матери, приводя Китнисс в пекарню, но к этому времени я уже решил, что не останусь ни на какой обед. Это было бы слишком похоже на то, чтобы зажечь над пекарней сигнальный маяк для миротворцев. Но когда мы приходим туда, Тэка и его жениха уже давно нет, как и моей матери с Рэем. Только отец выходит из-за прилавка, когда звенит колокольчик, его фартук туго повязан поверх воскресной рубашки, а лицо покраснело от каких-то подавленных эмоций.       — Пит, — его глаза немного потеплели при моем появлении, как это всегда бывало, но в основном он выглядит рассеянным. — Мы думали, что ты не придешь. Рэй сказал, что ты беспокоишься из-за заснеженных дорог.       — Они их расчистили.       Я наклоняюсь вбок, чтобы тайком заглянуть в до боли знакомую заднюю рабочую комнату. Там тоже никого нет. Может, они наверху? Китнисс не обращает внимания на все странности в комнате; она присела, чтобы рассмотреть маленькие пирожные в окне так же пристально, как охотник, выслеживающий добычу. Я бросаю на них взгляд, отмечаю неаккуратную работу Рэя и возвращаю свое внимание к отцу.       — Тэк не заходил?       — А, — говорит отец, сдвигаясь, внезапно чувствуя себя неловко. — Ненадолго. Они… решили не оставаться. Видите ли, много дел по расчистке после бури.       В этом есть доля лжи, несмотря на то, что на первый взгляд это вполне разумно.       — А куда делись мама и Рэй?       Глаза отца перебегают на Китнисс, которая по-прежнему не обращает на него внимания. Здесь определенно что-то произошло. Что-то, что он не хочет обсуждать в компании. Это чувствуется в воздухе, как запах дождя перед тем, как распахнутся облака. Он даже не приглашает нас на чай, не делает никаких жестов в сторону того, что якобы скучает по мне, что заставляет меня думать, что Рэй просто выдумал это. Он на взводе, как и все остальные в городе. И это хуже, чем я ожидал.       — Мне два клубничных пирожных, пожалуйста, — говорит Китнисс, выпрямляясь и жестом указывая на два самых украшенных лакомства на нижней полке. Несомненно, они предназначены для Прим. Я никогда не видел, чтобы Китнисс брала сладкие пирожные, если только они не шоколадные. Мой отец явно благодарен за задание, отвлекающее его от разговора, и, как только Китнисс переплачивает ему за пирожные, нам не остается ничего другого, как попрощаться.       Полную историю того, что произошло, я узнаю от Тэка спустя неделю. Мы снова прогуливаемся по длинной дороге вокруг террикона, чтобы поговорить наедине. Сейчас середина дня, и шахты еще закрыты; мы идем быстро, словно нам есть куда идти, пока он пересказывает всю историю обреченного на провал с самого начала визита — они опаздывали, мать уже была на взводе и презрительно отозвалась о красивом наряде Эша, Тэк сказал что-то резкое, потом она тоже, а потом, прежде чем кто-то успел предложить стакан воды, начались крики, причем со всех сторон. Речь почти сразу же перестала идти об одежде и перешла на более отвратительные вещи. О торговцах и Шлаке, о тех, кто подходит и не подходит, и о том, что она ожидала от него лучшего.       — Эш постоял за себя, я был горд, — говорит Тэк. — Но это было несправедливо по отношению к нему. Я должен был вытащить его оттуда.       — Мне жаль, что я пропустил это, — говорю я ему.       — О, нет. В любом случае, он уже почти не помнит об этом. Его больше волнует, как мы будем добывать еду, ведь нам обоим неделю не платят, а место Сэй в Котле закрыто.       В этот момент я роюсь в кармане в поисках свободных монет, и это движение становится удивительно естественным. Я понимаю, что дела плохи, потому что, когда я протягиваю большой кулек монет — гораздо больше, чем обычно принимает Тэк, — он берет все.       После этого шахты остаются закрытыми еще неделю. Когда они снова открываются, мы с Тэком берем за правило несколько раз в неделю совершать прогулки по длинному пути домой вокруг террикона. Давление новой реальности не сразу начинает давить на него. Шахты уже не те, что раньше: у всех удлиненные смены и урезанная зарплата, а молодые бригады отправляют на ужасные работы, в старые туннели, которые были вырыты до состояния, близкого к разрушению конструкции. Тэку начинает казаться, что он вообще не спит.       Однажды он говорит, горячо и сердито:       — Эш сказал мне, что я должен снова начать искать работу среди торговцев. Он знает, как я относился к канцелярии.       Я ничего не ответил. Даже через призму расчетов Тэка я могу сказать, что Эш готовился к этой просьбе уже несколько недель. Очевидно, дело не только в деньгах. Они могли бы больше полагаться на меня, если бы это было необходимо, но мои деньги не могут полностью устранить дефицит и взлет цен. Все, что доставлялось ко Дню посылок, было погрызено грызунами. И это еще ничего по сравнению с опасностью работы, которую Тэку совсем не обязательно выполнять. У него есть другие, более безопасные навыки. Он единственный в доме, кто умеет это делать. Я знаю, что на месте Эша я бы потерял сон, думая о том, что станет с детьми, если одна из несущих балок внизу, в шахте, в этих ужасных, старых туннелях, наконец даст сбой и раздавит их обоих одним махом.       Тэк понимает мое молчание и бросает на меня черный взгляд.       — Даже не думай переубеждать меня.       — Но это не обязательно должна быть канцелярия, — говорю я. — Ты в форме. Ты мог бы зайти к Рубе и узнать, не возьмет ли она тебя в ученики к мяснику или еще куда-нибудь?       — Сомневаюсь, что ей нужна помощь, — бормочет Тэк. — Теперь, когда Эвердин и ее «кузен» не приносят ей по сковородке индеек каждое второе воскресенье.       Китнисс, наконец, отказалась от леса, и это одно из моих единственных облегчений. Я каждый день воспоминаю о всех этих закрытых шторах перед нашим носом. По мнению жителей Двенадцатого дистрикта, кажется, что просто смотреть мне в глаза опасно, и я думаю, что они могут быть правы. Я отказываюсь разговаривать с Тэком за пределами наших отдаленных прогулок домой с рудников. Я видел Делли с Мадж раз или два на площади, но воздержался от чего-то большего, чем дружеское приветствие. То, что я пытался делать раньше из жалости к себе, теперь стало естественным, как дыхание — договор, который я заключил со всем своим окружением. Я держусь подальше от вас, вы держитесь подальше от меня. Мы все оберегаем друг друга. Если это вообще считается безопасностью в этом новом аду.       Я провожу гораздо больше времени с Хеймитчем и Эвердинами, поскольку они — единственные люди, которым мое присутствие не повредит. Хеймитч отнимает много времени у меня и у Китнисс, пока он борется с нами за то, чтобы выпить остатки нашего коллективного запаса белого ликера. Риппер, женщина, продававшая его в Котле, все еще не работает, а все лишнее, что могло бы быть у миссис Эвердин, уходит на помощь шахтерам и жертвам новых миротворческих установок на городской площади.       Она так занята, Прим ее постоянная тень, что они не едят обычную еду. Я начинаю приходить после обеда, чтобы приготовить ужин для всех нас. Это хорошо для Хеймитча, потому что ему есть чем заняться, кроме как тратить бутылку, которой должно было хватить до конца недели, и хорошо для семьи Китнисс, которая вынуждена немного отдохнуть. Думаю, и для Китнисс это тоже хорошо: у нее есть одна постоянная вещь, которая не является ужасной. Гейл теперь постоянно отсутствует, и каждый день в кандалах появляются новые люди за проступки, о которых мы уже и забыли, но, по крайней мере, каждый вечер у нее есть горячая еда и место за столом напротив сестры.       Ночи начинают тянуться дольше, словно никто из нас не хочет, чтобы этот маленький иллюзорный оазис спокойствия исчез. Китнисс всегда хмурится и спрашивает: «Зачем?», когда мы с Хеймитчем встаем, чтобы идти домой, поэтому мы все дольше ждем, чтобы уйти. Прим вяжет, а миссис Эвердин смешивает травы, пока мы болтаем, и когда доступные темы начинают становиться слишком мрачными, Хеймитч учит нас совершенно неистовой карточной игре, которая немного похожа на пасьянс для большого количества игроков, но с тузами каждого человека, играющими в центре, и гонкой, чтобы сложить карты поверх них. Она достаточно громкая и стремительная, чтобы залатать все щели, в которые так и норовит проникнуть темнота.       Однажды вечером, когда мы играем в эту игру — Китнисс смеется так, как она смеется только рядом с Прим, миссис Эвердин яркая и расслабленная, а Хеймитч жестоко комментирует, проигрывая очередной раунд — я замечаю это. То, что я стал чувствовать в эти вечера, которые мы проводим вместе. Внутри меня заполняется пустота. Ощущение невесомости, свободного падения, перешедшее в покой. Я здесь освоился. Я дома.       Странно осознавать это в то время, как дистрикт вокруг нас разлетается на куски, но это так. Мир сгорает, а Пит Мелларк наконец-то понял, в каком состоянии он находится. Это прозрение превращается в головоломку, на решение которой я трачу несколько ночей, и я все еще не разобрался с ощущением, к тому дню, когда все пошло наперекосяк.       В дверь снова стучат, когда я пеку булочки для ужина у Эвердинов. Когда я открываю, передо мной стоит пара миротворцев с каменными лицами, руки уже на дубинках.       — Простите…? — говорю я, и мой желудок опускается как камень вниз, хотя я еще не знаю, почему.       Хотя… В какой-то степени знаю. Потому что наши жизни превратились в клетку, и я знаю только одного человека, чья реакция на то, что ее ограничивают — это вырваться наружу, не обращая внимания на цену.       Я не удивляюсь, когда тот, что стоит слева, с триумфом в голосе спрашивает:       — Китнисс Эвердин у вас? — словно уже знает, что я отвечу «нет».