Часть 13. Любовь и ресницы

      Я поворачиваюсь к Китнисс, словно превращаясь в живой щит.       — Уходи. Убирайся отсюда!       — Что?       Она не отпускает мою руку, хотя я пытаюсь вырвать ее обратно. В ее глазах вспыхивает тревога, черный дым, как от пожара, и она пытается протиснуться мимо меня, чтобы встать на ящики.       — Иди домой, Китнисс! Я буду там через несколько минут, клянусь!       Я могу по пальцам одной руки пересчитать, сколько раз я повышал на нее голос, и каждый раз знал, что лишь спровоцирую ее. Справоцировал и в этот раз. Я с ужасом думаю о том, что она сделает, если увидит, что происходит на этой площади.       И прежде чем я успеваю остановить ее, она спрыгивает с ящиков и убегает в толпу, пробираясь через людей. Они оставляют за ней шлейф предостерегающих шепотков, как пар, поднимающийся от горячего пресса утюга.       Я рвусь за ней, но я медленнее, настолько медленнее её с этой проклятой фальшивой ногой. Толпа расступается передо мной, пытаясь прижать Китнисс к себе, возможно, надеясь, что она послушает меня, но я отстаю на несколько мучительных шагов. Я уже дошел до края площади, когда слышу крик Китнисс, затем хлыст кнута и ее болезненный крик.       Когда я выхожу из толпы, она уже лежит на земле. Она стоит на коленях у булыжников в реках крови, одна рука опущена вниз, чтобы не упасть, а другая прижата к лицу, и она кричит:       — Остановитесь! Вы убьете его!       Мужчина, стоящий над ней — незнакомец. Сколько я себя помню, у нас был один и тот же главный миротворец, парень по имени Крей. Он стар и мерзок, но в том, что касается насилия над дистриктом, он всегда был абсолютно бессилен.       Этот человек носит ту же форму, что и Крей, но угроза сквозит из каждой его поры. У него стальная щетина на голове и глаза, бездонные, как шахта. В нескольких шагах позади него лежит другой миротворец, рыжеволосый парень — я уверен, что знаю его имя, но оно не доходит до меня сквозь дымку паники. Это неважно.       Ничего не важно, кроме кнута, который новый миротворец снова поднимает в одной мощной руке, обмотанной шнуром, и его взгляд устремляется на Китнисс. Она хватается за пустой воздух над плечом — тянется к колчану со стрелами, которого у нее нет. Я снова прыгаю вперед, но Хеймитч оказывается там первым, спотыкаясь об упавшего миротворца, он спешит добраться до Китнисс. Он поднимает ее на ноги и зажимает в руке ее подбородок, поворачивая ее лицо так, что я впервые вижу ужасную рану на левой стороне ее лица.       — О, отлично. На следующей неделе у нее фотосессия, она будет демонстрировать свадебные платья. Что я должна сказать ее стилисту?       Похоже, это сбило миротворца с толку. Он узнает Хеймитча, это очевидно, но ему трудно понять, кто такая Китнисс под всеми этими слоями теплой одежды.       — Она препятствует наказанию признавшегося преступника.       — Мне плевать, да хоть бы она взорвала здание правосудия! Посмотрите на ее щеку! Думаете, через неделю она будет готова к съемкам?       Наконец, точки, кажется, соединились в голове у миротворца, но он не желает отступать.              — Это не моя проблема.       — Не твоя? Ну, скоро станет ею, друг мой. Первый звонок, который я сделаю по возвращении домой — в Капитолий. Узнаю, кто уполномочил тебя испортить милое личико моей победительницы!       Теперь я действительно выхожу на площадь. Когда я подхожу к Китнисс, миротворец рычит:       — Он занимался браконьерством. Какое ее дело?       Новый миротворец защищается, а Хеймитч — не дипломат. Как загнанная в угол собака, я не могу понять, повернется ли он хвостом или попытается укусить. Я беру Китнисс за руку и веду ее за собой. Хеймитч держит ее за другое плечо и впивается ногтями в её кожаную куртку, от которой так ужасно пахнет лесом. Я чувствую, как Китнисс дрожит, но заставляю свой голос быть ровным и твердым.       — Он ее кузен. А она — моя невеста. Так что если хотите добраться до него, придется пройти через нас обоих.       Черные глаза мужчины устремлены на нас с тщательным расчетом. Так не похоже на Крея, так резко и безжалостно. Он привел сюда Гейла Хоторна, чтобы сделать из него пример, а теперь мы вмешиваемся, что обычно означает, что он должен сделать пример и из нас. Страх — быстрый и эффективный способ контроля.       Но Китнисс, Хеймитч и я — Победители. Мы — любимцы Капитолия. Он не может быть уверен, что никто не разгневается за то, что нам испортят лица, готовые к съемкам. Может, не стоит так поступать ради того, чтобы показать себя кучке и без того напуганных захолустных шахтеров?       Он переводит взгляд на остальных членов миротворческого отряда, неловко стоящих на краю площади. Некоторые из них не могут оторвать глаз от своего павшего товарища. По мере того как тянется неопределенный момент, вперед выходит женщина с туго заплетенными волосами.       — Я полагаю, что за первое преступление он получил необходимое количество ударов плетью, сэр. Если только вашим приговором не является смерть, которую мы приводим в исполнение только через расстрельную команду.       — Это стандартный протокол? — рявкает мужчина.       Честно говоря, я не знаю, так это или нет. Обычно этот столб для порки стоит пустым на площади, не собирая ничего, кроме снега и ржавчины. Не думаю, что когда-либо видел расстрельную команду, собранную в Двенадцатом.       Но женщина говорит: «Да, сэр», и теперь несколько других кивают. Значит, либо нам с Гейлом повезло, либо, что более вероятно, они воспользовались возможностью положить этому конец. Они должны знать Гейла. Они с Китнисс годами продавали дичь миротворцам. Часто они единственные, у кого есть деньги, чтобы купить ее.       Лицо главного миротворца искажается с какой-то суровой решительностью. Возможно, он знает, что они блефуют, но эта женщина дала ему шанс выйти из этого положения с неповрежденной репутацией. Он поворачивается к нам и говорит:       — Очень хорошо. Тогда уведи отсюда своего кузена, девочка. А если он придет в себя, напомните ему, что в следующий раз, когда он будет браконьерить на землях Капитолия, я лично соберу расстрельную команду.       Он проводит рукой по длине кнута, забрызгивая нас всех четверых кровью. Затем он уходит, уводя за собой группу миротворцев, как нервную стайку утят, пара из них ненадолго останавливается, чтобы забрать своего бессознательного друга. Оставшаяся часть площади растворяется в суматохе, наши соседи бегут, пока беда не перекинулась на них. Как это всегда бывало в булочной, когда моя мать впадала в ярость. Лучше всего было убраться с дороги, оставив жертву на произвол судьбы.       Китнисс в мгновение ока оказывается рядом с Гейлом и начинает возиться с узлами на его запястьях. Кто-то протягивает ей нож, который она не замечает, но берет его и быстрым движением перерезает веревки. Гейл без сознания, что, возможно, является в его случае благословением. Его рубашка в клочья, и все, что я вижу под ней — кровь и сырая плоть.       Пламенная оборона Китнисс угасла, когда миротворцы ушли. Она с трепетом и затаенным дыханием смотрит на реальность, в которой оказался Гейл, и видно, что она не знает, что делать. Все как тогда, на арене, когда она наконец поняла, как тяжело ранил меня Катон, только еще хуже — на этот раз страх парализовал ее.       — Лучше отнеси его к твоей матери, — говорит Хеймитч Китнисс, но тут мы все колеблемся, пытаясь придумать, как лучше нести его в таком состоянии, не усугубив раны.       Я замечаю старуху, которая держит лавку с одеждой на ближайшем краю площади. Из-за артритных рук она собирала вещи медленнее остальных, и сейчас большая часть ее товаров убрана. Осталась только длинная доска, которую она использует в качестве столешницы.       — Здравствуйте, — говорю я, быстро направляясь к ней, а моя рука ныряет в карман за несколькими монетами, которые я теперь всегда там держу. — Могу я купить у вас доску, чтобы перенести его?       Не думаю, что кто-то смотрел на меня с таким страхом с тех пор, как я оказался на арене. Как будто я могу стать их смертью. Сначала я думаю, что она откажется, но потом ее взгляд падает на Китнисс и то, что осталось от Гейла позади меня, и ее рука тянется за монетами. Она прячет их в свой фартук, как грязный секрет, и говорит:       — Только не говори, где ты её взял.       Она исчезает к тому времени, когда я приношу доску к столбу для порки. Единственные, кто осмелился остаться, — это пара молодых парней, которые входят в бригаду Гейла по шахтам. Вместе мы вчетвером опускаем его тело на доску и поднимаем ее с четырех углов, а Китнисс остается позади, обмениваясь словами с маленькой девочкой из Сима, которая крутилась на краю площади, а затем догоняет нас. Хеймитч окликает ее, чтобы она приложила к лицу снег.       Гейл крупный парень, но в сравнении с нами четырьмя он кажется легким, как перышко. Почему-то именно это вызывает во мне страх. Какой он хрупкий, и все мы рядом с ним.       Двое парней из его команды, Бристель и Том, негромко пересказывают события. Гейл отправился в дом Крея, чтобы продать индейку, и обнаружил там нового главного миротворца, Ромулуса Тредп. Гейла арестовали и заставили признать вину на площади почти сразу — у него были на руках доказательства его преступления. К тому времени, когда собралась толпа, его приговорили к порке. Когда мы с Китнисс подоспели, его успели ударить плетью не менее сорока раз.       Сорок раз. Я снова вспомнил тот момент с Тэком возле загона для свиней. Мать ударила его, может быть, шесть или семь раз, а она — кривоногая маленькая женщина, не способная на такую силу. И все равно Тэк несколько недель не мог сидеть правильно. Сорок раз.       — Повезло, что у него была только индейка, — говорит Бристель. Это крупный, квадратный парень, чья оливковая кожа выглядит бледной от шока. — Будь у него добычи столько же, как и обычно, было бы гораздо хуже.       — Он сказал Треду, что нашел её бродящей по Шлаку, — рассказывает Том. — Сказал, что она перелезла через забор и он заколол его палкой. Все равно преступление. Но если бы они знали, что он был в лесу с оружием, они бы точно его убили.       Страх за Китнисс снова и снова захлестывает меня. Ей очень, очень повезло, что она не была той, кто пытался сегодня продать Крею добычу. Даже победа в Играх не спасла бы ее, если бы у них были доказательства, что она была по ту сторону забора с луком.       Я чувствую изменения в воздухе так же точно, как смену времен года: ничто из того, что раньше защищало нас — наш статус, наша слава, обесточенный забор — больше не защищает. Миротворец, лежащий без сознания на камнях — лишнее тому подтверждение.       — А что с Дариусом? — спрашиваю я Тома и Бристеля, когда его имя наконец вспоминается мне.       Бристель качает головой, его челюсть плотно сжата.       — После примерно двадцати ударов плетью он вмешался, сказав, что с Гейла хватит. Только сделал он это не так ловко и официально, как Пурния. Он схватил Треда за руку, и Тред ударил его по голове прикладом плети. Ничего хорошего его не ждет.       — Похоже, ничего хорошего не ждет никого из нас, — бормочет Хеймитч,       Снег начинает падать густо и быстро из свинцовых туч, которые заглушили последний свет. Мы добираемся до дома Эвердинов как раз вовремя, и все мы, кроме Гейла, покрыты белой пылью снега. Хлопья тают на его горячих, ужасных ранах, едва коснувшись кожи.       Миссис Эвердин вместе с Прим занята приготовлением ужина; длинный кухонный стол заставлен ножами, разделочными досками и корнеплодами. Как только ее взгляд падает на Гейла, она преображается. Такое ощущение, что я встречаю ее впервые. Она не теряет ни минуты и не колеблется, когда убирает остатки ужина и велит нам водрузить Гейла на чистую белую салфетку, которую она сотворила из ниоткуда. Она ставит кипятить чайник и приказывает Прим подойти к аптечке, чтобы достать длинный список настоек и средств, которые она выдает ровным, уверенным голосом.       Она везде и сразу; как будто у нее шесть рук, как будто она — вся команда капитолийских хирургов, которые вернули меня с краю пропасти в конце Игр. Когда Прим приносит пучки сушеных трав и закупоренные банки с жидкими лекарствами, она соединяет ингредиенты щепотками и пригоршнями в тазике с практичной легкостью, без необходимости в измерительных приборах и без повода для сомнений.       Я вижу в ней больше Китнисс, чем когда-либо, и я вижу Китнисс в Прим тоже: в полной сосредоточенности ее крошечной сестры, когда ее мать повторяет дочери инструкции по приготовлению варева. Когда Прим подходит к кухонному столу, чтобы приготовить вторую порцию, она двигается с уверенностью, превосходящей ее возраст. Внезапно мое сердце начинает сильно болеть за этих трех женщин, за то, через что им пришлось пройти, и за то, какими замечательными людьми они стали, несмотря на все это. Такой огонь, такая любовь и забота питают всех троих.       Но Китнисс больше не пылает. По просьбе миссис Эвердин я выхожу в стремительно усиливающуюся метель за свежим снегом, а когда возвращаюсь, Китнисс стоит на том же месте, что и раньше, с тех пор как мы положили Гейла на стол, и смотрит, как ее мать пытается собрать воедино разорванные куски плоти Гейла. Китнисс белая как смерть и ошеломленная, она выглядит такой хрупкой, что я удивляюсь, как она вообще стоит на ногах. Она выглядит так, как я чувствовал себя во время Игр, когда, проснувшись после пира, увидел ее лежащей в луже собственной крови. Есть какой-то бездонный ужас в том, чтобы видеть любимого человека так далеко от себя.       Тряпкой я зачерпываю свежий снег из тазика и усаживаю ее в ближайшее кресло. Она, кажется, почти не замечает моего присутствия, когда я прижимаю тряпку к ее щеке, но я все равно приседаю рядом с ней и держу тряпку, пока снег тает и стекает ползучей лужицей по полу. Сомневаюсь, что она видит левым глазом, но я держу тряпку над ним, надеясь избавить ее от худших страданий Гейла. Честно говоря, я сам благодарен за повод не смотреть.       Хеймитч отсылает остальную команду шахтеров, приходит мать Гейла. Миссис Эвердин вытирает кровь со спины Гейла и показывает тем самым масштаб ран его спины, отчего Китнисс вздрагивает под моим прикосновением, словно весь ее мир свелся к виду этих болезненных отметин. Затем Гейл начинает шевелиться с тихим стоном, от которого замирает даже мое сердце. Он похож на маленького мальчика, которому слишком больно, даже чтобы позвать маму.       Миссис Хоторн гладит его по волосам, а Прим и миссис Эвердин копошатся над маленькой коробочкой с обезболивающим. Теперь у них есть капитолийские лекарства, потому что у Китнисс нашлись деньги на их приобретение, но даже выигрыш Победителя не так уж и велик. К тому же у них постоянный приток пациентов, поэтому ничего из купленного не задерживается на полке надолго.       — Это? — спрашивает Прим, подталкивая к матери несколько закупоренных флаконов с сушеными травами.       — Это подойдет, — спокойно отвечает миссис Эвердин. — Он может принимать их через рот; в любом случае, ему нужно выпить немного воды.       Глаза ее прищурены; сейчас не время для улыбок, но можно почувствовать ее гордость за Прим. И все же по тому, как она переворачивает бутылочку в руках, прежде чем открыть ее, и по тому, как Прим смотрит на нее с некоторым сомнением, я могу сказать, что лекарство — это лишь компромисс.       Китнисс садится повыше, чтобы осмотреть то, что они выбрали, и застывает, узнав травы, которых у меня нет.       — Этого будет недостаточно, — кричит она. Они обе поворачиваются, чтобы посмотреть на нее, и тут она поднимается со стула, вырываясь из моей хватки, обнажая рану на щеке. — Этого будет недостаточно. Я знаю, каково это. Этого едва ли хватит, чтобы заглушить головную боль.       — Мы совместим это с сиропом для сна, Китнисс, и он справится, — говорит миссис Эвердин. — Травы больше помогают от воспаления…»       — Просто дай ему обезболивающее! — кричит она вдруг. — Дай ему лекарство! Кто ты такая, чтобы решать, какую боль он сможет вытерпеть?!       Она бросается к коробке с обезболивающими. Я бросаюсь за ней, когда Гейл зашевелился на столе, издав ужасный звериный звук, так как движение нарушило его повязки.       — Уведи ее, — говорит мне миссис Эвердин, лишь уголки ее рта напряжены, что выдает ее расстройство.       Я ловлю Китнисс за руку с достаточной силой, чтобы она не разбила коробку с обезболивающим, но она борется, как дикая кошка, чтобы освободиться. Хеймитчу приходится обходить стол, чтобы взять ее за другую руку, и даже тогда мы едва удерживаем ее. Она в ярости, я никогда ее не видел такой, бьется ногами и кулаками, точно огненная буря. Она вцепляется ногтями мне в лицо, и я обнимаю ее по-медвежьи; Хеймитч сжимает ее ноги и поднимает их с пола.       — Ты сука, — кричит она матери, когда мы выносим ее из комнаты. — Ты бессердечная сука, тебе наплевать на него, ты не знаешь…       Нам приходится прижать ее к матрасу в первой спальне на втором этаже. К этому времени ее лицо залито слезами, подбитый глаз разбит и припух, и я тоже сдерживаю слезы, когда она наконец растворяется в них. Каждая из них — как стрела в сердце. Мне невыносимо видеть ее такой, страдающей так, что никто не может исправить, и все же я должен — если я тоже сломаюсь, то только усугублю ее боль.       — Ей придется научиться держать себя в руках, — с некоторым отвращением говорит Хеймитч, наблюдая за тем, как слезы Китнисс пропитывают подушку. — Вам, дети, все эти годы везло с Крэем. Он был отвратительным ублюдком, но он был ленив. Он был счастлив закрывать на все глаза, пока у него были женщины и спиртное.       — Дело не в этом, — тихо говорю я, досадуя на Хеймитча за то, что он посмел счесть ее слабой. — Сноу был недоволен нами в туре. Мы никого не убедили, не подавили волнения. Сейчас в Восьмом дистрикте идут восстания, возможно, за ними последуют еще. Она хотела, чтобы мы все бежали.       Не знаю, какой именно реакции я ожидал от Хеймитча, но странно, что он так отреагировал. Вернее, то, что он никак не отреагировал. Нет ни язвительных комментариев, ни насмешки над нашей наивностью; он просто скрещивает руки на груди и пристально смотрит на Китнисс, которая сейчас находится в кататонии и не слушает.       Он не удивлен. В этом есть смысл; даже я где-то в глубине души знал, что наши усилия были тщетны. Но странно, что он не грубит по этому поводу. Он неподвижен и молча наблюдает за тем, как плачет Китнисс, демонстрируя особый вид сосредоточенной враждебности Хеймитча, который я видел лишь раз или два. Под корочкой воинственности кипит что-то неопознаваемое. Каждый раз, когда мне кажется, что я его раскусил, на поверхность всплывает еще один слой.       — Мы должны оставаться здесь, на случай если у нее появятся новые идеи, — бормочет он и опускается в кресло-качалку в углу, оставляя меня сидеть на краю кровати рядом с Китнисс. Единственная ее реакция на скрип пружин матраса — свернуться калачиком, лицом ко мне, чтобы заглушить рыдания.       Я кладу руку ей на плечо и провожу большим пальцем по шву рукава ее рубашки. Она была права. Мы должны были бежать, как она сказала, сразу же, как только она это предложила. Нет, раньше. Сразу же, как только вернулись из тура Победителей. Мы не должны были верить в то, что можем быть в безопасности. Теперь ловушка сработала, и уже слишком поздно. Может, они с Гейлом и успеют проскользнуть через забор до того, как новый миротворец вцепится в него зубами, но разве Гейл после этого передумает? Даже если и передумает, другого шанса увести всех, кого мы любим, из-под удара не будет, и тогда уезжать станет совсем страшно.       Я думал, что понял, что такое страх, еще в здании правосудия Одиннадцатого дистрикта, когда впервые осознал, что быть Победителем — не значит жить спокойно. Но даже тогда, когда в моей памяти был свеж образ того старика, рухнувшего на камни, трудно было представить, что насилие вернется домой. Трудно было понять, что значит увидеть кровь, стекающую струйками по булыжникам на площади, на том самом месте, где в детстве играли Делли, Рэми, Олив и я.       За окном в головокружительном белом вихре падает снег, приглушая даже облегчение темноты. Я смотрю, как он падает, и чувствую, как рыдания Китнисс стихают под моим нежным прикосновением, и пытаюсь придумать что-нибудь более полезное, но не могу. Мой разум тоже весь в снегу. Ничего, кроме безликой статичности. Для победителя, человека, который должен обладать определенной властью и влиянием, я оказываюсь безмерно бесполезным.       Через некоторое время приходит миссис Эвердин, чтобы обработать рану Китнисс теми же припарками и зеленоватым снегом с травами, которые она использовала для Гейла. Работа идет быстрее, ведь у Китнисс всего одна рана, и глаз не поврежден. Китнисс уже засыпает от усталости и не вздрагивает, когда мать накладывает ей повязки. Мать держит ее за руку, пока Хеймитч короткими, ворчливыми фразами рассказывает историю о Гейле и индейке, сидя в кресле-качалке, где он задумчиво сидел последние полчаса. К тому времени, как он заканчивает рассказ, в них обоих чувствуется общая усталость от мира; миссис Эвердин вся в усталых морщинах и обвисших плечах, и я впервые вспоминаю, что они ровесники. Они выросли вместе с моими родителями и видели на десятилетия больше несчастий, которые может предложить это место.       — Значит, все начинается заново? — говорит она. — Как раньше?       — Судя по всему. Кто бы мог подумать, что мы когда-нибудь будем сожалеть о том, что старина Крей ушел?       И тут внизу раздается звонок в дверь, от которого все встают, даже Китнисс. Между Хеймитчем и миссис Эвердин промелькнула настоящая тревога. Должно быть, уже закончилось время ужина, слишком поздно, чтобы кто-то хороший пришел просто так. Тем более при такой погоде.       — Они не заберут его, — говорит Китнисс, встав с кровати. Она думает, что это миротворцы, понимаю я, пришедшие взять Гейла под стражу.       — Возможно, им нужна ты, — замечает Хеймитч, очевидно, считая эту возможность более тревожной.       — Или за тобой, — возражает она.       — Не мой дом, — говорит Хеймитч. Он встает раньше, чем она. — Но я открою дверь.       — Нет, — говорит миссис Эвердин, тоже поднимаясь. — Я открою.       Она единственная в комнате, кто не бросил открытый вызов Капитолию на площади, поэтому ее меньше всего хотят пристрелить на месте. Но мы все спускаемся с ней вниз, когда звонок звонит во второй раз, а затем и в третий — Китнисс, потому что она, конечно же, не позволит матери стать щитом, и Хеймитч, и я, потому что кто-то неизбежно должен будет удержать ее от того, чтобы она снова не бросилась в беду без раздумий.       Но на пороге стоят не миротворцы. Это Мэдж Андерси, занесенная снегом и дрожащая под капюшоном теплого, но явно подержанного пальто. Она проделала весь этот путь пешком, да еще в такую метель, хотя дом мэра находится почти в миле от деревни. Ее глаза останавливаются на моих в кратком приветствии, но она не теряет времени и протягивает Китнисс картонную коробку.       — Возьми это для своего друга, — говорит она, когда Китнисс открывает коробку. Внутри — полдюжины флаконов с лекарствами в стеклянных пробирках капитолийского производства, запечатанных обработанным пластиком, явно дорогим. — Они принадлежат моей матери. Она разрешила мне взять их. Используй их, пожалуйста.       Ее глаза снова переходят на мои. На этот раз выражение ее лица немного сложнее, возможно, виноватое. Голубые радужки покраснели, как будто она плакала почти так же сильно, как Китнисс. Затем она спрыгивает со ступеньки и исчезает в белом вихре, прежде чем кто-то успевает сказать что-то еще.       — Сумасшедшая девчонка, — бормочет Хеймитч, когда мы возвращаемся внутрь. Но сразу становится ясно, что Мэдж принесла нам что-то ценное. Миссис Эвердин приносит картонную коробку на кухню, где на столе лежит полностью проснувшийся Гейл.       Китнисс была права, когда говорила, что лекарство не справится с болью от его ран. Он не шевелится, лежа лицом вниз на доске, его челюсть сжимается, когда он стискивает зубы. Он едва замечает нас четверых, присоединившихся к нему и миссис Хоторн, настолько он сосредоточен на том, чтобы сдержать еще больше этих ужасных стонов.       Миссис Эвердин достает лоток со шприцами и набирает дозу из одного из флаконов тренированными руками — за этот вечер я впервые вижу, чтобы она так уверенно держала руку в течение стольких часов подряд. Как только она вводит жидкость в руку Гейла, он начинает расслабляться.       — Что это за штука? — спрашиваю я.       — Это из Капитолия, — отвечает она. — Это называется морфлинг.       Она использовала, наверное, четверть одного флакона, а в коробке их шесть. По тому, как расслабление течет по изуродованному телу Гейла, словно вода, я понимаю, что это сильное обезболивающее, дорогое даже в Капитолии. Смутное воспоминание возвращается ко мне: Делли упоминает, что у матери Мэдж бывают ужасные головные боли, из-за которых она по несколько дней не выходит из своей комнаты. Должно быть, именно поэтому у них вообще есть лекарство. Я не могу представить, сколько оно стоит, как тщательно мать Мэдж должна его расходовать, чтобы справиться с болью.       — Я даже не знал, что Мадж знаком с Гейлом, — говорю я в замешательстве. Неужели Делли рассказывала мне об этой дружбе, а я просто слишком отвлекся, чтобы вспомнить?       — Мы продавали ей клубнику, — говорит Китнисс со странной оборонительностью.       Хеймитч уже не скрывает ухмылки.       — Должно быть, она её очень любит.       — Она моя подруга, — говорит Китнисс, крепко скрещивая руки, словно отгораживаясь от подтекста. Что Мэдж проявляет интерес к Гейлу.       «Это не так», — почти говорю я Китнисс. «Тебе не стоит беспокоиться. Они с Делли вместе». Но я вдруг начинаю сомневаться в этом.       Прим поднимает крышку с кастрюли, которая кипела на плите, и сообщает, что рагу готово, и мы все берем по миске, пока Гейл наконец-то дремлет в облаке успокоительного.       Впервые я вспоминаю ужин, который должен был состояться сегодня с моей семьей, Эшем и Тэком под крышей моих родителей в первый раз. Моя рубашка уже измята и испачкана кровью, возможно, испорчена. Я уверен, что родители заперли двери пекарни, как только первые миротворцы появились на площади, а Тэк, если он знал, сбежал в Шлак, как только начались неприятности. Хотелось бы сообщить ему, что со мной все в порядке, но, возможно, ему и в голову не придет беспокоиться. Я не из тех, кто ввязывается в драку.       К тому времени, когда мы дочиста выскребли свои миски, было уже очень поздно. Всех в комнате одолевает усталость, а на подоконниках маленькими сугробами скапливается снег.       — Идти домой в такую погоду будет опасно, — говорит миссис Эвердин матери Гейла, отводя ее в сторону. — У нас много свободных комнат. Почему бы тебе не остаться на ночь?       Но она отказывается; она слишком долго оставляла младших братьев и сестер Гейла дома с соседкой. Но я вижу, как в уголках ее глаз появляется беспокойство, когда она натягивает сапоги; она еще не уверена, что Гейл выбрался.       — Мы останемся, — говорю я ей, кивая между мной и Хеймитчем. — Мы живем всего в двух домах отсюда, это несложно. Мы можем попросить Эвердинов прислать кого-нибудь из нас к вам, если что-то изменится.       — Нет, Пит, все в порядке, — говорит миссис Эвердин. — Вам с Хеймитчем нужно немного отдохнуть. Вы должны пойти домой, отдохнуть в своих кроватях, пока снег не усилился.       Я хотел бы отказаться, но миссис Эвердин слишком устала, чтобы скрывать свое изнеможение, и я думаю, что она была бы счастлива, если бы под ее крышей было на два человека меньше. Поэтому я иду домой, но сразу понимаю, что не смогу уснуть. Я переодеваюсь в чистую одежду, забираюсь в кровать и гашу свет, но ветер напоминает вой переродков с арены. Несмотря на то что я принял душ, в ноздрях все еще стоит призрачный железный запах крови, а когда я закрываю глаза, то не уверен, вижу ли я израненную спину Гейла или то месиво, что осталось от Катона. Кошмары появляются сами собой.       Поэтому я снова встаю и иду в свою студию, чтобы рисовать, но это не приносит привычного комфорта. Я останавливаюсь на другом этюде, изображающем Китнисс, лежащую в собственной крови после ее встречи с Миртой на пиру; на этот раз это абстрактное пятно из сердитых, неистовых красных и серых цветов, больше эмоций, чем сцен. Мне кажется, что я рисую страх, но когда я отхожу от холста, цветовые пятна больше похожи на пустоту. Как одиночество. То, что я чувствовал, зная, что, если она никогда не проснется, у меня не останется никого, кто был бы мне дорог.       Сейчас я тоже одинок, только на этот раз мне некого винить, кроме себя. Я оттолкнул от себя брата, друзей, всех, кого можно было привязать к столбу для пыток и разорвать в клочья, лишь бы причинить мне боль. Я думал, что, по крайней мере, если я отстранюсь, то смогу уберечь их, что так будет лучше. Но теперь, когда я увидел всю ярость Капитолия, вылившуюся на Гейла, мне стало смешно, что я вообще думал, что смогу их защитить.       Я приостанавливаюсь при мысли о Гейле Хоторне. Не о том, как он корчился от боли на кухонном столе, а о любви, которая была в той комнате, придавая твердость рукам миссис Эвердин, мягкость голосу миссис Хоторн и свирепость голосу Китнисс. Да, Капитолий добрался до него. Но эта любовь сильнее всего, что они с ним сделали и что еще могут сделать. Это внутренняя сила. Как тогда, когда я отправился на Игры, решив спасти Китнисс. Они не могут уничтожить ни его заботу о близких, ни их заботу о нем. Он не одинок.       Я не знаю, что мы будем делать дальше, но знаю, что, чтобы ни случилось, я больше не хочу быть один.       Я бросаю краски и спускаюсь на кухню, разделяю закваску и начинаю готовить новую для завтрашней буханки. Вчерашнее тесто охлаждается в холодильнике, пухлое и готовое к утренней выпечке. Я достаю его, отбиваю и формирую из него две длинные толстые буханки, которые идеально подходят для того, чтобы разделить их на семь или восемь человек, намазав маслом и горячим джемом. Когда миссис Хоторн неизбежно вернется, в доме Эвердинов будет немноголюдно и, скорее всего, к завтраку больше ничего не приготовлено. Я ставлю буханки в ящик для подогрева, чтобы они поднялись, пока я разогреваю духовку.       Рассвет слабеет, когда буханки уже готовы; метель за ночь не утихла. Я пробираюсь сквозь растущие сугробы к Хеймитчу, где он предсказуемо отрубается за бутылкой белого ликера. Пока он храпит, я завершаю утреннюю рутину — кофе и нарезанный однодневный хлеб, закрываю щель от открытого окна — снег все еще идет слишком сильно. Затем я возвращаюсь в дом Эвердинов, балансируя одной рукой, чтобы устоять на своей искусственной ноге, так как другая должна крепко держать свежий хлеб.       Прежде чем подняться по ступенькам, я наполняю полотняный мешок свежим снегом, поскольку уверен, что все, что мы принесли прошлой ночью, уже давно растаяло. Я вхожу в дом с помощью ключа, который миссис Эвердин дала мне, когда мы договаривались о том, как избавить Хеймитча от ломки — она хотела, чтобы у меня был доступ к ее запасам медицинского спиртного, если ее не будет дома.       В доме тихо и темно. Я захожу на кухню, расположенную рядом с прихожей, и тут же не совсем радостное, но целеустремленное ощущение утра исчезает: ведь там на табурете рядом с Гейлом спит Китнисс.       Дыхание Гейла мягче и легче, чем накануне, но Китнисс выглядит так, словно упала в обморок, когда адреналин уже не мог ее удержать в сознании. Ее лицо прижато к смятой белой ткани в нескольких сантиметрах от его лица. Тихие выдохи Гейла треплют распущенные волосы у ее виска, а ее рука лежит на столе в его руке, их пальцы сплетены в судорожной хватке.       Мое сердце болит и не перестает сжиматься. Я долго-долго стою и смотрю на них, ожидая, что боль пройдет, но она так и не проходит.       В том, как они спят вместе, есть что-то такое, что я бы нарисовал, если бы не знал, что это меня сломает. Она не спокойна во сне, как бывало в поезде. Скорее, она — идеальное отражение Гейла, свирепая даже во сне, вся в огне и праведной ярости. Темный разрез ее бровей совпадает с его бровями, как будто никто из них не забыл о боли, которую им причинили, как будто каждый удар по его спине ощущается и на ее спине. Как будто, когда они проснутся, их ждет адская расплата.       Я вдруг не могу понять, как я вообще видел место для себя рядом с Китнисс. Вот что это такое, это сдавливание в груди — тишина, в которой мое сердце мечтает перестать биться. Это одиночество, которое я ощущаю даже в толпе своих самых старых друзей. Даже если я окружу себя людьми, которых люблю, подвергну их всех риску, чтобы почувствовать себя целым, рядом со мной никогда не будет того, кого я хочу больше всего. И это не вина Капитолия. Президент Сноу тут ни при чем. Так было всегда и так будет всегда.       Она — его. Он — ее. А я — всего лишь Пит Мелларк, который смотрит на все со стороны.       Я кладу буханки на кухонную стойку и трясу ее за плечо, прежде чем поддаться порыву убежать. Она медленно встает, скованная и затуманенная, удивленная сознанием, а затем моим присутствием, в свою очередь.       — Иди в постель, Китнисс, — тихо говорю я. — Я присмотрю за ним.       Она все еще не отпускает руку Гейла. Как будто ей нужно постоянно прикасаться к нему, чтобы быть уверенной, что он все еще здесь, с ней.       — Пит, — говорит она. — Насчет того, что я сказала вчера, насчет бегства…       — Я знаю. Тут нечего объяснять.       Я просто хочу, чтобы она ушла. Я не против присматривать за Гейлом, кто-то должен это делать, и сегодня я уже не смогу отдохнуть. Но я не могу больше видеть ее с ним.       Она так измучена, что не может скрыть чувство вины, которое сквозит в ее глазах. Мне кажется, что на этот раз она меня прекрасно понимает.       — Пит…       — Просто ложись спать, хорошо?       Она опускает взгляд, отстраняется от Гейла и уходит. Я беру ее табурет, но отодвигаю его подальше от стола, прежде чем заняться заменой снега, который растаял до теплых капель на бинтах Гейла.       Я пытаюсь расслабиться, чтобы почувствовать себя уверенно, заботясь о человеке, который в этом нуждается, но тишина тянется часами, пока дом отдыхает, и я не могу забыть звук моего имени, срывающегося с губ Китнисс Эвердин, как исповедь.