В день, в который Фурина обещала вернуться

      По пыльной дороге шла, пожалуй, самая странная процессия, которую только можно было вообразить. И это в Фонтейне, где у местных жителей хобби было такое своеобразное — выглядеть причудливо.       Впереди бежала Друг. Друг была единственная, кто помнил или в принципе знал дорогу.       Соблюдая вежливую дистанцию, за ней шла Фурина, одной рукой держась за опиравшегося на новую трость Нёвиллетта, — потому что по ощущениям за неделю после возвращения разучилась ходить, не вешаясь кому-то на локоть, а Нилу её не выдерживала, — а другой держа уже третий по счёту закатник, который она сосредоточенно обгладывала. Закатники в этом году удались — спелые, сочные, словно вобравшие в себя последние… нет, не солнечные, хотя избитая метафора напрашивалась сама собой, причём напрашивалась довольно настойчиво, такое у неё было хорошее и сентиментальное настроение, а летние дни. Разница была большая — в Фонтейне и осень часто выдавалась тёплая и солнечная. Но осенью начиналась работа. Осенью начинали готовиться к рано темнеющему небу, к ленивой хандре, к росту цен на отопление… И закатники осенью тоже росли, но уже другие, вязкие и жестковатые.       Не летние.       За поглощённой рассуждениями о фруктах и вечном Фуриной шла Нилу. Иногда Нилу также шла где-то сбоку от Фурины. Иногда — с другого боку. Иногда и вовсе чуть-чуть впереди. Нилу сопровождал небольшой выводок мелюзин и лично Седэна, и вся эта уважаемая компания в компании то и дело удалялась изучить какой-то кусок руин — Фурина сразу открещивалась, что туда не полезет, у неё одна приличная рубашка, — что-то, похожее на медузу на суше, — туда тем более — или забарахлившего в чистом поле мека — куда, простите?! Нет уж, вот туда и вы не пойдёте, что вообще за манера?.. Нёвиллетт, останови их как-нибудь, пожалуйста.       Ещё дальше шли Клоринда и Навия, сопровождаемые двумя — новыми, заметила Фурина с застарелой солёной болью в груди, — помощниками последней. Можно было поспорить, что в них не было никакой нужды, особенно с таким составом мощнейших заклинателей гидро в сопровождении одной тренированной электро, но, во-первых, девочке так было спокойнее, а во-вторых, рискнувшие было увязаться за ними от станции аквабуса журналисты удара волной, а следом током точно бы не оценили. Зато оценили аргументы своих вежливых собеседников в одинаково непримечательных серых костюмах - и удалились обратно в город.       Клоринда внимательно слушала Навию, но то и дело бросала взгляды на мигрировавших туда-сюда мелюзин во главе с Нилу, чтобы успеть шарахнуть из мушкетона в «забарахлившего» мека, если Фурина или Нёвиллетт, занятые то тихой интроспекцией, то столь же тихими разговорами, пропустят очередную совместную гражданскую инициативу Сумеру и Фонтейна.       Вся эта компания шла на школьный спектакль.       Помимо искренних извинений за собственный перепуганный обман (а также за приволочённую с собой толпу), Фурина несла девочкам взятку в виде собственноручно испечённых пирожных. Пирожные получились не с первого раза.       Точнее, как.       Фокус-группа, круглую неделю получавшая бесплатные сладости к чаю, независимо друг от друга утверждала, что им всё и с первого нравилось; Навия сначала поддакивала, потом, когда Фурина гаркнула на неё отрастить хребет и прекратить льстить, от неожиданности выпалила, что, ладно, первая партия была сладковата, но со второй и далее она улучшений уже не чувствует; Нёвиллетт каждое пробовал с одинаково осторожным выражением лица, а она одинаково сильно переживала, что он упадёт в обморок от скачка глюкозы в организме.       Чжунли она пирожные тоже отправила: обменяла крио-способности Шарлотты на короткое блиц-интервью, сделала из обычной коробки искусственно охлаждающуюся коробку, похожую на ту, в которых Зубаиру привозили рыбу, шлёпнула поверх сладкого свёртка письмо, наклеила сверху рукописную инструкцию, как поддерживать заморозку, и отправила это творение рук человеческих скорой посылкой через таможню в Лиюэ, строго-настрого наказав поделиться с юной Тао и… ну, так-то по сравнению с ними тоже юной Нингуан. Но расстояние было немаленькое, плюс она умудрилась попасть в пересменку кварталов, так что обратную связь теперь получит хорошо если в сентябре.       И снова их связала неторопливая зависящая от кучи внешних факторов переписка. В этом кусочке нормальности, вставшем на дожидавшееся его место в Фурининой пёстрой и удивительно приятной повседневности, было что-то успокаивающее.       А вот из Сумеру, может, и в августе ответ получит. Из Мондштадта — тоже, в этом Фурина не сомневалась, причём вряд ли обычной почтой.       До Иназумы если доплывёт, не утонет и не испортится до плесени — уже будет хорошо. Эи оценит отсылку к вечности. И к тому, что печенья её не выдерживают. Хочет нормальные попробовать — пусть поменьше отшельничает и побольше путешествует.       Путешествия, как Фурина успела понять, всегда идут человеку на пользу.       Друг остановилась у развилки. Таких развилок — не покрытых брусчаткой дорог, зачастую даже не огороженных от любопытной зелени, которая подкрадывалась к ним с близлежащих холмов, они прошли уже штук десять. Ни одну Фурина не помнила, потому что первой ночью, как и первым утром, думала лишь об одном: убраться как можно дальше от города, причинившего ей столько боли. В любую сторону и по любой из чёртовых тропинок.       Но в этой, однако, было что-то особенное.       Фурина, размахнувшись, выкинула огрызок закатника в траву местной живности на пропитание, и посреди броска осознала, что сорвала его с дерева, под которым встретила Друга.       Она оглянулась. От сухой дряхлой коряги, под которой она спряталась от собственного страха, не осталось и следа — дерево вымахало, выпустило новые ветви и даже свесило с них вкуснейшие закатники. И стояло теперь, шелестя листвой на ветру, живое и сильное.       Было в этом что-то символичное. Но тоже не очень, надо сказать, оригинальное.       Она повернула голову обратно.       Друг терпеливо ждала её — её одну, что почему-то было очевидно, хотя её нынешняя выжидающая поза никак не отличалась от предыдущих, которые она принимала, если двуногие слишком уж сильно отставали. Как правило, чтобы оттащить откуда-то мелюзин. Что-то Фурине подсказывало, что лично Друг не видела ничего криминального в том, чтобы одна сумерская танцовщица и несколько госслужащих, рождённых из трупа осквернённого Бездной дракона-алхимического эксперимента, подрались с меком трёхсотлетней давности.       Фурина подошла к ней. Опустилась на корточки. Уверенно протянула руку.       Друг немедленно повалилась на бочок прямо в пыль, вытянула передние лапы, растопырила когти, которыми проливала за неё кровь, сокрушительно широко зевнула. Посмотрела на Фурину одним внимательным хищным глазом, старым и зелёным, но с каким-то золотистым отливом. Может, это солнце так падало, и на самом деле глаза у Друга были самые обычные. Может, у неё правда была волшебная кошка, а может, и не кошка, а кто-то, кто только выглядит как кошка. А может, кошка-то у Фурины была самая обычная, просто дикая, недоверчивая и за счёт этого смышлёная, зато фантазия — ого-го, какая богатая.       Не к спеху было сию секунду узнавать абсолютную истину.       — Я рада, что я попробовала ещё раз, — сказала ей Фурина, почёсывая то разодранное ухо, то спускаясь на грудку, где она снова и снова задевала старый-старый ветвистый шрам на груди, который чувствовала пальцами, но никогда не видела, как бы сильно не раздвигала густую седую-серую-серебристую шерсть.       Она чуть-чуть подождала. Собралась с силами.       Спросила:       — А ты?       Друг постучала хвостом по пыльной дороге. Подумав, переложила его Фурине на обувь и постучала ещё и по её сандалиям.       Затем с силой потёрлась лобастой головой об её пальцы, заклокотав низко и уверенно.       Тоже.       Фурина вытерла слёзы свободной рукой. Друг вытянула шею потереться с ней щеками, сухой с мокрой, после чего решительно перетекла на лапы, хорошенько отряхнулась от песка, засыпав им устало вздохнувшую — всё, момент исчерпан, можно дальше безобразничать, — Фурину, и обтёрлась об её ноги.       — Я помню, — улыбнулась Фурина. — Нам налево.       И их торжественная делегация свернула налево.       На подходе к деревне Навия нагнала их с Нёвиллеттом, удивлённая:       — Я ведь тут была! У нас здесь… — осеклась, скосила на них быстрый взгляд: — Пара сотрудников живут. Не они сами, точнее, а родственники. Они их только навещают. Чей дом нужен?       — Дювалей, — отозвалась Фурина и вручила рюкзак Нёвиллетту. Тот был занят изучением бегущего сквозь деревню горного ручейка и сосредоточенно хмурился. Наверное, раздумывал, как бы его облагородить, чтобы он не разливался от малейшего ливня и не размывал не уложенные камнем дороги. Рюкзак, однако, увидел или почувствовал и забрал не оглядываясь. — Погоди, не беги пока.       — Ты чего делаешь? — спросила Нилу.       Получила в ответ куртку.       Вместо куртки Фурина застегнула на плечах изрядно потрёпанный, но узнаваемый плащ сумерского рейнджера.       — Я для них Намин Абдулла, сумерский лингвист в командировке.       — И я надеюсь, что ещё до спектакля станешь мадам де Фонтейн? — нахмурилась подруга, но куртку накинула себе на плечи, а рюкзак зашнуровала и мягко забрала у Нёвиллетта — тот сразу, стоило ей потянуть, разжал когти, по-прежнему изучая воду.       — Конечно. Хватит с меня обманов и расстройств личности. Но прямо с порога такое вываливать не хочется. Навия? Я готова.       Лично Дювалей Навия не знала (Фурина ничем этого не показала, но в глубине души позволила себе нешуточное облегчение: «Спина де Розула» всяким занималась, помимо того, что декларировала открыто, и зачастую это «всякое» шло бок о бок с «опасным»), но знала соседей, которые знали их соседей. Пока она отвлекала и первых, и вторых какими-то бойкими разговорами ни о чём, причём с красноречием бывалого политика, не раз избиравшегося на должность благодаря народной любви, Фурина накинула на волосы капюшон, поднялась по знакомым ступеням и громко постучала.       Громко — потому что догадывалась, что в доме сейчас творится предпремьерный хаос, приближенный к катаклизму.       Открыли ей далеко не сразу, причём не мадам Дюваль, а Эффи, которая, как и подобало любому уважавшему себя человеческому подростку, за три месяца успела вырасти на добрую ладонь. Фурина отвлекла её от сценического макияжа: левая щека уже была крайне элегантно — и крайне знакомо — зарумянена, правую она несколько отсутствующе обмахивала кисточкой.       — Простите, гости собираются в здании шко… — отрепетированная фраза повисла в воздухе. Следом в воздухе повисла кисточка — на десятую часть момента, прежде чем поддалась гравитации и ухнула на пол. Эффи просияла ярче любых звёзд на небе, даже ярче самого солнца: — Намин? Намин! Лора! Ло-ра! Намин приехала!       Она обернулась в дом, повернулась обратно к Фурине, схватила её за ладонь и потащила через порог, уже на ходу вспомнила, что говорит якобы с иностранцем, объяснила:       — Через порог не здороваемся! — и сразу, не закрыв дверь и чуть не сбив с Фурининых плеч возмущённо заворчавшую Друга, бросилась на Фурину с объятиями.       Сбила, конечно же, капюшон.       Фурина решила, что маскировка изначально была паршивая, поэтому просто вслепую поставила коробку с печеньями на гардеробную полку и обняла девочку в ответ.       — А я знала-знала-знала, что ты день в день приедешь! Лора всё нервничала, что с кораблём что-то или на границе задержка, потому что они там все как озверевшие в последнее время… — Озверевшие были не пограничники, но об этом детям знать совершенно не обязательно. — Но ты же пообещала. Я знала, что ты не обманешь.       — Намин! — позвал второй голос с лестницы. — Ты… — Лора осеклась. Фурина подняла к ней голову, опять удивилась-растрогалась, как быстро растут её — фонтейнские — ну, то есть и её тоже — дети: Лора вытянулась чуть ли не сильнее сестры. — Ой.       — Чего «ой»? — возмутилась Эффи. — Сюда иди! — тут она наконец-то подняла голову и посмотрела Намин — точнее, Фурине, — в лицо. — Ой.       — Здравствуйте, девочки, — сказала Фурина. Дальше этой фразы она ничего не репетировала. Не смогла придумать и решила, что выкрутится как-нибудь в моменте. В моменте ничего гениального ей не приходило. Гениальная актриса и опытный политик, посмотрите на неё. — ...Мне, наверное, надо начать с извинений. Знаете, так интересно: передо мной за последний месяц кто только не извинялся, и я всё думала, что сейчас я всякого чужого надёргаю, наберусь опыта — и как выдам самое продуманное и логичное объяснение, какого чёрта лысого из бездны я всё это устроила, но…       Что именно «но», девочек не интересовало совершенно. У Эффи задрожали губы и она гораздо более робко снова протянула к ней руки — не в мольбе, иначе Фурина бы не выдержала боли от в очередной раз разбившегося сердца, и не в попытке оттолкнуть, иначе случилось бы то же самое, просто больно было бы по-другому.       Фурина послушно обняла её снова, уложила — с трудом — подбородок на светлую макушку, чувствуя, как щекочет ключицу суматошное дыхание. Вторую руку протянула к Лоре, которая наоборот словно дышать перестала, застыв на последней ступеньке мраморной статуей самой себя. На ней была белоснежная прокурорская мантия, и Фурина не отказала себе в любопытстве и пригляделась к левому плечу — да, заколотая настоящей и правильной звездой: пятиконечной, какую носила Беатрис, а не четырёхконечной, которую традиционно заимствовали из каэнриайской архаики.       — Благородный суд, — позвала её Фурина, опять всё улыбаясь, да что же это такое, она всё никак не могла улыбаться. Под рукой слезливо хихикнула Эффи. — Вы мне простите ввод в заблуждение из лучших побуждений? И сразу за эту ужасную рифму, пожалуйста, тоже. Я вам печенье привезла. Своими руками сделала.       Лора чуть-чуть отмерла: спустилась по лесенке. Остановилась, держась за край перилл такой хваткой, что костяшки у неё побелели в тон мантии.       На мгновение Фурине показалось, что перед ней снова одна из её герцогинь — первая носительница этого титула. Белая, как её совесть.       — Ты настоящая? — жалобно спросила белая герцогиня и стала ребёнком, который стоит на краю океана и пытается найти в себе силы зайти в воду. — Правда? — Шажок ближе. — Я не сплю, у меня не галлюцинации? — Ещё шажок. — Ты разговаривала со мной про театр? Ты рисовала со мной декорации? Ты… — Ещё один. — Ты учила меня припудриваться невидимой пудрой?       — Мне кажется, это очень важный в нашем обществе навык, — серьёзно ответила Фурина.       К её ужасу, Лора прижала ладонь ко рту и расплакалась.       — Нет! Нет, господи, Лора, ну ты что, что я такого сказала… — тут девочка всё же бросилась к ней, чуть не повалив и окончательно согнав Друга на поиски мадам Дюваль.       Фурина пошатнулась под весом двух рослых вцепившихся в неё подростков, засмеялась сквозь тоже выступившие слёзы.       — Я каждый новый год желание загадывала, — пробормотала Лора откуда-то от плеча. Слёзы не просто выступили, а неплохо так потекли. Фурина ласково-ласково погладила её по голове. — Каждый!..       — А почему я об этом не знаю? — тут же вскинулась Эффи, едва не втемяшившись Фурине макушкой в подбородок. — Я тоже, между прочим!       — Ну ты дурочка, что ли? Не сбудется, вообще-то!       Они принялись бороться с упрямым неистовством, с каким могли бороться только рождённые под одними и теми же звёздами люди.       — Так!.. Так, ну-ка хватит! — захлопотала Фурина, пока девочки не порвали друг другу костюмы, а ей — не заехали локтем по рёбрам. — У вас премьера через час!       Сработало отрезвляюще: Эффи в ужасе бросилась искать кисточку, Лора потянулась к мудрёной конструкции у себя на голове и посмотрела на Фурину жалобными оленьими глазами. Если бы у оленей были бледно-голубые, как лёд на горных вершинах, огромные глазищи с бледными ресницами.       — У меня укладка не держится, — беспомощно сказала она. — И я не могу понять, каким узлом она их завязывала.       — Трикветром, — сказала Фурина. — Родня по мужу была… Ладно, будет тебе потом урок политизированной истории. Пока что пойдём с волосами разбираться. Мадам Дюваль где?       — С родительским комитетом гостей координирует, в школе. А что такое? Мы тебе оставили место!       Фурина поморщилась, подхватила рюкзак и коробку с печеньями.       — Да там побольше бы надо. Ладно, стулья сбоку подставят.       — В смысле побольше? — изумилась Эффи.       — В коромысле! В зале увидишь. Бегом наверх!       Дети её почему-то слушались лучше правительства: взлетели обратно по лестнице за пару секунд. Фурина подставила Другу плечо и пошла за ними, покачивая головой и всё — сама как дурочка последняя, честное слово, — никак не переставая улыбаться.       На премьеру они хотя бы не опоздали. Фурина скормила девочкам по печенью, передала остальным выступающим — только по одному на каждого, чтобы детей не сразила сахарная лихорадка прямо на сцене, — обеих поцеловала в лоб и по дороге на своё место рядом с Нилу обменялась с растрёпанной и чуть ли не вибрирующей от напряжения мадам Дюваль короткими информационными сводками: дом цел (мои нервы — не очень), гости посажены (мои тоже, вы могли сюда весь столичный бомонд притащить?), спасибо, что помогли (они сами напросились), спасибо, что вернулись (мы по вам скучали).       Похоже, своей маскировкой Фурина надурила только двух впечатлительных подростков. Их матери просто хватило чуткости ей подыграть.       — Ну как вы? — тихо спросила Нилу.       — Здорово, — отозвалась Фурина. — Смотри, у нас сцены чаще всего прямоугольные, но условных кулис несколько: есть ближние, есть задние. Из ближних выходят актёры, задние пошире, из них…       — Выходят актёры пошире?       Фурина позорно прыснула, Нилу захихикала вслед за ней, после чего они были немедленно обшиканы со всех сторон сердобольными родителями — воспитанниками фонтейнской культуры тишины не только во время театральных постановок, но и до их начала.       — Да нет же! — возмущённо-веселым шёпотом ответила Фурина. — Декорации из них выдвигают! Особенно массивные.       — Про актёров смешнее было.       Фурина закрыла лицо ладонями, давя смех, пока их попросту не выставили из зала.       — А барсетка перед занавесом…       — Это я им подсказала. Хорошо, что запомнили.       Занавес поднялся, и они с Нилу присоединились к всеобщим аплодисментам.       Дети отыгрывали так, будто уже оставили за плечами пару лет в актёрском училище.       У рёбер приятной уютной прохладой тихо пульсировал дар, чуть-чуть теплея, когда в зале смеялись.       Старая и жёсткая подкладка стула — надо с Нёвиллеттом помимо ручья ещё и региональное финансирование обсудить, а то они с ним в этом столетии опять перекосились бюджетом в столицу, — врезалась Фурине в район копчика. Она старалась не думать, как ей потом отсюда вставать.       Впереди не было ни потопов, ни казней, ни гнева небесного. Только жизнь.       Я правильно сделала, дух?       Это так ты хотел?       Ответа не было.       Ответа уже никогда не будет.       Наверное, чего-то такое она для неё и хотела выгрызть у судьбы ценой собственной жизни — право жить, больше не оглядываясь на зеркало.       Фурина достаточно хорошо знала саму себя. Неважно, в зеркале или нет. Лучшим ответом будет принять этот подарок — и идти дальше.       Со сцены грохнула музыка — знакомая уже триста лет кадриль.       Лора на сцене устало закатила глаза, ну абсолютно так же, как это делала в своё время Беатрис на каждом бальном вечере. Фурина расхохоталась вместе со всеми и подняла руки, чтобы первой начать хлопками отбивать танцующим ритм.