Глава 2. Выбор

Иногда родители смотрят на детей рассеянно, между делом, со снисходительной нежностью. Габбас Атрау смотрел иначе. Подолгу. Без улыбки. Как смотрят на карту местности в зоне боевых действий перед тем, как выбрать маршрут. Айен замечал это. Он вообще замечал многое — больше, чем дети его возраста, и значительно больше, чем показывал. Он умел быть тихим. Умел сидеть так, чтобы о нём забывали, и тогда вокруг происходило много интересного. Взрослые говорили вещи, которые не говорят при детях. Делали жесты, которые при детях не делают. Айен копил и мысленно раскладывал все свои наблюдения — аккуратно, без торопливости, как детали конструктора, чтобы прикинуть, что можно из этого построить. И сейчас Айен, как обычно, скрытно наблюдал, хотя ещё часа два назад должен был лечь спать. Притаившись в полутьме, он считал. Уже сорок семь минут отец сидел у колыбели Лайса…

* * *

Вернее Алластрия. Такое имя брат получил вместе с первыми двумя ритуальными рунами, выжженными Тёмными Матронами на плечах: руной Искры Пожирателя — признание ребёнка живым под защитой Пожирателя Солнц, — и руной Имени. Айену не нравилось полное имя брата. Четырёхлетнему оно казалось длинным, как коридор в крыле для гостей, которых никогда не было в поместье Атрау. И оно так же звенело пустотой. В первую неделю после рождения младшего Айен повторял за мамой «Ал-ла-ст-рий» — и споткнулся на втором слоге. Вышло то, что вышло: — Лайс. Ценнария задержала на среднем сыне взгляд, потом, с мягкой улыбкой, склонилась над колыбелью и прошептала: «Спи, Лайс». Вскоре «Лайса» подхватил отец. А за ним и Браннис: заходя в детскую, он тыкал младшего пальцем в нос и орал на весь дом: «Эй, Лайс! Ты живой там, брат?» После чего Лайс тоже начинал орать, показывая, что живой…

* * *

«Сорок восемь минут.» Стилус щёлкнул о планшет — отчётливо, как ноготь по стеклу. Отец что-то записывал. Что — непонятно. Ребёнку два месяца. Что можно записывать про двухмесячного?.. Но Айен знал: что-то можно. Ему даже как-то удалось заглянуть в эти записи: столбцы цифр, короткие пометки, время — в часах, минутах, секундах. Будто отец отслеживал механизм и что-то вычислял. По стене детской двинулась тень. Айен среагировал мгновенно. Скользнул дальше в темноту, стал тоньше — почти исчез. Это он тоже умел: делаться невидимым, когда нужно. Наказаний Айен особо не боялся. Знал, что максимум, который получит — осуждающий взгляд. Или, если — вот как сейчас — попадётся на шатании по дому в неположенное время, отец заставит не спать до утра, а следующий день загрузит учёбой так, что к вечеру Айен начнёт засыпать на ходу. Мораль: «Цени время для сна. Очень скоро его может не быть». Айен не особо верил, что времени для сна может не стать. Ну как такое возможно?.. Отец прошёл мимо. Не заметил. Тёмная широкая спина — прямая, как у солдата и учителей Бранниса, которые скоро станут и его учителями, — скрылась за поворотом, ведущим к лестнице. Айен дождался, когда шаги стихнут, и заглянул в детскую. Сидел ли отец возле его кровати, когда он был маленьким? У мамы спрашивать не хотелось. А Брану тогда было пять, и он не забивал голову подобными пустяками. Айен бы тоже не стал об этом думать, но… В груди стало тесно. Не обидно. Тесно. Будто не хватило места для ещё одного вдоха. Айен коротко мотнул головой. «Это плохая мысль. Думать так — нельзя. Отец сидит с Лайсом, потому что Лайсу нужно. Вот и всё. Тебе не нужно. Тебе четыре, ты сам спишь, сам ешь, сам ходишь. Лайс — другое… Но… Если бы я плакал ночами, он бы тоже сидел со мной?..» Айен прикусил щёку. Мысль была неправильная. Он это знал так же точно, как знал, что нельзя ничего трогать в отцовском кабинете и нельзя заходить в подвал. Но неправильные мысли не исчезают от того, что ты их запрещаешь. Они просто зарываются поглубже. Что спрятано, то не пропало, оно останется ждать. До рождения Лайса Габбас смотрел на Айена примерно так же, как на Бранниса — требовательно, оценивающе, но привычно. Как на понятное и классифицированное. После — что-то сдвинулось. Не сразу. Постепенно, подобно отколовшейся льдине — сначала едва заметно, потом всё увереннее, и вот уже нет сомнений, что она движется, хотя момент начала движения никто не зафиксировал. Первое время Габбас лишь останавливался взглядом. На Браннисе — раз. На Айене — раз. На Лайсе в колыбели — дольше всего. Младший был другим. Айен это чувствовал, хотя пока не понимал, в чём именно другим. Лайс часто плакал. Громко. Отчаянно. Будто болело там, где не действовали никакие средства. Через несколько месяцев, после первого ритуала рун, Лайс почти перестал спать. В одну из таких ночей Айен в очередной раз вёл свои наблюдения. Мама только успокоила Лайса, только ушла, а он снова начал хныкать. Айен знал, что хныканье очень скоро перерастёт в настоящий вой. Чтобы дать маме отдохнуть подольше, он решился сам посидеть с братом. Лайс лежал с открытыми глазами — мокрыми, красными. Крошечные кулачки сжимались и разжимались. Айен осторожно коснулся маленькой руки. Лайс неожиданно резко сжал указательный палец брата — сильно, отчаянно, как Айен как-то, заигравшись с Браннисом во время семейного отдыха, упал в горную реку и хватался за всё, что могло удержать на плаву. Тогда его спас Бран. Теперь Айен хотел спасти Лайса. Ну или хотя бы попытаться. — Всё хорошо, — прошептал Айен, не зная, что ещё можно сказать. — Я здесь. Хныканье стихло. Не полностью. Но стихло. Главное — не переросло в плач. Айен смотрел в круглое лицо брата. Ничего не думал. Да и что думать — всё решено: Лайсу спокойно, мама может отдохнуть, значит всё правильно.

* * *

Ценнария под утро нашла их так — Айен сидел на полу у колыбели, с пальцем, зажатым в детском кулаке. Оба не спали. Внимательно изучали друг друга, словно вели немой диалог. Она молча подняла Айена и отнесла в его комнату. Габбасу ничего не рассказала, прикрыла среднего сына за завтраком, сказав, что ему с вечера нездоровилось и она позволила ещё поспать. Ценнария Атрау не была женщиной, склонной к демонстративной нежности и просто так никогда не оспаривала авторитет Габбаса в воспитании. Но позволяла себе корректировать то, что считала нужным. Она любила сдержанно, точно, конкретно и без лишних слов. Это чувствовалось в мелочах, в том, как следила за температурой в их комнатах зимой, как запоминала, кто что не любит есть, как иногда задерживала руку на их головах чуть дольше, чем нужно; пела им колыбельные; иногда выгораживала перед мужем и покрывала небольшие шалости.

* * *

С Айеном Лайс успокаивался. И мама могла поспать. Иногда к ним приходил Бран, и тогда начиналось настоящее веселье. Лайс смотрел на дурачества старших братьев удивлёнными глазами, когда Браннис болтал его, как мешок с крупой, — Айен внутренне сжимался, но младший только таращился и улыбался. С Браном никому не было страшно. И всегда весело… …Но мысли вернулись к отцу. Айен не помнил, сидел ли тот у его колыбели, но точно никогда не забудет, с чего начинался каждый завтрак. Он тянулся к еде или напиткам — Габбас, не поднимая взгляда от тарелки, бросал короткое: — Правой. Правая рука ощущалась чужой. Пальцы не слушались. С едой ещё куда ни шло, но вот с письмом, которому мама недавно начала обучать… Письмо было катастрофой. Буквы выходили кривые, строчки ехали вниз и вправо, клякс было больше, чем текста. «Правой», «Не сутулься», «Спину прямее», — без объяснения, без нажима. Габбас делал Айену замечания с той будничной настойчивостью, с какой обрезают ветки на садовом дереве — не потому, что злы на дерево, а потому, что так надо. Айен, конечно, всё это помнил и не забывал даже за мгновение до того, как тянулся за чем-то левой или сутулился. Просто хотелось больше внимания. Пусть даже такого… Но он тогда ещё не знал, что желания могут сбываться совсем не так, как их загадываешь. Больше внимания пришло через год. Браннису исполнилось десять, и он чувствовал себя почти взрослым — особенно рядом с пятилетним Айеном, только приступившим к тренировкам. Браннис тренировался дольше, ел за взрослым столом, иногда отец брал его на деловые встречи. Айен смотрел на него снизу вверх — во всех смыслах. Как-то за ужином, когда Габбас молча резал мясо, а Ценнария следила за тем, чтобы Лайс не опрокинул кашу, Браннис вдруг сказал: — Отец, а когда я стану гроссмейстером, можно переименую третий квартал? Название «Каменный Ров» звучит ужасно. Надо что-то крутое. «Проспект Атрау», например. Габбас поднял взгляд. Не улыбнулся, но что-то в его лице смягчилось — едва заметно. — Когда станешь, тогда и решишь. Браннис усмехнулся, довольный. Повернулся к Айену: — А ты, Ай-нис? Кем хочешь стать, когда вырастешь? Моим советником будешь? Айен немного подумал. Потом, со всей детской серьёзностью, ответил: — Хочу быть как мой учитель. Быть тем, кто видит, что нужно сделать, и делает. Чтобы никто не знал, что это сделал я. Браннис хмыкнул: — Ну ты и странный, Ай-нис. Где только понабрался такого… Габбас замер. Вилка застыла на полпути ко рту. Он смотрел на среднего сына долго, пристально — будто наконец разглядел. Айен поймал его взгляд. Серые глаза. Как отполированные клинки. Ровно того же оттенка, что у него. Та же посадка. Та же неподвижность. В животе стало пусто, как перед падением. Габбас медленно опустил вилку. Кивнул сам себе. Один раз. Коротко. Что-то в нём изменилось, и Айен это ощущал всем телом, каждой клеточкой, хоть и не мог понять, что именно. После ужина отец долго стоял у панорамного окна в общей зале, глядя в черноту леса. Айен прошёл за его спиной — бесшумно, как делал всегда. Отец не обернулся. Но Айен знал: его заметили. Может быть, в первый раз по-настоящему. Тем же вечером родители закрылись в кабинете. Дверь была толстая — из тёмного дерева с металлической окантовкой. Звук сквозь неё не проходил. Но Айен чувствовал, как там, за этой дверью, что-то происходит с мамой. Не снаружи — внутри. Что-то меняется. Айен тогда долго стоял под кабинетом. И… не считал. Просто чего-то ждал в липкой тишине. Когда мама вышла и увидела его, вначале просто замерла. Бледная. И такая же неживая, как Тёмные Матроны, что на пятилетие выжгли его шестую руну — руну Познания, благословляющую на обучение. Она рассматривала сына — словно видела впервые. После, взяв за руку, — всегда тёплая, как у него, сейчас её ладонь была ледяной — повела в комнату. Когда Айен оглянулся на отца, тот смотрел им вслед не моргая, запустив пальцы в волосы. Айен отметил этот новый жест. Мама уложила Айена, поправила одеяло. И долго сидела рядом. Смотрела на него. Не как отец — не с расчётливым изучением. С какой-то болючей решимостью. В темноте выражение лица не читалось, только блестели голубые глаза. — Мама? — позвал Айен. — Спи, — сказала она. Голос был ровный. — Всё хорошо. Она посидела ещё немного и ушла. «Всё хорошо» — Айен помнил, как сказал эти же слова маленькому Лайсу потому, что не знал, что ещё говорят в таких ситуациях, и запомнил, как мама произнесла их теперь уже ему. Не успокаивающе. Не ласково. А как человек, который убеждает сам себя вопреки очевидному. Айен запомнил это и её поцелуй в лоб. И все последующие поцелуи — крепкие, будто она прощалась не просто до утра. На следующий день тренировки стали жёстче. Тогда Айен не знал, что всё только начинается. Но этот вечер запомнил навсегда.