Часть 6

Сознание возвращалось рывками, принося с собой едкий привкус пепла на языке. Первое, что я почувствовал — холод. Ледяной воздух с шипением врывался в мои легкие через пластиковую маску, и это было одновременно и спасением, и пыткой. ​Я попытался вдохнуть глубже, но грудь тут же прошила резкая, колющая боль. Я зашелся в сухом кашле, и каждое содрогание тела отдавалось в висках тяжелыми ударами молота. Перед глазами всё плыло: стерильно-белый потолок, тонкие змеи медицинских трубок и этот раздражающий, ритмичный писк монитора где-то справа. ​Я хотел позвать на помощь, но из горла вырвался лишь жалкий, сиплый выдох. Там была выжженная пустыня. Несмотря на стерильную чистоту палаты, я отчетливо чувствовал запах гари — казалось, он въелся в саму мою кожу. ​Дверь тихо скрипнула. В палату вошла медсестра. В руках она держала планшет и пару шприцов, но не спешила пугать ими меня. Она подошла к кровати, мельком взглянула на показатели монитора, и её лицо тут же смягчилось. Заметив, что я пришел в себя, она ласково коснулась моего плеча. ​— О, привет, соня, — негромко сказала она. Голос у неё был теплый и спокойный, какой бывает только у мам. — Ну ты и напугал нас. Давай-ка, дыши потихоньку, не части. ​Она ловко поправила маску на моем лице, которая съехала, пока я кашлял. Её пальцы действовали быстро: проверила капельницу, подкрутила какой-то клапан и снова повернулась ко мне, чуть наклонив голову. ​— Я сейчас добавлю тебе в «коктейль» кое-что, чтобы горлышку стало полегче, ладно? Будет немного щипать в руке, но это быстро пройдет. ​Она не грузила меня терминами вроде «ингаляционной травмы» или «гипоксии». Она просто объясняла каждый шаг, чтобы я не дергался. ​— Горло болит, я знаю. Там сейчас всё как после злого костра, — она ободряюще подмигнула мне. — Говорить пока не пробуй, побереги силы. Если что-то нужно — просто нажми вот эту красную кнопку под пальцем, и я прибегу. Договорились? ​Я едва заметно кивнул, и только тогда она ввела лекарство в катетер. Перед уходом она поправила моё одеяло, чтобы не дуло, и улыбнулась: — Отдыхай. Ты молодец, самое страшное уже позади. ​Когда дверь за ней закрылась, палата погрузилась в тишину, которая давила на меня сильнее, чем бетонные плиты. Я лежал неподвижно, уставившись в потолок. Закрывал глаза — и снова оказывался там, в торговом центре. Тяжелые обломки, серая пыль и рыжее пламя, жадно лижущее край бетонной балки. ​Мысли текли вяло, как густой деготь. Я знал: родителей больше нет. В мире, где потолок падает тебе на голову, чудес не бывает. Наверное, их тела уже нашли. Или найдут. ​Меня отправят в приют? Пускай. Найдутся какие-то дальние родственники, которых я в глаза не видел? Без разницы. Внутри меня выжгло всё живое вместе с кислородом. Осталась только пустота и горький привкус дыма, который не вымыть никакой водой. Я просто смотрел в одну точку, не чувствуя ни страха перед будущим, ни жалости к самому себе. ​Только пустота. *** Дни проходили будто мимо меня. Знаете выражения "Выжали все соки?" А я похоже понял. Меня вели на разные процедуры, проверки, вскоре я мог разговаривать, но как-то не хотелось. Из того, что я понял, я надышался дымом, вот и проводили мне дыхательные техники. Особо я ничему не сопротивлялся. Не было сил. А также лень. Джур — та самая медсестра — попыталась «мягко» скормить мне новость о том, что Такеши и Элис всё. Мертвы. Конец связи. А следом пошла добавка: за мной приедет какой-то важный дядя и заберет в «чудесное место». Ну да, конечно. В приютах же всегда подают лобстеров и выдают личных пони. ​Через неделю, когда меня официально признали пригодным для выписки, за мной явился господин Окада. Мужик выглядел так, будто его высекли из куска антрацита: черный костюм, зализанные черные волосы с аккуратным островком лысины и лицо, на котором улыбка, кажется, не была предусмотрена базовой комплектацией. Глядя на него, я понял — в моем новом «доме» веселье будет литься через край. Примерно так же, как на похоронах. ​Он сообщил, что мы заедем за вещами, но набивать чемоданы не стоит. Оказывается, в этом заведении своя униформа. Белая рубашка, белые штаны, даже носки, черт их дери, белые. Шикарно. Мало того, что я сам бледный как поганка, так меня еще и упакуют как порцию зефира. Буду сливаться со стенами — может, так меня быстрее забудут. ​Потом был детский сад. Окада забрал мои документы, попутно объяснив, что у приюта свой образовательный цикл. Школа, сад, жизнь — всё за одним забором. Звучит не как приют, а как колония строгого режима. Когда мы наконец доехали, я чуть не подавился этим самым «лечебным» воздухом. Приют притаился у самого леса и выглядел как помесь футуристического бункера с элитным поместьем. Громадная махина в три этажа, где холодный серый бетон беспардонно перемешивался с дорогими деревянными панелями. Выглядело это стильно, дорого и... совершенно мертво. Как будто кто-то пытался сделать склеп уютным, добавив в него немного дубовой отделки. ​Но стоило переступить порог, как по затылку пробежал холодок. Никакое дерево не могло замаскировать эту ауру. Атмосфера была специфической: пахло полиролью, пылью и чьим-то застарелым страхом. Дети перемещались по коридорам как привидения на батарейках — зашуганные, подозрительные, с такими пустыми глазами, что в них можно было разглядеть собственное безрадостное будущее. А воспитатели напоминали клонов Окады, только с разной степенью тяжести во взгляде. ​«Добро пожаловать в рай», — подумал я, глядя на безупречно чистый пол. Кажется, если я здесь случайно чихну не по расписанию или капну соком на этот пафосный бетон, меня пустят на удобрения для того самого леса. Ну, зато форма белая — искать в кустах будет легче.