Ближе к концу плавания

      — Возможно, я была слегка несдержанна во время нашего последнего разговора, — царственно начала Фурина, спрятав руки под одеялом, чтобы собеседница не видела, как они трясутся от страха.       В гамаке ей, избитой, простывшей и в целом потрёпанной, спать запретили, уложили на ровную и чуть ли не гвоздями к полу приколоченную скамью, невесть откуда раздобыли подушку и одеяло, укутали и оставили лежать, как маринующийся морской огурец, изредка донимая робкими визитами. Даже два апельсина на неё извели, что в морском странствии, пусть и сравнительно недолгом, было настоящим расточительством. А учитывая, что их собственное путешествие без мачты грозило сильно затянуться, припасы тем более нужно было экономить, вместо того чтобы загружать их в заболевшего пассажира, который тут вообще по приглашению руководства.       Фурину, разумеется, никто не слушал. Сначала она думала обидеться и удариться в меланхолию. Всё как во Дворце, рекуррентный жизненный сценарий: она говорит, люди делают вид, что всё поняли, после чего делают по-своему, а перед ней потом жалко и неубедительно оправдываются, и все против неё, и за что же ей жизнь такая печальная. Потом, впрочем, пришли одно за другим сразу два осознания: во-первых, никто во Дворце в жизни не позволил бы себе сказать «Не дури, а? Спи лежи!» ей в лицо; во-вторых, раз уж она высказала своё ценнейшее мнение, а её всё равно заверили, что можно отдыхать, ничего без неё не развалится, можно было бездельничать с чистой совестью, наслаждаясь всеобщим вниманием.       Вот она и бездельничала — пока в один не очень прекрасный… промежуток времени (в её временной больничной каюте, которая в обычное время служила какой-то кладовкой, не было окон) не проснулась от ощущения на себе чужого взгляда.       — Да.       Фурина сглотнула. Умирать не хотелось.       — И, пусть понимая, что оного не заслуживаю, всё же прошу вас о снисходительности к моему положению. Мне ещё ни разу не приходилось так близко сталкиваться со смертью.       — Ни разу?       …Не клеился у них диалог. Неожиданное напоминание о чаше со смертоносной Первородной водой, которая оказалась просто водой без заглавных букв, отозвалось резкой обиженной болью где-то за рёбрами. Зато руки трястись перестали: Фурина возмущённо скрестила их на груди.       — Господи, ну а вы-то откуда всё знаете?!       — Меня зовут Эи, — женщина — Райден Сёгун — архонт Вечности — владычица электро — она всех бывших коллег, что ли, собрать решила за эти три месяца? — протянула ей изящную худую руку и крайне осторожно, явно сдерживая собственную нечеловеческую силу тренированного солдата, сжала ею ободранную об доски палубы хилую ладошку Фурины. — Наверное, это более приемлемый вариант, чем «господи»?       От неожиданности Фурина фыркнула. Потом позволила себе даже хихикнуть. Эи нахмурилась:       — Это была не шутка.       — Конечно, естественно нет! Поэтому и смешно.       На безупречном лице отразилось усталое непонимание, сразу сделав божественный лик куда человечнее и приятнее глазу. Всё это было странно знакомым, крутилось где-то на задворках памяти, но она никак не могла поймать напрашивавшуюся мысль за хвост, уж больно юркой рыбкой та юлила среди прожитых лет.       — Можно воды, пожалуйста?       Эи молча протянула ей стакан и уселась… как будто прямо на воздух, аккуратно скрестив ноги. Прямая, как статуя самой себя.       — Как мы в вашу грозу-то попали? — В фиолетовых глазах сверкнула искра изумления. И что-то ещё, поэтому Фурина решила на всякий случай дожать: — Да ладно вам. Молнии, гром, непроницаемые тучи, буря. Всё как по учебнику. Но мы шли слишком далеко от Иназумы, чтобы пересечь морскую границу. Нарей не допустил бы такую дурацкую ошибку.       — Нет, — ответила Эи.       И, видимо, сочла свою часть диалога успешно законченной. Иногда её худруки так развлекались: предпочитали отвечать на последний из сделанных ею комментариев, как бы пропуская мимо ушей первые три-четыре, те, в которых она обычно спрашивала, когда сидящая перед ней оболочка человека спала в последний раз, а также сколько часов назад и что конкретно она изволила есть и пить.       Увы, помогало редко. В такие моменты Фурина превращалась в очень противного цепкого клеща.       — И тем не менее, вот они мы. Еле живые. Без мачты. После бури.       — Снисходительность к несдержанности… — задумчиво протянула Эи. Хотя, на самом деле, может и не задумчиво — и не протянула. Она говорила на общетейватском с достаточно сильным акцентом, а иназуно славился странной тягучестью. Фурина отказалась снова пугаться и лёгкой рукой списала интонацию на локальные культурные особенности. — Мне стало интересно. Мне редко бывает интересно.       Видимо, эту самую снисходительность ей всё-таки решили оказать.       Здесь на прикроватную тумбочку — какую-то бочку из-под еды — вспрыгнула Друг, лохматая и успевшая высохнуть — так, что её искупанная в солёной воде шерсть свернулась в жуткие колтуны. Фурина как представила, как будет её вычёсывать, так и вздохнула печально. Ладно. Если что, скажет, что это у неё такие шрамы от какого-то из многочисленных покушений. Например, от десятого — тогда, помнится, убийцы были с кинжалами, вот кто-то случайно и умудрился пролить божественную кровь, пока она сама пыталась мужественно обезвредить нападающих, чтобы не убивать их и не брать тем самым ещё один грех в копилку и без того грешной души (на самом деле, скорее всего, она сжимала губы, чтобы не орать от ужаса, пока с верхних галерей палили жандармы, а вокруг неё гудели щиты меков).       Друг на Эи реагировала на редкость спокойно. Вздыбилась, разумеется, изогнувшись внушительной дугой, оскалилась, процарапала бочку внушительными когтями. После чего перепрыгнула Фурине на подушку и устроилась тёплым полукругом вокруг её головы, уложив подбородок ей на грудь и принявшись раздражённо колотить огромным хвостом по скамье.       Эи сначала улыбнулась, даже немножко торжествующе, будто загадку разгадала, но потом снова нахмурилась. Её безупречное лицо, оказывается, безупречным казалось только когда она молчала — во всех остальных случаях её эмоции по нему можно было прочитать так же легко, как в распахнутой книге с картинками и сносками, настолько прозрачно она откликалась на малейшие перемены вокруг себя.       Фурина слегка расслабилась — уж что-что, а общаться с совершенно не социализированными нелюдьми она умела. Поднаторела, понимаете ли, за пятьсот лет. Даже несколько раз один и тот же фокус проделывала: сначала Нёвиллетт, потом мелюзины.       — Вы путешествуете… не одна. Как давно?       Как на допросе, честное слово. Только следователь сам не знает, что делает. И состава преступления нет. И они не в полиции. И это не допрос.       — Пару месяцев. Нашлись с ней случайно. Так и бродим — разбойники с большой дороги.       — Едва ли вас можно назвать разбойником.       — Почему это нет? — возмутилась Фурина. — Разве мы не сурово выглядим?       Эи медленно моргнула. Затем ещё медленнее, как будто Фурина её фундаментально не поняла или плохо услышала, она начала объяснять:       — Дело не в этом. Разбойниками называют чаще всего людей, которые ради собственной выгоды идут против буквы закона, посягая на неприкосновенность других.       Как по нотам, честное слово. Фурина сама не могла понять, что в ней перевешивало: нагловатое, подначивающее веселье (понабралась у Барбатоса, ясно дело) или умиленная ностальгия (несомненно, Моракс повлиял). Прекращать всё равно не хотелось. Хотелось дальше колоться, как надувшийся, но в общем-то безобидный морской ёж.       — И правда. Слушайте, может, нам с вами поменяться? Вы будете отвечать за справедливость, а я возьму на себя вечность?       Собственный смешок встал в горле сухой костью. Фурина невесело засмеялась в потяжелевшей тишине и, обхватив себя за плечи, уставилась в криво прибитую напротив скамьи полку.       — У нас про такое обычно говорят «устроить пожар в собственном саду», — услужливо заметила Эи.       — Разве в Иназуме так говорят? — тут же недоверчиво нахмурилась Фурина, мигом передумав впадать в депрессию. У неё вдруг проснулось осознание, что хозяйка земли за туманами, может, и догадается, откуда у главы ближайшего государства-соседа необычная лампа. И ладно, лампа, контрабандистов даже указ архонта не отпугнёт от больших денег. Но сакура!       — Нет. Я только что это придумала. Зато смотрите, как вы сразу пободрели.       В ответ Фурина смогла только изумлённо захлопать ресницами, застигнутая врасплох — над ней пошутили в ответ! Немыслимо!       …Ещё и смешно!       — Прошлое часто довлеет над нами темнейшей из завес, настолько всеобъемлющей в своём удушающем могуществе, что его власть простирается и в настоящее, и в будущее, — заговорила Эи, глядя на неё с печальной теплотой в далёком, светлом, исполненном жгучего электричества взгляде. — И мы, оставшись без солнца, бредём по затянутому мраком миру вслепую, наощупь, ошибаясь и даже не понимая иной раз, как глубоко пролягут за нами корни этих ошибок.       …На иназуно заговорила.       Даже обидно. Что она, что Нахида свою многолетнюю изоляцию маскировали восхитительно, хлеще, чем она сама свою смертность, и прокалывались только совсем уж в бытовых мелочах. Эи, например, хватило нескольких минут разговора, чтобы понять, что архонт страны, которую с Иназумой разделяло несколько государственных границ и несколько тысяч километров, прекрасно говорила на одном из труднейших для освоения языков Тейвата. Некоторые иностранные дипломаты за всю карьеру в кабинетах Мермония о таком даже не задумывались.       В свою защиту — на неё давно уже никто не нападал, но Фурина подозревала, что ещё долго будет подсознательно защищаться, — она использовала все доступные ей способы хоть как-то укрепить своё положение среди настоящих богов и прислуживающих им чудовищ. Благодаря привычке греть чуткие уши во время формальных ужинов она спасла себя от двадцати покушений, Нёвиллетта (не то чтобы его смогли бы хоть поцарапать, но она вызвалась быть его проводником и защитником в мире людей, в её мире, и потому считала его безопасность своей ответственностью) — от тринадцати, а сколько раз остались живы её министры — она уже лет двести как сбилась со счёта.       — Зачастую именно прошлое так тяжело и объёмно, что иначе как солнцем его не увидишь, — заговорила Фурина, неуверенно перекатывая на языке размеренные слоги. — Пока оно светит, наши поступки в настоящем имеют смысл.       — Нам кажется, что они имеют смысл. Всякий свет бывает обманчив. Я убедилась в этом на собственном опыте. Это не сделало меня всеведущим мудрецом, но в достаточной мере впечатлило, чтобы я считала себя вправе предложить вам это утверждение в качестве аргумента.       — Вы как всегда убедительны, — вытолкнула Фурина сквозь пересохшее горло.       И кашлянула. Один единственный раз.       Эи прищурилась, чем-то напомнив Друга.       После чего легко развернулась из мудрёной позы, в которой сидела, забрала с бочки стакан, чем заслужила себе вслед предупреждающее шипение, наполнила его водой, вернула Фурине, с прохладным интересом посмотрела, как она пьёт, и только после того, как стакан опустел, заговорила снова:       — Пятьсот лет и бессмертному могут показаться вечностью, если они наполнены непрекращающейся и неменяющейся пыткой. Но если жизнь стремится к изменению и получает шанс при этом продолжиться, после мук всегда должно наступать что-то ещё. Я захотела посмотреть, что наступило для вас.       — А я первым делом обругала вас последними словами, — Фурина сокрушённо покачала головой. — Ну, согласитесь, зато оригинально.       — Поверьте, удивлением было в принципе встретить вас на торговом коге, следующем из Лиюэ в Сумеру.       — Меня потянуло на путешествия, — беспомощно пожала плечами Фурина и обратилась к чужому опыту, как делала всегда, когда в собственном не находилось нужных слов: — Свою родину я успела узнать так хорошо, что какое-то время хотела бы её не видеть и не слышать. Единственным вариантом было посмотреть, как живут другие.       — Вы действительно никакой не разбойник, мадам де Фонтейн, — Эи качнула безупречной головой туда-сюда, как… Фурина решила всё-таки дать волю напрашивавшейся ассоциации: как заведённая умелым мастером кукла. — Вы, скорее, романтик.