Пролог

Москва, Конец 80-х

      Сломанные часы пробили полдень. Но, время сейчас не имело никакого значения и смысла. Оно словно замерло и застыло. Гул доносящихся голосов с кухни продирался до воспалённого мозга сквозь призму. Было тяжело сконцентрироваться хоть на каком-либо предмете интерьера, руки опускались, а глаза беспощадно слезились, но Кащеева держалась как могла.       Руки сильно сжимали край дивана, ноги свисали вниз, даже не касаясь пола. Было холодно, зябко, и даже не ясно, в доме ли был этот холод, или в душе. Сегодняшний день стал самым худшим днём в её жизни. Мама умерла, скончалась от скоропостижно развивающейся болезни, и девушка осталась совсем одна, целиком и полностью против этого мира.       На похороны она не ходила, не смогла собрать всю свою волю в кулаках. Сидела дома, посматривая на проходящих мимо людей и падающий с небес снег. Говорить не было сил, как и плакать, выплакала уже всё, опустошила все водные запасы организма подчистую.       Когда с кухни вновь и с ещё большей силой раздались голоса, а потом и затянулась тихая песня, вой и визг раздался из её рта. Слёзы вновь полились рекой, стекали градом по щекам, оставляя медленно алеющие следы.       Дверь в комнату отворилась сильнее, но внимание на это обращено не было.       — Кирочка, звёздочка моя, пойдём за стол, ты за весь день ничегошеньки не съела.       Девушка пожала плечами поворачивая голову в сторону вошедшей женщины. Тома, самая близкая и единственная подруга её матери, выглядела внешне ещё хуже, чем сама Кира. Грязные, засаленные волосы были спрятаны под чёрным застиранным платком, макияж размазался от постоянно не прекращающегося плача, а такого же цвета бесформенное платье делало образ довольно мрачным, подстать всему происходящему.       С подбородка, прямиком на пол упала очередная, крупная слезинка. Подбородок задрожал, как и плечи.       — Да знаешь же, Том, — просипела в ответ, сильно натирая лицо, до красноты. — Кусок в горло не лезет.       Тома подошла и села рядом. Приобняла за плечи, и ласково, положила девичью голову к себе на плечо.       — Хочешь, я разгоню всех прямо сейчас? — Кира закивала в ответ, и Тома тут же поднялась в намерении попросить всех приглашённых на поминки поскорее удалиться.       Не было сил даже выйти в коридор, для того чтобы попрощаться с мамиными друзьями, коллегами из больницы и другими знакомыми, от количества услышанных соболезнований за весь день — сильно разболелась голова. Шум и гам потихоньку начал утихать, входная дверь в квартиру то открывалась, то закрывалась, и так по многу раз. Тома старалась быть тихой, лишь бы не раздражать больше и без того опечаленного ребёнка.       Когда, спустя некоторое время, с кухни пронеслось громкое:       — Иди есть! — пришлось всё-таки встать на ноги.       Шаги давались с трудом, тело, налитое свинцом, отказывалось повиноваться хозяйке, и каждую секунду норовило свалиться на пол. Приходилось держаться ладонями за стены, чтобы ненароком не распластаться на полу по пути в кухню. Тома суетилась, беспокоилась о своей крестнице как о родной.       — Садись, что хочешь бери, только поешь, умоляю тебя, птичка.       От вида поминальных блюд выворачивало желудок. Но, Кира прекрасно понимала, длительное отсутствие еды в организме не сулило ей ничего хорошего. Пищу пришлось в себя буквально запихивать, через не хочу. Энтузиазма не было. Суп почему-то по ощущениям показался безвкусным, такого прежде никогда не было, Тома была прекрасной хозяйкой, и готовила она от Бога.       — Вот, — женщина подтолкнула пальцами пиалу, доверху наполненную кутьёй. — Кутьи поешь.       Кира протестующе замычала. Она с самого детства терпеть не могла рис, тем более сладкий.       — Давай девочка, хотя бы ложку, за маму, порадуй её пока она ещё смотрит на нас.       Даже по прошествии трёх дней после смерти мамы, осознание того, что самый родной человек, ближе которого больше никого никогда не будет — больше нет, до сих пор не пришло. Кире всё ещё казалось, что мама живёхонька здоровёхонька, опаздывает просто с изнурительной смены вечерней, домой торопится, да задерживают всё черти всякие, не отпускают её к любимой кровиночке. Едва ли, Кащеевой иногда чудилось, что образы её до сих пор виднеются из углов квартиры, то за дверью стоит тихонечко посматривает, то в шкафу стучит — прячется. Молилась лишь девочка об одном единственном, чтобы образы эти прекратили пугать её ночью, и чтобы мамочке где-то там было хорошо и спокойно, так как она того заслужила.       Зачерпнув ложкой вдоволь, Кира набила рот кутьёй и принялась активно двигать челюстями, со стороны это выглядело так, будто она не жевала вовсе, а давилась, и как будто бы даже намеренно. Рис с комочками в сладкой жиже с изюмом… Она старалась не думать о том, что было у неё во рту, торопилась прожевать быстрее и проглотить. В голове в этот момент прочно засел только лишь один единственный вопрос: «Что же чёрт подери делать теперь…».       Несмотря на то, что Кащеева была совершеннолетняя, устроиться на работу она просто не могла, пришлось бы бросить учёбу, да и к тому же, на какую работу её бы тут взять смогли без образования? Продуктами торговать за сущие гроши? Не такой судьбы ей пожелала бы мама, ох не такой. Тома тащить её на своём горбу — тоже не далеко протащила бы, одинокая женщина, вдова к тому же, с маленьким ребёнком. Куда ей такую дылду на попечительство брать, когда под боком свой птенчик растёт. Бросить университет? Кира просто не могла этого допустить, пойти по стопам мамы была её давняя детская мечта, и она ни за что бы в жизни эту мечту не предала бы. Ради себя, ради мамы точно.       — Думаешь много, отдохнуть тебе надо птичка, — ласково прошептала Тома, поглаживая крестницу по макушке.       — Не могу перестать думать о том, как теперь жить дальше, деньги, отложенные мамой, рано или поздно кончатся, а у меня из родственников больше нету никого.       Взгляд у Томы потеплел, она развела руками.       — Как же это нету, милая? Ты разве не помнишь материн наказ перед смертью?       Помнит. Как же ей не помнить.

Некоторое время ранее…

      Сил ждать больше не было, итак, прождала с самого утра, пока все процедуры не прошли и мероприятия лечебные. Так долго ждала времени для посещения, что умаялась вся, лишь бы мать увидеть хоть глазочком одним, обнять, да за руку крепко подержать.       Кира сильно волновалась, потому что не видела её уже целую неделю, такой долгий срок казался вечностью, что просто места себе уже не находила. Как она там поживает, так же ли широко она улыбается? Так же ли выглядит?       Ответ на вопросы был близок. Время посещения наконец наступило.       — Кащеева, подойдите, — у стойки требовалось подождать буквально пару минут, пока медсестра отроет среди огромной кипы мамину карточку, возьмёт нужный ключ и поведёт за собой козьими тропками, куда-то туда, ближе к маме.       Чем больше Кира приближалась к нужной палате, тем сильнее росло внутри неё щемящее чувство напряжения, беспокойства. За последние дни девушка очень плохо спала, между тем скудно питалась из-за чего сильно исхудала. С самого первого дня, когда она узнала о страшной болезни матери, всё в одночасье пошло по наклонной.       — Вот, пожалуйста, мы пришли, — медсестра жестом указала на нужную дверь. — У вас час, да признаю, этого чертовски мало, но у вашей мамы ещё очень много процедур, которые необходимо выполнить, извините, таковы правила.       Кивнув в знак благодарности за помощь, доброту и честность, Кира трясущейся, потной ладонью схватилась за ручку. Отворила дверь, в глаза ту же ударил ужасный яркий белый свет от стен, а носом она втянула мерзкий, едкий запах лекарств.       — Косточка моя любимая, ты пришла ко мне! — Кащеева старшая всячески старалась показать, что радость жизни её ещё не покинула, или не совсем покинула.       Кира не верила этому образу, но противиться не стала, а просто радовалась, что пока ещё может видеть её такой. Она ринулась в её объятия, и принялась расцеловывать бесцветные щёки и лоб, из-за всяких препаратов с большим количеством побочных эффектов, кожа матери стала слишком бледная, обескровленная, словно белый лист. К тому же, она сильно потеряла в весе, одеяло прикрывающее её тело едва скрывало очертания исхудалых конечностей, мама была настолько тощая, что можно было увидеть, как сильно выпирали её кости. Это было зрелище не для слабонервных, но Кира считала себя сильной, пока что не сломанной. Пока что.       Отстранившись, Кира крепко сжала мамину ладонь, глаза её в миг стали влажными.       — Ну рассказывай, как твои дела? Как учёба? — не смотря на болезнь, блеск в глазах её матери всё ещё присутствовал, она со всем предвкушением ждала рассказов дочери.       А у Киры и слов не находилось, она всё смотрела в одну точку, словно заколдованная кем-то немыслимым, тревожащее её чувство всё ещё почему-то не покидало её. Оно было словно неким предвестником чего-то нехорошего. Кира точно это знала.       Чтобы не расстраивать её, приходилось скрывать настоящую картину всех дел, привирать и лукавить, лишь бы мама меньше нервничала, подвергать сейчас её воздействиям стрессоров было почвой для множественных ухудшений состояния.       — Всё хорошо, мамочка! — Кира смахнула со щеки слезинку. — Учусь, всё так же не покладая рук, сплю хорошо, ем так же, Тома меня подкармливает, в узде держит, держусь мамочка ради тебя, и только тебя ради живу, только ты тоже живи, пожалуйста.       В глубине своей души девочка прекрасно понимала, что у них осталось слишком мало времени, настолько мало, что его даже можно ощутить, почувствовать. С каждым днём родная кровиночка всё больше и больше угасала, теряла себя, и за этим было ужасно больно наблюдать.       Мама вдруг посерьёзнела. Стёрла со щёк дочери слезинки, крепко сжимая её ладони.       — Кира, посмотри на меня.       Она послушалась тут же, чувствуя, как мамина хватка на ладонях становится слабее.       — Девочка моя, тебе пора становится взрослой.       — Мам…       — Послушай.       Кира видела, как тот огонёк, блеск в материнских глазах постепенно угасал. Она не могла сдержать слёз, единственное что ей сейчас оставалось, это — слушать и крепко накрепко держать её руки в своих.       — С каждым днём я всё сильнее ощущаю как время моё утекает сквозь пальцы, словно песок. Теперь, твоя судьба и жизнь только в твоих руках. Живи ради себя, и только ради себя, оберегай и не давай себя в обиду. Доверяй только тем, кто этого по-настоящему заслуживает, тысячу раз думай, прежде чем сделать что-то и дать волю сердцу. Оно тебя не раз ещё обманет, и только в твоих интересах сделать так, чтобы не обмануло.       — Кому же мне теперь верить, если я одна остаюсь, без тебя сиротой круглой? Я только тебе и верила всю свою жизнь.       — Себе и брату своему, — коротко бросила в ответ мама.       Вот так огорошила. Постойте… брату? Какому это такому брату то? У неё отродясь не было родственников больше. Всегда помнила, только она и мама, только вдвоём друг за дружку особняком стояли, и никого подле не было.       — Знаю, сейчас из моих уст это звучит дико для тебя, косточка. Но, не со зла я тебе ничего не рассказывала, а чтобы тебя глупышку мою от отца твоего защитить и уберечь. Страшный он был человек, жестокий, я еле вырвалась из цепких лап его, чтобы дать тебе шанс жить спокойно, не так как жила я.       — Что ты такое говоришь? Не было у меня никогда братьев, врёшь! Мама, — Кира потрогала материн лоб, горяченный, не верит её словам, не хочет верить.       — Послушай, то, что я сейчас скажу внимательно и запомни, потому что дальше тебе сможет помочь только он, и никто более, поняла?       Кира кивнула, слёзы застилали ей обзор, мешая разглядеть отчётливо мамино лицо.       — Сегодня же возвращайся домой и начинай собирать вещи. Я долго откладывала деньги для тебя, я их спрятала в серванте, там хватит на билет до Казани и пожить перво на перво спокойно. Собирай все документы, вещи, учёбу не бросай! Беги в университет, собирай документы на перевод. Казанский медицинский ничем не хуже Московского, ты у меня умница, со всем справишься. Москва не дом тебе больше, дом там, где близкие.       Там, где близкие… Да какие же могут быть близкие, если братца своего она отродясь не знает в лицо? Может и не нужна она ему вовсе, обузой будет, что тут, что в Казани этой проклятой!       — Костей его зовут, вишь как складно, — мама нежно улыбается, руки её слабеют окончательно, а взгляд теряется, стекленеет. — Косточки мои, родные, найдёшь его… Найдёшь и заживёте, друг за дружку стоя…       Взгляд её потух, рот раскрылся, а грудь, которая ещё недавно вздымалась, принимая лёгкими воздух, больше не поднялась. Она ушла, так и не сказав самого главного, как его найти…       — Как же я его найду, мамочка, — всхлипы и плач оглушали палату, время посещения ещё даже не успело кончиться полностью, но теперь и надобности в этом времени не сталось вовсе.       Кира только и продолжила, что сидеть рядом с телом родной матери, трясти в припадке её за ладони и причитать:       — Как же… Как же мамочка мне его найти?

Настоящее время…

      — Она не сказала самого главного, — еле выдавила из себя Кира.       — Чего же?       — Того, как мне его найти.       Это ведь и вправду было проблемой. Казань — город огромный, многолюдный, искать среди большого количества людей одного единственного, это словно искать иголку в стоге сена. Всё равно не найдёшь, как бы не постараешься.       — Кто знает… — произнесла Тома на выдохе пожимая плечами, с загадкой прищуривая глаза. — Может быть, он уже тебя нашёл.