В состоянии покоя

      Опытный охотник, рассказывала Фурине Клоринда, никогда не захлопывает ловушку, едва добыча ступила туда одной лапой. Надо дождаться, пока зверь — или человек, тут уж какую выбрали охоту, ваша светлость, — окажется в ловушке полностью, от ушей до хвоста, и только тогда зажимать его капканом. Гораздо надёжнее и эффективнее.       Не ограничиваться озлобленными выкриками и проклятиями в спину, а загнать в угол или в какую-то непонятную постройку, неуклюже — перепуганная зверушка всё равно ничего не заметит — замаскированную под чей-то опустевший, потому что, конечно же, его хозяева растворились при потопе и теперь туда — по всё той же кое-чьей вине — никто и никогда не вернётся, домик. Не напрямую задать вопрос и давить, пока зверушка не сломается и не заблеет свою жалкую правду, а издалека зайти, с увещеваниями в поддержке, адвокатской защите и протянутым на ладошке обещанием понимания и утешения.       Короче, тонко надо действовать. Деликатно.       Вот Фурина и выждала пару часов.       — А вы многое знаете о романтике, сёгун? — спросила она как бы невзначай.       Эи вела её по палубе, цепко, как опытный жандарм, придерживая под локоть. Они обе прекрасно понимали, что стоит ей отпустить, как Фурина не устоит на слабых после болезни и общего измождения ногах, грохнется об доски в очередной раз и разобьёт очередную часть тела, после чего будет баюкать очередной противный синяк.       Риск, однако, был просчитан. А математиком Фурина была неплохим.       — Нет, — процедила Эи, рефлекторно стиснув хватку и немедленно, не успела Фурина даже ойкнуть от боли смертного туловища, опомнившись и разжав пальцы обратно в прежнюю осторожную жёсткость. — А вы знаете, в чём прелесть полуденных прогулок?       — В том, что на них молчат, знаю. Но я же актриса. Я никогда не молчу.       — Нет, — повторила электро архонт практически устало, — на них ищут состояние покоя. Вы когда-нибудь оное обретали?       — Нет! — беззаботно призналась Фурина, даже не соврав.       Сегодня это будет их любимое слово.       — Вижу, — ещё суше ответила Эи.       При этом она не то что не злилась, нет, судя по тому, что небо над их головами осталось чистейшее, прозрачнее моря под палубой, происходящее её, возможно, даже слегка забавляло. Фурина затылком чувствовала эту знакомую атмосферу вседозволенности: когда ты уже чуть ли не ужом завязываешься от собственных выкаблучиваний и во все тарелки колошматишь, создавая страшный шум и гомон, за что любого другого уже на первом круге по комнате обратили бы в водичку — то есть, конечно же, в пепел, — а тебя просто периодически за локоть прихватывают, чтобы ты ни обо что не расшиблась.       — И вообще, — она даже хихикнула от предвкушения, — познавшим бурю претит покой. Неужели не слышали?       — Свежий воздух идёт вам на пользу, мадам де Фонтейн. Какое счастье.       Экипаж кога непонятную женщину с фиолетовыми волосами в мужском самурайском костюме не замечал в принципе, либо, ещё веселее, принимал её за моряка — поэтому в какой-то момент Эи, оставив её отдыхать у борта, совершенно спокойно удалилась потягать с сумерскими мужиками верёвки. Что-то Фурине подсказывало, что грубоватые капитанские приказы интриговали бывшего иназумского деспота гораздо сильнее обычного шокированного её появлением на улице раболепия, с которым ей наверняка приходилось иметь дело дома, и, возможно, даже сильнее коллеги по несчастью и идущих с ней в комплекте шуточек. Моряки божественного внимания не замечали совершенно. Нарей так и вовсе повелел владычице Вечности не чаек считать, а канат побыстрее подтягивать, иначе, мол, прям посреди океана и встанем.       Эи моргнула и, стоило Нарею отвернуться, дёрнула канат с такой силой, что остальные ребята общей гурьбой рухнули ей под ноги. Потом она спокойно, не напрягаясь, поставила каждого обратно на ноги и, выслушав спутанные, но весёлые — дальше ведь можно не работать, а переждать полуденную жару где-нибудь в каюте! — благодарности, вернулась обратно к Фурине, где тщательно и очевидно неестественно отряхнула руки.       — Я о романтике знаю мало и не планирую это менять, — продолжила она с прежнего места, будто не прерывалась.       — Кажется, в это утверждение почти-почти закралось какое-то «но»…       — Но о ней известно достаточно моему ближайшему окружению. Некоторые из них даже относятся к ней довольно тепло. Вы довольно удачно вписываетесь в тот фрагментированный образ, который у меня сложился от вынужденной необходимости постоянно этих близких слушать. Мечтаете. Бродите по миру. Не удивлюсь, если долгими пешими переходами поёте.       Здесь Фурина, которая, гуляя по Сумеру и Лиюэ, успела перепеть все свои любимые мюзиклы вокальными партиями всех персонажей, смущённо зарделась.       — И, самое главное, везде находите себе место.       — Кроме дома.       — Да нет, почему, и там тоже найдёте. Будете не романтиком с большой дороги, а просто романтиком.       — Гвозди бы делать из этой уверенности, — сухо процитировала Фурина.       — Фурина, понимаете, мы все в глубине души идеалисты. Нам нравятся идеи. Желательно хорошо продуманные и имеющие своей целью наступление светлого будущего. Ради них мы готовы принять многое, а сделать ещё больше, как бы тяжело ни было в моменте. Проблема только в том, что тех, кто может что-то подобное придумать и выдержать, можно пересчитать по пальцам. Остальные в основном... барахтаются.       — Это вы к своей национальной идее полезности больших амбиций сейчас апеллируете?       — Нет. Ещё шире. Представьте, вы хотите… — Эи мучительно нахмурилась. — Что делают, когда живое существо оказывается на год ближе к смерти?       — Ближе к… А, на день рождения. — Фурина тепло улыбнулась. — Как правило, организуют праздник.       — А если на ровное число лет ближе к смерти?       — Организуют большой праздник. К чему вы?       — К тому, что сама по себе идея большого праздника для друга — хорошая. Но это же надо что-то сделать. Организовать. Сходить куда-то. Договориться с кем-то. Придумать, как всё будет выглядеть, в конце концов. Потратить время, силы. Себя. В паре мест влезть без очереди, рискуя опозориться, ещё в тройке нарушить правила, рискуя загреметь за решётку. Часто вы встречаете людей, готовых этим заниматься?       Первым делом Фурине захотелось заспорить, что её-то окружение мастерски справилось с организацией для неё просто омерзительнейшего сюрприза — и что оно же, просто более крупным составом, включавшим в себя свиту, избранных представителей дворянства и худруков, бывало, устраивали ей не только подлянки, но и прекрасные праздники. На них ей чуть меньше хотелось застрелиться из полицейского револьвера, чем обычно.       Потом ей хватило осознанности понять, что Эи не пыталась напомнить ей про суд и тем самым оскорбить.       — Реже, чем тех, кто готов в этом участвовать.       — И суть проблемы с масштабом не меняется. Итак, Фонтейн свободен от проклятия. Надо жить дальше. Как?       — Да примерно так же, как жили до этого, просто без эсхатологических страхов. Придумывать, воплощать, додумывать, править, пробовать заново. При желании повторять. Перемежать со всякой ерундой, вроде пикников на природе, показов моды или скандалов о чьей-то личной жизни, после которой ходишь весь день хихикаешь. Искать себя и находить. Ну или хотя бы стремиться к этому. Радоваться побольше. Письма друг другу писать. Можно даже стихи.       Она помолчала, мысленно прогнала всё сказанное через фильтр внутреннего цинизма. Вздохнула.       — Очень романтично. — Честное слово, будто ей опять позавчера стукнула первая сотня; она наткнулась на оставшиеся от Эгерии документы про первородную воду, в которых прочитала подозрительно знакомый текст, которого не должно было быть в её голове, но он был, и тогда ей ещё казалось это благом, а не мучительной пыткой не то наступающего безумия, не то временно отступившего забвения, вызванного разрывом одной души на две условно самостоятельные части; убедила Нёвиллетта стать её судьёй (туше!) и теперь свято уверена, что сама всё придумает и всех спасёт.       Дурочка наивная. Но, наверное, всё-таки не плохая. Наивность же сама по себе не преступление. Чаще всего, просто не самое приятное воспоминание молодости.       — Думаете, все сразу сами сядут и начнут придумывать? А, придумав, бросятся воплощать? Уверены, что всем хватит сил продолжать поиски после первой пары неудач? Что за первой попыткой последует вторая, а не признание в собственной бесталанности?       Эи пошло бы выступать её внутренним критиком, подумала Фурина. И сразу же передумала: её цинизм, порой скатывавшийся в банальную слепую ненависть то к окружающим, то к себе самой, то к своему положению, то к Фокалорс отдельно, что, по сути, было разновидностью ненависти к себе, чем отвращало и пугало её ещё сильнее, был куда жёстче и, за неимением более взрослого слова, противнее, чем равнодушная отдалённость разочарованного и усталого иназумского сёгуна.       — Да нет, конечно. Так не бывает. Но ведь обычно находится же кто-то, кто говорит «а ты попробуй, выйдет круто» или садится вместе с тобой разбирать черновик.       — Разумеется. Не задумывались, кто предлагал Фонтейну «попробовать, выйдет круто» последние пять веков?       Фурина помолчала, поглаживая прогуливавшуюся по борту Друга. Та окончательно отчаялась увидеть в Эи какую-либо угрозу и теперь иногда порывалась охотиться на болтающийся в опасной близости к палубе кончик длинной фиолетовой косы с проблесками белоснежной, словно бьющие в ночном небе молнии, седины. Эи волосы охраняла с опытной ловкостью нечеловека, привыкшего, что его волосы постоянно становятся потенциальной добычей очень упрямого и своенравного хищника, но не злилась и играться с собой не запрещала.       Нет, получалось-то очень ладно, и замысел Фурина, кажется, почти разгадала, но…       — Ничего из этого не было искренним. Это был спектакль. Выживи, изобрети, придумай. Выскажись хоть как-нибудь, если напрямую нельзя.       — И так ваша страна стала страной исследователей, новаторов и двуязыких поэтов. И если вы сейчас позовёте их искать, что приготовил новый мир, частью которого вы стали благодаря вашей жертве, поверьте, вас услышат и послушают и пойдут, как бы прочь в недостижимое вы бы ни зашвырнули свои идеи. Не потому что вы точно знаете, как всё должно быть, — тут Эи сама невесело фыркнула, — подобное самоуправство как раз ничем хорошим не заканчивается, а потому что берёте и делаете.       — Вооружившись нерушимой надеждой?       — А так же верой и любовью, да. С последним, правда, у мира нынче несколько не ладится. Не будем об этом.       Фурине некстати вспомнились сводки — скорее уж слухи, но чем богаты, тем и рады, — про дипломатический скандал в Иназуме. Настолько скандал, что если бы речь шла не о земле за океанами, до которой нужно как-то добираться через ещё несколько крайне отрицательно настроенных стран, то он бы больше напоминал повод для объявления войны. Всё-таки послов, если в их работе возникали какие-то непримиримые преграды, было принято высылать, иногда с претензией, а не обезглавливать. Среди её спутанных мыслей мелькнула зависть: Эи-то, которая смогла обратить пятисотлетнюю одарённую двумя стихиями чародейку в прах за проигранную дуэль, ночных прогулок наверняка не боялась.       — Зато Эи реальности боялась, — вторгся в суматошный вздор прохладный сдержанный голос. — Так сильно, что пряталась от неё ровно столько же, сколько вы с ней без единого шанса на победу, но всё же боролись. Романтика!       — Или безрассудство.       — Зависит от того, на какую сторону монеты посмотреть, — пожала плечами Эи. — Моя сестра любила дожди: ей нравилось, что у растений достаточно воды. И жару она тоже любила, потому что её радовало, что птицы щебечут на ветках и из нор вылезают хорьки и воруют у неё еду прямо с тарелки — её это всегда так смешило…       — А вам, разумеется, не нравилось ничего?       — Естественно. То мокро, то жарко. Что тут прекрасного?       Фурина засмеялась. Друг прыгнула на косичку и таки прибила её к земле.       — Но оно всё равно есть. На него надо учиться смотреть. — Эи аккуратно и явно не в первый раз подняла Друга на руки, поддерживая её под когтистые задние лапы, и деликатно посадила перед собой на борт, в какой-то момент ловко вызволив из плена злополучные волосы. — Даже если страшно, не хочется и кажется, что не хватает сил. Вам, несмотря на всё произошедшее, хватает. А за таким всегда тянутся. Как за солнцем.       — Берег! — завопила сверху Исида.       Вороньего гнезда у кога больше не было, но самоуверенную девчонку это не останавливало. Она взяла моду умело забираться на голый деревянный обломок и стоять там в полный рост, прислонив ко лбу ладонь козырьком, выглядывать всё, что проходило мимо: будь то какой-то странный осколок скалы, подозрительно похожий на творения действительно сильно разозлившегося Моракса, или соседний торговый корабль, чаще всего с золотистыми парусами Лиюэ. Моряки, даже Нарей, переживать перестали на вторые сутки, только Фурина с Эи неустанно задирали головы на каждый крик: одна волновалась, что, случись беда, второго нырка в воду не переживёт, другая на свой манер, никому не рассказывая и никак не показывая тревоги, переживала, что ни в чём не виноватый ребёнок опять окажется в опасности из-за последствий вызванной ею по божественному хотению грозы.       Обе они, однако, сходились во мнении, что рано или поздно Исиде выдадут в распоряжение анемо. Тогда от рискованных выходок её будет охранять Барбатос, и мир вздохнёт спокойнее.       Хотя с таким-то покровителем…       — Может, вам ещё и современный театр показать? — спросила Фурина, совсем бесстрашно подтолкнув застывшую богиню плечом.       Та не удосужилась подумать хотя бы вежливые пять секунд:       — Не надо. Не в ближайшее время.       Стараясь не показывать обиды на такой резкий отказ, Фурина пожала плечами. Выдала её Друг, сердито вздыбившись на Эи с её оскорблённо расправленных плеч.       — Не поймите меня неправильно. Вам бы тоже не понравилось наткнуться, скажем, в Лиюэ на кого-нибудь из вашего двора.       — Это кто ж вас может так выбить из колеи? — И как они с этим неизвестным разминулись, когда в Сумеру гостила сама Фурина?       — Не меня. А я.       Крыть было нечем. Она неловко замялась, не зная, как развеять повисшее молчание.       — Всё хорошо. Может, со временем что-то и поменяется. Практика показывает, — Эи выразительно глянула на Фурину, статную, сильную и, как бы она ни отнекивалась, спокойную в своём странствии, — что решение это будет не моё, как бы мне ни хотелось принять его на свой манер. Это тоже урок, который надо понять и усвоить.       — Как скажете, — уважительно склонила голову Фурина. — Если вдруг решите заглянуть в гости, воздержитесь от гроз? Нас и так недавно затопило.       — Как мне докладывают, Фонтейн с неких недавних пор регулярно подтапливает. — От такой внезапной атаки Фурина нервно заморгала, растеряв все ужимки и остроты, и стиснула губы, чтобы не позволить себе наивного «Правда?» — Возвращайтесь домой, регина. Вас там ждут.