Часть 8

Утро первого октября выдалось холодным, с первым намёком на заморозки. Арсений сидел в машине на улице Фрунзе, курил, смотрел на подъезд, где жил Шуруп. Косой был за рулём, тоже курил, молчал. — Сколько ещё сидеть? — спросил он наконец. — Сколько надо. — А если он сегодня не выйдет? — Выйдет. Косой хмыкнул, но спорить не стал. Шуруп появился через час. Вышел из подъезда быстрым шагом, огляделся, закурил на ходу. Арсений толкнул Косого локтем. — Поехали. Тихо. Машина тронулась, держась на расстоянии. Шуруп шёл по Московской, потом свернул в переулок. Арсений велел Косому остановиться у угла, вышел, пошёл пешком. Шуруп зашёл во двор старой пятиэтажки, у подъезда стояла тонированная «девятка». Арсений спрятался за углом, ждал. Через минуту из машины вышел Кузя, брат Рябого, перебежчик, который давно работал на Сёму. Шуруп подошёл к нему, они обменялись парой фраз. Кузя передал Шурупу конверт. Тот быстро сунул его в карман, развернулся и пошёл обратно. Арсений не стал его ловить. Вернулся к машине, сел, хлопнул дверью. — Ну? — спросил Косой. — Шуруп. Встречался с Кузей. Бабки взял. — И что теперь? — К Хану.

***

В гараже было накурено, играл «Сектор Газа». Кирпич сидел на диване, Гвоздь на ящике. Илья вошёл, сел у стены. Кирпич посмотрел на него, не поздоровался. — Ты чего в отдел к ментам ходил? — спросил он. — К брату, — сказал Илья. — Брат ментом работает. А ты с ним чаи гоняешь. — Он мой брат. — Мент есть мент, — Кирпич сплюнул. — С ментами не дружат. — Я с ним не дружу. Он мой брат. — А разницы нет. Он — мусор, ты — его брат. Значит, и ты мусор. Гвоздь засмеялся. Илья сжал кулаки. — Я не мусор. — А кто? — Кирпич наклонился вперёд. — Ты с нами не хочешь, к менту ходишь, от дела отказываешься. Кто ты, Тарханов? — Я не предатель. — А кто? — Кирпич встал. — Кто, я спрашиваю? Рита вошла, увидела, что происходит, встала между ними. — Отвали, Кирпич. — А ты не лезь. — Он никого не сдавал. Он просто к брату ходил. — К мусору. Мусор — враг. Кто с врагом дружит, тот предатель. Кирпич сел обратно, взял карты. Гвоздь засмеялся, но негромко. Илья стоял, сжимал кулаки. Рита взяла его за руку, вывела на улицу. — Не слушай его, — сказала она. — Почему он так говорит? — Потому что у них у всех братья в тюрьме или на зоне. А твой брат — мент. Для них это хуже, чем бандит. — Я не предатель. — Я знаю. — Она посмотрела на него. Она ушла. Илья остался у гаражей, смотрел на закрытую дверь, за которой играли карты и курили те, кто считал его врагом.

***

Хан сидел в своём кабинете, листал какие-то бумаги. Арсений вошёл без стука, сел напротив. — Видел Шурупа. Встречался с Кузей. Тот передал ему конверт. Хан отложил бумаги, посмотрел на него. — Деньги? — Похоже. — Ты уверен? — Я видел своими глазами. Хан встал, подошёл к окну. Молчал долго. — Этого мало, Тархан. — Чего? — Доказательств. Мало. Ты видел встречу. А что они говорили? За какие бабки? Шуруп мог продавать информацию о ком угодно. Может, он просто барыжит на стороне. — А ты сам веришь, что он чист? — спросил Арсений. Хан повернулся, посмотрел на него. — Не верю. Но убить человека по подозрению — это не по понятиям. Нужно знать точно. — Тогда будем знать. Я ещё посмотрю. — Смотри. Но тихо. Если он узнает, что за ним следят, сбежит. Или к Семе уйдёт. Тогда мы точно ничего не докажем. Арсений кивнул, встал. — Я сделаю.

***

Вечером того же дня Алла пришла в отдел. Глеб сидел за столом, заполнял протокол. Она положила перед ним папку, села напротив. — Что это? — спросил он. — Информация. Сема готовит удар по «Ханам». Следующая цель — или Хан, или его люди. Кто-то из своих сливает им информацию. Глеб отложил ручку, посмотрел на неё. — Откуда знаешь? — У меня есть источник. — Кто? — Не могу сказать. Он усмехнулся. — Ты мне не доверяешь? — Доверяю. Но не могу рисковать человеком. Глеб взял папку, пролистал. Фотографии, списки, какие-то записи. На одной из фотографий был Шуруп. Он смотрел на снимок, молчал. — Ты знаешь его? — спросила Алла. — Шуруп. Из бригады Хана. — Он встречался с людьми Семы. Дважды за последнюю неделю. Глеб закрыл папку, отодвинул. — Что ты хочешь, чтобы я сделал? — Предупреди брата. — Он не послушает. — Тогда скажи мне, что ты знаешь. Я передам в УБОП. — И что они сделают? Арестуют Шурупа? Он скажет, что просто гулял. А Сема отмажет его через своих людей. Алла смотрела на него, не отводя глаз. — Ты не хочешь ничего делать. — Я хочу, чтобы мой брат остался жив. Но если я сейчас начну предупреждать, он только озлобится. Скажет, что я лезу не в свои дела. — А если его убьют? Глеб не ответил. Алла встала, забрала папку. — Подумай. Неделя, и будет поздно. Она ушла. Глеб остался сидеть, смотрел на пустой стул, на дверь. Потом достал из стола фотографию Арсения — старую, ещё с завода, в спецовке, с улыбкой. Положил обратно.

***

Субботний вечер. Илья вышел из библиотеки на Московской, сунул книги в рюкзак. На улице уже темнело, зажигались фонари. Он собирался пойти домой, когда увидел её. Рита сидела на лавочке у кинотеатра «Родина», курила, смотрела на афишу. Увидела его, кивнула. — Ты чего здесь? — спросил он, подходя. — Жду. — Кого? — Тебя. Он не поверил, но сел рядом. Девушка протянула ему сигарету, он покачал головой. — Не курю больше. — Почему? — Мать сказала, если узнает — убьёт. Рита усмехнулась, затянулась. — А ты боишься матери? — Боюсь. — Правильно. Мать одна. — Она помолчала. — Моя в больнице. — Что случилось? — Руку сломала. Пьяная упала. Она говорила спокойно, будто о чём-то обычном. Илья не знал, что сказать. — Ты к ней ходила? — Ходила. Не пустили. Сказали, не время. Она бросила окурок, растёрла носком ботинка. — А ты чего в библиотеке делал? — Книги брал. По истории. — Опять про деда? — Про него. Она посмотрела на него. В свете фонаря её лицо казалось усталым, старше, чем обычно. — Ты всегда о нём говоришь. — Потому что он был умный. И честный. — Честных сейчас нет. — Есть. Я буду. Она усмехнулась, но не насмешливо. — Дед бы тобой гордился. — Откуда знаешь? — Знала бы. Если бы жила в другой семье. Она встала, поправила сумку. — Пойдём, провожу. А то мать переживает. Они пошли по Московской, мимо закрытых магазинов, мимо редких прохожих. Рита молчала, Илья тоже. — Ты не ходи больше в гаражи, — сказала она. — Почему? — Кирпич злой. Говорит, ты предатель. — Я не предатель. — Я знаю. Но ему всё равно. Она остановилась, посмотрела на него. — Не ходи туда. Ладно? — А ты? — А я сама разберусь. Она улыбнулась, но улыбка вышла грустной. — Иди. Мать ждёт. Илья хотел сказать что-то, но не нашёл слов. Просто кивнул, пошёл домой. Обернулся на углу. Рита стояла, смотрела ему вслед.

***

Косой возвращался с рынка, когда заметил её. Зара стояла у входа в кафе на Московской, курила, ждала кого-то. На ней была длинная юбка, яркий платок на плечах, в ушах большие серьги. Увидела его, махнула. — Ты чего здесь? — спросил он, подходя. — Жду деда. Он у портного. — Она посмотрела на него. — А ты? — Домой иду. — Голодный? Он не успел ответить, она взяла его за руку, потянула в кафе. — Поешь. А то вид у тебя, как у покойника. Кафе было почти пусто. Зара выбрала столик у окна, кивнула официантке. Косой сидел, не зная, куда деть руки. — Ты чего такой напряжённый? — спросила она. — Не привык в таких местах. — В каких? — Где чисто. Она засмеялась — тихо, чуть нараспев, с лёгким акцентом, который делал её голос мягче. — У вас в таборе всё по-другому, да? — спросил он. — По-другому, — она кивнула. — Дед говорит, мы не должны смешиваться с гаджо. — С кем? — С не-цыганами. С вами. — А ты? — А я здесь. Она сказала это просто, будто ничего особенного. Принесли чай и пирожные. Зара подвинула ему тарелку. — Ешь. Я смотрю, ты и правда голодный. Парень не стал отказываться. Она смотрела, как он ест, улыбалась. — Ты с Тархановым ходишь? — Да. Мы с детства друзья. — Друг? — она удивилась. — У гаджо есть друзья? — У всех есть друзья. — У нас нет. Есть родня. И всё. — А ты? — Я одна. Она сказала это спокойно, но Косой почему-то не поверил. — А Мирко? Твой брат? — Мирко — брат. Это другое. Она допила чай, встала. — Мне пора. Дед ждёт. Косой тоже встал, достал деньги. — Я заплачу. — Не надо, — она остановила его. — У нас так не принято. Если мужчина угощает женщину, это значит, он хочет на ней жениться. — Правда? — он растерялся. — Правда. — Она улыбнулась, акцент чуть проступил в слове «жениться». — В следующий раз ты угощаешь. Но сначала спросишь у деда разрешения. Девушка вышла, оставив его у столика с недоеденным пирожным.

***

Кафе на Московской было почти пусто. Арсений сидел у окна, пил чай, ждал. Она пришла через десять минут, села напротив, заказала кофе. — Ты позвал, — сказала она. — Я пришла. — Спасибо. Она закурила, выпустила дым в сторону. — Зачем? — Поговорить. — О чём? Он помолчал, потом сказал: — Ты вчера сказала, что твой отец хочет выдать тебя замуж. — Хочет. — А ты? — Я не хочу. Но выбора нет. — Есть. Ты можешь уйти. Она посмотрела на него, усмехнулась. — Куда? К тебе? Ты бандит, я дочь авторитета. Мы будем жить в гаражах? — Не в гаражах. — А где? Твоя мать будет рада? Тархан не ответил. Она докурила, стряхнула пепел. — Я не могу уйти. Если я уйду, он убьёт тебя. Или тебя убьют его люди. Ты этого хочешь? — Я не боюсь. — А я боюсь. Она смотрела на него, и в её глазах было что-то, чего он не видел раньше. Не вызов, не холод. Страх? Или что-то другое. — Ты правда не понимаешь? — спросила она. — Что? — Зачем я тебе всё это говорю. Зачем прихожу. Парень молчал. Она встала, достала деньги, положила на стол. — Я не хочу, чтобы ты умер, Тархан. Вот зачем. Девушка пошла к выходу. Он не остановил. У двери она обернулась, посмотрела на него, потом вышла. Арсений остался сидеть, смотрел на пустую чашку, на деньги, которые она оставила. В окне темнело, зажигались фонари.

***

Ночь. Гаражи за химкомбинатом. Шуруп пришёл сюда, думая, что здесь никого нет. Ошибся. Арсений вышел из темноты, Рябой с другой стороны. Шуруп заметался, попятился к стене. — Ты чё, пацаны? — голос дрожал. — Мы же свои. — Свои, — сказал Рябой. — Свои не продают. — Я никого не продавал! — А Кузе что передавал? — спросил Арсений. Шуруп побледнел. — Это не то. Это… это другое. — Что другое? — Деньги занимал. Долг отдавал. — Врёшь, — сказал Рябой. Шагнул вперёд, ударил в лицо. Шуруп упал, Рябой пнул его в бок. Арсений не двигался. — Хватит, — сказал он, когда Рябой замахнулся ещё раз. — Он предатель! — заорал Рябой. — Ты сам говорил! — Говорил. Но мы не убийцы. Рябой опустил руку, тяжело дышал. Шуруп лежал, закрыв лицо руками. — Вставай, — сказал Арсений. Шуруп поднялся, пошатываясь. Губа разбита, из носа текла кровь. — Ты продал Кутуша, — сказал Арсений. — Я знаю. Он знает. Хан узнает. — Это не я, — прошептал Шуруп. — Врёшь, — повторил Рябой. — Уходи, — сказал Арсений. — Пока мы не передумали. Шуруп смотрел на них, не веря. — Ты серьёзно? — Я сказал: уходи. Если увижу в городе, убью. Шуруп развернулся, побежал. Слышно было, как он споткнулся, упал, поднялся, побежал дальше. Рябой смотрел ему вслед. — Зря ты его отпустил. — Не зря. Теперь он у Семы. Будет знать, что мы знаем. — И что? — А то, что теперь Сема не сможет его использовать. Предатель, которого знают — не предатель. Он просто шестёрка. Рябой помолчал, потом кивнул. — Ты прав, Тархан. Умный. — Не умный. Просто жить хочу. Они вышли из гаража. Ночь была холодная, звёзды — яркие. — Как скажешь, — сказал Рябой. — Пойдём. Они разошлись. Арсений остался один. Достал из кармана иконку, которую мать дала. Подержал в руке, посмотрел на неё в свете фонаря, потом убрал обратно.