Часть 7

Субботнее утро выдалось серым и промозглым. Городское кладбище на Соколовой горе утопало в тумане, который тяжёлыми клочьями сползал с холмов к Волге. Арсений шёл в толпе, не поднимая головы. Впереди несли гроб — сосновые доски, обтянутые красной материей. Жена Кутуша шла сразу за гробом, в чёрном платке, лицо белое, как полотно. Она не плакала, только смотрела перед собой, в пустоту. Маленький сын, которого Кутуш на руках носил, шёл рядом с ней, держался за её юбку. Он не понимал, что происходит. Может, думал, что отец просто спит. «Ханов» собралось больше двухсот. Со стороны это напоминало военный парад — все в чёрном, все с одинаково жёсткими лицами. Хан шёл во главе, рядом с ним Рябой, чуть позади Арсений. Косой прихрамывал, рана после засады ещё не зажила, но он ни за что не пропустил бы похороны. У свежей могилы толпа остановилась. Хан вышел вперёд, достал из кармана сложенный лист бумаги. Говорил негромко, но так, что слышали все: — Кутуш был моей правой рукой. Моим другом. Моим братом. Он не продавался, не трусил, не предавал. Его убили те, кто считает себя хозяевами этого города. Но город не продаётся. И земля, на которой мы стоим, не продаётся. - Он помолчал, глядя на гроб. — Мы ответим. Не сегодня. Не завтра. Но каждый, кто поднял руку на Кутуша, заплатит. Слово пацана. Толпа загудела. Кто-то крикнул: «Смерть Семе!», другие подхватили. Жена Кутуша по-прежнему молчала, только побелела ещё сильнее. Арсений смотрел на гроб, на лицо, которое успели закрыть крышкой. Вспомнил, как тот учил его: «Не верь никому, Тархан. Даже себе». И ещё: «Если хочешь выжить, будь тише воды, ниже травы. Но когда придёт время, бей первым». Он не успел. Когда гроб опустили, земля застучала по крышке глухо, неотвратимо. Арсений бросил горсть, отошёл в сторону, закурил. Оглядел толпу. Она стояла у ограды, чуть поодаль от всех, с двумя парнями в чёрных кожаных куртках. Высокая, стройная, тёмные волосы до плеч, лицо с резкими чертами, глаза карие, тяжёлые. На шее тонкая золотая цепочка, на пальце перстень. Красивая, но красота холодная, хищная. Она смотрела на процессию спокойно, без страха, без почтения. — Кто это? — спросил Арсений у Косого. — Лена Сокол. Соколиха. Держит рынок на Южном порту и стоянки в центре. Говорят, отец был авторитетом, его убили, она собрала его людей. Ей лет двадцать два, не больше. — Почему она здесь? — Кутуш её уважал. Говорят, помог ей когда-то. Она пришла долг отдать. Соколиха поймала его взгляд, не отвела глаз. Смотрела ровно, оценивающе. Потом чуть кивнула, развернулась и пошла к выходу. Её парни двинулись следом, оглядывая толпу. Арсений смотрел ей вслед, пока она не скрылась в тумане.

***

Вернулись в Заречье уже к вечеру. Хан собрал ближний круг в своём кабинете. На столе пустые стаканы, початая бутылка водки, но никто не пил. Хан сидел в кресле, перебирал фотографии, которые вчера принёс Кутуш. — Кто-то свой слил информацию, — сказал он, не поднимая головы. — Кутуша ждали в подъезде. Знали, когда он вернётся. Знали, что он с общаком. — Шуруп, — сказал Арсений. Хан поднял глаза. — Доказательства? — Я видел, как он встречался с Кузей. Тот перебежал к Семе. Значит, и Шуруп. Рябой, сидевший у окна, напрягся. Кузя был его братом. — Ты уверен? — спросил Хан. — Уверен, что он встречался. Зачем — надо узнать. Хан кивнул, отложил фотографии. — Узнай. Тихо. Если он предатель, я хочу знать точно. А потом… Он не закончил. Все поняли. Арсений вышел, Косой догнал уже на улице. — С чего начнёшь? — Буду за ним следить. Он сейчас испуганный, будет искать, где спрятаться. — А если он у Семы? — Значит, будем ждать, когда выйдет. Косой хмыкнул, закурил. — Ты веришь, что это он? — Верю. — А если ошибёшься? Арсений не ответил. Смотрел на темнеющее небо, на первый месяц, что показался над крышами. — Если ошибёмся, извинимся.

***

Илья пришёл к Глебу в отдел после школы. Брата не было, он ждал на лавочке у входа, пока тот не вернулся с дежурства. — Ты чего здесь? — спросил Глеб, увидев его. Форма мятая, под глазами синие круги. — Поговорить. Глеб пропустил его в кабинет, кивнул на стул. Илья сел, не зная, с чего начать. Глеб ждал. — Почему вы с Арсением не разговариваете? — спросил Илья. — Разговариваем. — Нет. Вы спорите или молчите. Я видел. Глеб откинулся на спинку стула, посмотрел на брата. — Он выбрал не ту дорогу. — А ты выбрал правильную? Глеб не ответил. Илья смотрел на него, ждал. — Я пытаюсь, — сказал мужчина наконец. — Но в этой стране сейчас нет правильных дорог. Есть только те, кто выживает, и те, кто умирает. — Арсений выживает. — Арсений убивает. Это не одно и то же. Они помолчали. За окном смеркалось, в коридоре кто-то громко говорил по телефону. — А ты убивал? — спросил Илья. Глеб посмотрел на него долго. — Ты слишком много вопросов задаёшь для своего возраста. — Мне шестнадцать. Мужчина встал, подошёл к окну. — Я не убивал. Но я видел, как убивают. И не мог ничего сделать. Много раз. Это не легче, чем самому нажать на курок. Может, даже тяжелее. — Тогда почему ты не с ним? — Потому что кто-то должен оставаться человеком. Илья встал. — А я? Кем я должен быть? Глеб повернулся, положил руку ему на плечо. — Своим. Это самое сложное. Они вышли вместе. У ворот Глеб остановился. — Мать знает, где ты? — Я сказал, что в библиотеке. — Скажи, что был у меня. И не ври ей больше. Илья кивнул, пошёл к автобусной остановке. Глеб смотрел ему вслед, пока тот не скрылся за поворотом.

***

Глеб пришёл в старый двухэтажный дома Аллы вечером, не договариваясь. Она открыла дверь, удивилась, но пропустила. — Ты чего? — спросила она, проходя на кухню. — Не мог дома сидеть. Она поставила чайник, достала чашки. В комнате было чисто, но бедно — старая мебель, книги на полках, на столе папки с бумагами. — Сегодня похороны были, — сказал Глеб. — Кутуша. — Знаю. — Я стоял и думал: сколько ещё? — Сколько ещё будут убивать? — Она повернулась к ним. — Пока кто-то не остановит. — И кто остановит? — Мы. Он усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Я не могу остановить даже своего брата. Она поставила чашки, села напротив. Смотрела на него строго, но в глазах было что-то другое — не жалость, не осуждение. — Ты не можешь его спасти. Но ты можешь быть рядом. Когда он упадёт — поднять. — А если он не упадёт? — Тогда мы будем стоять рядом. И ждать, пока всё кончится. Тарханов смотрел на неё долго. Потом взял её руку. Она не отдернула. — Ты боишься? — спросил он. — Боюсь. — Чего? — Что всё это никогда не кончится. Они сидели молча. Чай остыл, в комнате стемнело. Глеб не включал свет. Потом она сама подвинулась ближе, и он обнял её. В первый раз — не спеша, осторожно, будто боялся сломать. — Останься, — сказала Алла. Он остался.

***

Илья нашёл Риту у гаражей. Она сидела на старом диване, вытащенном из чьей-то квартиры, курила, смотрела в темноту. Кирпича и остальных не было. — Ты чего один? — спросил он, садясь рядом. — А ты? — Я к Глебу ходил. — К менту? — она усмехнулась. — Зачем? — Поговорить. Она выпустила дым, посмотрела на него. — И о чём? — О том, кем быть. Она не засмеялась. Убрала сигарету, повернулась к нему. — Твой старший — мент. Средний — бандит. Ты кем хочешь быть? — Не знаю. Они помолчали. Где-то вдалеке завыла сирена, потом стихла. — Ты зачем здесь? — спросил Илья. — Живу. — Она бросила окурок, растёрла носком ботинка. — Мать пьёт. Отец сидит. Так что я сама по себе. — А братья? — Не было. Одна. Илья хотел сказать что-то, но не нашёл слов. Просто взял её за руку. Она не отстранилась. — Ты странный, Тарханов. — Знаю. Она улыбнулась, но не насмешливо, а как-то по-другому. — Пойдём, — сказала она. — Замёрзнешь. Они пошли к выходу, держась за руки. В темноте гаражи казались огромными, как ангары, и звёзды над ними светили ярко.

***

Рынок к вечеру пустел. Косой задержался, чтобы пересчитать выручку, когда заметил её. Зара сидела у прилавка Валько, перебирала бусы, видимо, не торопясь домой. Увидела его, улыбнулась. — Ты всегда такой серьёзный? — спросила она. — Какой? — Мрачный. Как будто тебя на войну провожают. — Может, и провожают. Она усмехнулась, отложила бусы, подошла ближе. — Ты тот, кто с Тархановым ходит? — Да. Косой. — Косой, — повторила она, будто пробуя имя на вкус. — Странная кличка. — А твоя? Зара? Красиво. Она посмотрела на него внимательно, с любопытством. — Ты не похож на них. — На кого? — На тех, кто с оружием ходит. Ты… проще. — Это плохо? — Не знаю. — Она помолчала. — Дед говорит, ты верный. Это хорошо. Он не знал, что ответить. Девушка смотрела, ждала. Потом усмехнулась, развернулась, пошла к выходу. На пороге обернулась. — Приходи ещё. Если не боишься. Она ушла, оставив его у прилавка с глупой улыбкой, которую он не мог стереть с лица.

***

Арсений не хотел идти домой. Мать спросила бы, что случилось, а он не умел врать ей. Не умел молчать, когда она смотрела так — выжидающе, с болью, которую она прятала за сухими губами. Он зашёл в кафе на Московской, заказал чай. В зале было пусто, только за соседним столиком двое мужиков играли в домино, матерились, стучали костяшками. На маленькой сцене у стены стоял магнитофон, играл Мираж тихо, едва слышно. Арсений сидел, смотрел в окно. За стеклом шли люди, ехали машины, горели огни. Город жил своей жизнью, не зная, что сегодня хоронили человека, который держал в руках ниточки, связывающие этот город воедино. Она вошла не сразу. Сначала он увидел её отражение в стекле — силуэт, чёрное пальто, тёмные волосы. Она стояла у входа, смотрела на него. Потом подошла, села напротив, не спрашивая разрешения. — Ты за мной следишь? — спросил он. — Шла мимо. Увидела в окно. Официантка подошла, Айслу заказала кофе. Арсений подвинул ей пепельницу, она закурила, выпустила дым в сторону. — Я редко сюда захожу, — сказала она. — Почему? — Не люблю, когда на меня смотрят. Парень не понял, о чём она. Она усмехнулась, стряхнула пепел. — Здесь все знают, кто я. Дочь Рината. Смотрят, шепчутся. А ты? Ты тоже на меня смотришь? — Смотрю. — И что видишь? — Человека. Девушка не ответила. Принесли кофе, она отодвинула чашку, не притронулась. — А ты? — спросила она. — Тебя здесь знают? — Нет. — Скоро узнают. Таких, как ты, быстро узнают. — Таких, как я? — Которые не боятся. Которые делают. — Она посмотрела на него. — Ты сегодня был на кладбище. Я видела. — И ты там была. — Кутуш помогал мне, когда отец не хотел. Я пришла проститься. Она снова закурила, смотрела в окно. За стеклом моросил дождь, по стеклу стекали капли, искажали лица прохожих. В один момент Айслу повернулась к нему, и в её глазах было что-то, чего он не видел раньше. Не вызов, не насмешку, не холод. Что-то другое. Усталость? Одиночество? — Я не знаю, зачем пришла, — сказала она. — Может, потому что не хотела быть одна. Он не ответил. Они сидели молча, слушали музыку, смотрели на дождь. Официантка убрала чашки, выключила свет в зале, оставив только лампу над их столиком. Мужики за соседним столиком ушли, стало тихо. — Расскажи о себе, — сказала она. — Нечего рассказывать. — Всегда есть что рассказать. Арсений помолчал, потом сказал: — Отец умер, когда мне было двенадцать. Мать работала на химкомбинате. Я устроился на завод, думал, будет по-другому. Не вышло. — Ты поэтому пошёл к Хану? — Поэтому. — И не жалеешь? — Не успел. Она усмехнулась, но не насмешливо. — У меня отец живой. Тоже работает. Только не на заводе. — Знаю. — Он хочет выдать меня замуж. За казанского. — Ты говорила. А ты не хочешь. — А я не хочу. — Почему? — Потому что не хочу быть вещью. Не хочу, чтобы меня продавали, как товар на рынке. Она говорила спокойно, но в голосе было что-то жёсткое, не терпящее возражений. — Ты можешь отказаться, — сказал он. — Могу. Но тогда он найдёт того, кто мне дорог, и сделает с ним то, что делает с врагами. Айслу посмотрела на парня. Он понял, о ком она говорит. Не спросил. — Я не боюсь, — сказал он. — Я знаю. — Она встала, достала деньги, положила на стол. — Поэтому и сказала. Она пошла к выходу, но у двери остановилась, обернулась. — Ты правда не знаешь, зачем я пришла? Он смотрел на неё. В полумраке кафе её лицо было бледным, глаза тёмными, бездонными. — Знаю, — сказал он. Девушка ждала. Он не сказал. Она усмехнулась, вышла. Арсений остался один. Смотрел на пустую чашку, на деньги, которые она оставила. На стекле дождь рисовал свои узоры, стирая очертания улицы, домов, фонарей. Он сидел, слушал музыку, думал о том, что она сказала. О том, чего не сказала. О том, что будет.