Часть 2. Ведьмы, встречайте!

***

Она ещё слышала те фантомные крики. В голове до сих пор стояло изображение отца, покрывающегося шерстью — рвано, будто зверь рвался наружу через кожу. Вампиры. Кровь. Стоны. Всё смешалось в один сплошной ком, который не рассасывался в голове ребёнка. Она бежала что есть сил, не разбирая дороги, не чувствуя ног, пока они сами не завели её на опушку незнакомого леса. Трикс отделила это место от всего Ахерона. Трава здесь росла повсюду — мягким зелёным ковром, плавно расстеленным для чьих-то ног. Идеальное место для ведьм и сирен: влажный воздух с речной прохладой, тенистые заводи и поляны, где даже в полдень царил полумрак. Много лесной тени для вампиров — густой, спасающей от слепящего солнца, и много простора для эльфов и оборотней: луга, уходящие к горизонту, где можно разогнаться и не бояться задеть ветку. Но здесь не было грубых, едва держащихся домов, какие строят в стаях. Вместо этого — маленькие, аккуратные домики, совсем не похожие на жилища ойкоса оборотней. Каменные цоколи, черепичные крыши, поросшие мхом. Возле каждого цветы: пионы, лаванда, дикий шиповник. Пристройки — лёгкие, почти невесомые, с открытыми верандами и стеклянными крышами, под которыми весели горшки с травами и подвесные сушилки. Где же все? Прошло уже полчаса, а она всё шла по пустому поселению. Тишина стояла такая, что звон в ушах казался оглушительным. Дома аккуратные, ухоженные и мёртвые. Ни дыма из труб, ни голосов, ни шагов. Вдалеке виднелась Лета. Значит, этот ойкос находился ближе к центру страны. Она свернула за угол, обогнула фонтан с прозрачной водой, и вдруг взгляд уловил кое-что. Трупы. Повсюду. У крыльца, на лавочках, у домов. Они лежали в неестественных позах — кто-то скорчился, прижав колени к груди, кто-то застыл с протянутой рукой, будто просил о помощи, кто-то уткнулся лицом в цветы, так и не добравшись до семьи. Девочка замерла, не в силах сделать вдох. Пройдя дальше, она нашла целую гору тел. Они лежали друг на друге — взрослые, дети, старики, мужчины и женщины. Кто-то сжимал чужую руку, кто-то прижимал к груди куклу с оторванной головой. Все бледные, все сухие, все с открытыми ртами, будто умерли в крике. В воздухе стоял запах гниющих трав и тел — тот самый сладкий запах, который она почувствовала ещё на входе, но теперь он стал приторным, почти невыносимым. Рядом с ними сидела девочка её возраста, вжимая лицо в ладони. Плечи вздрагивали, но звука не было — тихие, беззвучные рыдания. Одежда на ней была аккуратной, но потрёпанной: лёгкое платье с открытыми плечами — почти ночная сорочка. Ткань, когда-то, наверное, белая, теперь посерела от пыли, копоти и крови. Длинные рукава свисали ниже пальцев, но она не куталась в них, а закрывала лицо ладонями. Голыми, окровавленными ладонями. Кровь уже подсохла, потрескалась в тонких линиях, но всё ещё липко блестела в тех местах, где пальцы касались щёк и лба. Открытые плечи казались хрупкими, почти прозрачными на свету — тонкая ключица, выступающие косточки, кожа без единого изъяна, но неестественно бледная, как у статуи, которую слишком долго держали в подвале. Волосы цвета тёмного дерева падали до плеч рваными прядями — не неровно, а будто кто-то безжалостно отрезал их чем-то тупым. Они закрывали половину лица, смешиваясь с тенями, но сами глаза всё равно были скрыты ладонями. Плотно, почти с отчаянием. Она была похожа на ангела, такой красоты нигде не встретишь. Услышав шаги, девочка сжалась, будто пыталась стать меньше, незаметнее. Её окровавленные ладони снова взлетели к лицу, закрывая глаза. И тогда она еле слышно прошептала: — Вампир? — Нет! — тут же панически закричала вторая, отшатываясь назад, и её голос разнёсся над мёртвой поляной. Её бросило в дрожь: одного только упоминания этих тварей хватило, чтобы она скорчилась так же. Я… я оборотень! — и голос её сорвался на всхлип. — Оборотень!

***

Была бы ты здесь, Зель. 

В центре Ахерона — Лета. Здесь верховная рада, главный рынок, склады и гарнизон. Сюда сходятся все дороги, здесь решаются споры между ойкосами и распределяются налоги. От столицы радиально расходятся ойкосы. Каждый — полуавтономный сектор, со своей землёй, законами  профилем. Их соединяют с Лета дороги и водные пути.  Ойкос ведьм располагался между землями вампиров и эльфов. Своя территория у них была, но тесная, без выхода к большим рекам и торговым путям. Девять десятых сектора занимал лес Эреб. Небо над Эребом исчезало за кронами деревьев, и даже в полдень листва отбрасывала не тени, а плотные пятна абсолютной тьмы, в которых, казалось, что-то шевелилось. В лесу царила оглушительная, неестественная тишина — ни пения птиц, ни жужжания насекомых. Эреб был живым. Его корни — огромные, узловатые, похожие на сплетённых змей, — выходили на поверхность, образуя лабиринты, арки и целые гроты. Они были тёплыми на ощупь и пульсировали в такт чему-то невидимому. Здесь росли удивительные растения: низкие кусты с серебристыми листьями, которые издавали тихий, похожий на вздох звук, когда мимо кто-то проходил; грибы размером с человеческую голову, вспыхивающие ярким ослепляющим светом, если чувствовали страх; растения, похожие на драгоценные камни, но живые — их сок был сильнейшим ядом и одновременно ключом к самым могущественным приворотам. Магия была разлита в воздухе и только ведьмы, знающие язык Эреба, могли брать её дары на опушке. Для неподготовленного существа воздух леса представлял собой не смесь газов, а взвесь из спор, магической пыльцы и тяжёлых эманаций самого Корневища. Уже через сто шагов от опушки начинали гореть слизистые, горло сдавливал спазм, а в воздухе ощущался привкус меди и жжёного сахара. Цвета становились неестественно яркими, тени начинали отделяться от деревьев, а тишина взрывалась шёпотом на забытых языках. Организм терял ориентацию в пространстве: право и лево менялись местами, чувство времени исчезало. Если путник не поворачивал назад, начиналось тяжёлое отравление. Кожа бледнела, приобретая восковой оттенок, вены вздувались и чернели, проступая сквозь эпидермис, как корни самого леса. Кровь густела, превращаясь в тягучий дёготь, который сердцу становилось всё труднее качать по сосудам…. — Я вроде попросила прочитать путеводитель Ахерона, а не сборник страшилок для песиков, — Люфер раздражённо посмотрела на парня. После сцены в парке она решила вернуться в библиотеку. Нужно было собраться с мыслями, спрятаться от солнца и хотя бы на полчаса забыть про дела. Но тишины не получилось. Она вновь наткнулась на двух оборотней.   — Вы тут весь день сидите? — Девушка прищурилась, глядя на Алексиса. — Последний раз мы виделись три часа назад. Алексис пожал плечами, не отрываясь от книги.  В ойкосе оборотней делать нечего, — буркнул Алексис, отодвигая от себя книгу. — До Маэля я даже не знал, что такое книга, пока он не привёл меня сюда. Люфер удивлённо подняла бровь. — Совсем? — Совсем, — парень пожал плечами, но в движении чувствовалась неловкость. — У нас не принято читать. Она замолчала, а затем пробормотала, глядя куда-то в сторону, на потрескавшийся переплёт книги: — Я жила в ойкосе оборотней, пока мне не исполнилось восемь. Алексис замер. Даже дышать, кажется, перестал. — Ты… что? — переспросил он тихо, будто не расслышал. — Я полукровка, — Люфер подняла ладонь и растопырила пальцы, демонстрируя острые, как бритва, когти.  — По мне не видно? Алексис уставился на её руку. Когти были длинными, изогнутыми, с лёгким желтоватым отливом у основания. Сами пальцы — чуть тоньше, чем у чистокровных зверей, и кожа на них сероватая, почти прозрачная. — Я что-то пропустил? — Маэль вошёл в зал с лёгкой улыбкой и пакетом выпечки. — Вы уже подружились? Алексис и Люфер синхронно повернули головы, оба сделали такое лицо, будто их застали за чем-то постыдным. — Нет, — буркнул парень, садясь обратно на стул и делая вид, что его очень интересует потрёпанная книга. Маэль ничего не сказал. Только хмыкнул и поставил пакет на стол, откуда тут же потянуло сладким, тёплым и сдобным. — Я взял с корицей, — сообщил он, разворачивая бумагу. — И одну с вишней. Думаю, мы заслужили. Девушка покосилась на булки. В животе урчало — она не ела с самого утра, но брать первой не хотелось. Алексис тоже не двигался. Ждал. Маэль вздохнул, взял булку с корицей и откусил — спокойно, показывая, что ничего страшного не случится. — Берите, — сказал он с набитым ртом.

***

— Ты ведь наследник ойкоса оборотней, да? — спросила Люфер, жуя вишнёвую булку. — Иначе зачем тебе таскаться с этим огрызком. Алексис поперхнулся корицей и закашлялся, сверкая глазами. — Я не огрызок! Маэль вздохнул, отложил недоеденную булку. — Да, наследник. Младший, но прямой. —А как ты догадалась? — хищно спросил парень, подаваясь вперёд. В его глазах вспыхнул тот самый опасный янтарный блеск, характерный для чистокровок. Девушка не отодвинулась. Она медленно облизала пальцы от вишнёвого сиропа и посмотрела ему прямо в зрачки. — Оставлю свой источник при себе, — она коротко подмигнула и улыбнулась. Улыбка вышла острой, почти кошачьей, обнажив маленькие клыки. Тот, кто наблюдал за этой дуэлью, не выдержал и негромко рассмеялся, откидываясь на спинку стула. — Сомневаюсь, что в Ахероне остались люди, не знающие, что я наследник. Алекс, ты же знаешь, — он произнёс это мягко, почти буднично. — Мой отец устроил целую акцию, чтобы рассказать стране обо мне, — наследник криво усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли гордости. — Газеты, вестники, приёмы… Не то чтобы я был сильно за. Но у вожаков свои взгляды на то, как должна выглядеть «преемственность власти». Люфер почувствовала, как внутри что-то отозвалось глухим сочувствием, которое она тут же постаралась подавить. Она знала этот тон. Так говорят те, чью жизнь распланировали на сто лет вперёд ещё до рождения. — Быть витриной ойкоса — сомнительное удовольствие, — заметила она, крутя в руках пустую бумажку от булки. Маэль пожал плечами, стряхивая напускную серьёзность. — Ноша становится легче, когда понимаешь, что витрину можно разбить. Да и отец у меня не тиран, — добавил он, и в его голосе проскользнула странная смесь нежности и усталости. — А ты что думаешь, Лекс? Алексис медленно поднял голову. Он посмотрел на друга, и в этом взгляде не было ни тени сомнения — только глухая, почти фанатичная преданность. — Я думаю, что твой отец знает, что делает, — голос Алекса стал ниже, вибрируя от сдерживаемой силы. — Ну конечно… — мягко рассмеялся наследник. — Если бы отец попросил тебя принести ему луну, ты бы уже прикидывал, какой высоты лестница нам понадобится. Он покачал головой, и на мгновение тень «золотого мальчика» полностью исчезла, уступив место парню, который искренне ценит эту безумную преданность. — Так драматично, сейчас заплачу, — Люфер картинно приложила ладонь к груди и закатила глаза, но уголок её губ предательски дёрнулся. — Если вы закончили обмениваться клятвами в вечной верности, может, вернёмся в реальность? — она выпрямилась, стряхивая крошки с колен. Маэль откинулся на спинку стула, сцепив пальцы в замок на затылке. Его улыбка не исчезла, но стала какой-то застывшей, выжидающей. Он смотрел на девушку так, будто она была редким экспонатом в этой библиотеке. — Реальность? — он чуть склонил голову набок, и в полумраке зала его глаза блеснули холодным интересом. — Так поведай нам, Люфер.

***

Он замер, и его расслабленная поза мгновенно сменилась напряжением. Наследник медленно опустил руки и подался вперёд, вглядываясь в лицо Люфер с тем самым выражением, с каким смотрят на человека, который внезапно признался в желании прыгнуть в пасть работающей дробилке. — Зачем тебе в Топь?! — его голос из мягкого и бархатистого стал резким, почти звенящим от искреннего шока. — Ты хоть понимаешь, о чём говоришь? Алексис, который секунду назад мирно жевал, поперхнулся булочкой и закашлял. Его глаза округлились. — В Эреб? — переспросил он, и в его голосе прорезалось неприкрытое недоверие. — Ты… ты сейчас серьёзно? Ты собираешься добровольно пойти туда, где даже наши разведчики пропадают целыми отрядами? Маэль внимательно изучал её лицо, пытаясь найти в её глазах хоть каплю шутки. — Если ты ищешь способ покончить с собой, — произнёс он холодно, — есть способы менее болезненные, чем эфирный токсикоз и корни, выпивающие душу. Рассказывай. Что тебе там нужно? Люфер инстинктивно втянула голову в плечи и скрестила руки на груди, словно закрываясь невидимым щитом. Её дружелюбная секунду назад улыбка испарилась, оставив после себя лишь острую, как осколок льда, настороженность. — С чего это я должна вам всё выкладывать? — она нахохлилась, и голос её стал колючим. Алексис, задетый её тоном, подался вперёд, и его ноздри гневно раздулись. — Эй, полегче! Мы просто спросили. Если ты хочешь покончить с собой в этой гнилой луже, то валяй, но не жди, что мы будем хлопать в ладоши. Маэль поднял руку, останавливая названого брата. Он не выглядел рассерженным — скорее, глубоко заинтригованным. — Никто тебя не допрашивает, — мягко произнёс он, но в его глазах всё ещё горел тот самый проницательный огонёк. — Просто в Ахероне не так много людей, которые добровольно лезут в пасть к чудовищу. И обычно у них есть на то чертовски веская причина. Он замолчал на секунду, разглядывая её потемневшие от гнева глаза. — Ты можешь молчать. Это твоё право. Но имей в виду: если ты соберёшься туда одна, без подготовки… ты не пройдёшь и мили. И тогда твоя тайна, какой бы важной она ни была, сгниёт вместе с тобой. Люфер пробиралась через подлесок, и каждое её движение сопровождалось сердитым сопением. Воздух становился всё более влажным и тяжёлым, пропитанным запахом прелой листвы и чем-то сладковато-тревожным — дыханием Топи. — Вежливые, — пробормотала она себе под нос, перепрыгивая через склизкое корневище. — Один — ходячая реклама благородства, второй — невоспитанный блохастик. Она невольно вспомнила физиономию Алексиса в момент прощания. Этот его «жест» всё ещё стоял перед глазами, вызывая желание вернуться и подрезать ему пару когтей для профилактики. Впрочем, Маэль спас ситуацию, всучив ей сверток с едой и водой. Булочки, всё ещё хранившие слабый аромат корицы, были единственным светлым пятном в этом походе. Люфер остановилась, чтобы перевести дух, и вытащила из сумки тот самый путеводитель, который Маэль так настойчиво ей подпихнул. — этот блохастый... — Люфер снова вспомнила Алексиса и невольно усмехнулась, несмотря на усталость. — Если я выберусь, я припомню ему этот жест. Обязательно припомню. Она поправила лямку сумки и зашагала дальше. Впереди, сквозь частокол почерневших деревьев, уже виднелась первая полоса тумана — липкого, серого, живого. Топь ждала гостей.

***

Алексис сидел на парапете возле наследника, ожесточённо расправляясь уже со второй булкой, которую купил парень. Казалось, он пытался заесть ими всё своё возмущение, но выходило плохо. Крошки корицы сыпались на его куртку, а тот взгляд, устремлённый вслед ушедшей Люфер, всё ещё обещал ей все кары небесные. — Это самое глупое, что ты делал, Маэль, — буркнул Алекс с набитым ртом. — Честное слово. Мы её почти не знаем. Она полукровка, она огрызается, как бешеная собака, и она... она просто подозрительная! А ты ей — воду, булки и наш драгоценный путеводитель. Она даже «спасибо» не сказала! Маэль негромко засмеялся, этот звук в тишине пустеющего переулка у библиотеки прозвучал удивительно тепло. Он по привычке протянул руку и ласково, почти машинально почесал Алексиса за ухом — жест старый, как их дружба, мгновенно заставляющий того чуть присмиреть, несмотря на всё ворчание. — И знаешь, кого она мне этим напоминает? — спросил наследник, хитро прищурившись. Алексис замер с куском булки во рту, его ухо непроизвольно дернулось под пальцами друга. Он подозрительно покосился на Маэля, уже предчувствуя подвох. — Кого? — буркнул он, стараясь сохранить суровый вид. — Какую-нибудь болотную кикимору с Топи? Маэль покачал говолой, продолжая улыбаться. — Тебя, Лекс. Тебя самого шесть лет назад, когда отец только привез тебя в наш дом. Ты тогда точно так же «пыхтел», нахохливался на каждого встречного и готов был перегрызть горло любому, кто предлагал тебе помощь. Помнишь, как ты швырнул в меня тарелкой с супом, потому что решил, что я над тобой смеюсь? Алексис покраснел до самых кончиков ушей и поспешно отвел взгляд, усиленно жуя начинку. — Это было другое... — пробормотал он. Маэль рассмеялся. — Пошли домой, «грозный защитник». Завтра у нас много дел в Министерстве, и папа очень расстроится, если увидит, что ты опять спал на лекциях по праву. — Может, еще погуляем? — спросил он, глядя на Маэля с той самой надеждой, с которой младшие братья просят еще пять минут игры перед сном. — Ну, в смысле... погода еще ничего. И в Министерстве завтра нас всё равно запрут в четырех стенах. Давай пройдемся до набережной? Там сейчас как раз фонари зажигают. — Погуляем, — кивнул Маэль, поправив воротник куртки брата, который тот умудрился замять, пока ворчал. — Только чур не рычать на патрульных.

***

Уже темнело. Лес вокруг перестал быть просто набором деревьев и превратился в сплошную стену из тягучих теней. Руки Люфер подрагивали — то ли от пробирающего до костей холода, который всегда выползал из низин вместе с туманом, то ли от запоздалого осознания собственного безумия. Был ли это осознанный поступок? Она уже не знала. В библиотеке идея казаться полезной и независимой выглядела логично. Здесь же, где каждый хруст ветки под сапогом звучал как смертный приговор, всё казалось ошибкой. Это дело было для Керы. Люфер сжала лямку сумки так сильно, что когти почти проткнули старую кожу. Кера знала Топь, для неё этот лес не был врагом уж точно.  Воздух стал гуще. Первый вдох отозвался в легких привкусом меди. Люфер знала: это начало. Эреб пробовал её на вкус. Она достала из кармана сверток, который дал ей Маэль. Булочка с корицей уже остыла и зачерствела, но её запах всё еще был сильнее, чем вонь гнили. — Я дойду, — пообещала она пустоте. — И когда я найду то, что ты скрываешь, мы очень серьезно поговорим о том, почему на моем стуле в Министерстве не было подлокотников. Где-то глубоко в лесу зазвучал колокольчик.  По ощущениям прошёл час. На деле — всего сорок минут, как тогда в министерстве. Только тогда она сидела на табуретке в теплом и солнечном кабинете, а теперь шла по лесу, который с каждой минутой становился всё гуще и мрачнее. Люфер не встретила ни одного поселения ведьм. Ни домика с резными наличниками, ни сада с травами, ни даже тропинки, выложенной светлым камнем. Только лес. Густой, мрачный, молчаливый. Люфер остановилась, оглядываясь. Вокруг — одни и те же деревья, одни и те же корни, выступающие из земли, как спящие змеи. Она уже не могла сказать, идёт ли вперёд или кружит на месте. Компас в сумке, если он вообще работал в этом лесу, проверять не решалась. — Эй! — крикнула она в тишину. — Есть кто живой? Лес не ответил. Только где-то далеко хрустнула ветка, и Люфер вздрогнула, оборачиваясь. Никого. Она постояла секунду, прислушиваясь. Тишина была такой плотной, что звон в ушах казался оглушительным. — Ну и зачем я сюда припёрлась? — прошептала она себе под нос, поправляя лямку сумки. Ответа не было. И от этого становилось ещё тревожнее. — Лю? — раздался голос сзади. Только один человек во всём Ахероне так называл её. Только она. Девушка стояла перед ней, и даже в этом проклятом, пульсирующем мраке Эреба её облик казался неестественно аккуратным, будто её только что вырезали из хрупкого, дорогого фарфора. Даже в грязи леса она сохранила ту же ангельскую, почти пугающую красоту.  Она стояла неподвижно, сложив руки за спиной. Её платье цвета глубокой озерной воды — тусклого серо-бирюзового оттенка — мягко струилось вниз, обрываясь неровным, волнообразным краем чуть выше колен. Ткань казалась матовой, но в редких бликах магического тумана давала едва уловимый «влажный» отблеск, словно она только что вышла из глубин Леты. Самой примечательной деталью её наряда были тяжелые съемные рукава-фонарики. Выполненные из плотной темно-серой ткани, они крепились выше локтя и заканчивались пышными манжетами из пепельного кружева, напоминающего засохшую морскую пену. Эти рукава переходили в тонкие черные митенки, скрывающие кисти рук. Под платьем виднелись плотные угольно-черные лосины, завершающиеся у щиколоток такими же серыми кружевными оборками, и маленькие, абсолютно бесшумные туфельки, которые позволяли ей парить над гнилыми корнями Топи, не касаясь грязи. Лицо сирены оставалось непроницаемым. Волосы цвета темного дерева, когда-то безжалостно обрубленные, теперь отросли тяжелыми прядями; густая челка почти полностью закрывала лоб, а небольшая часть волос была кокетливо собрана в хвостик сбоку, скрепленный кожаной резинкой слева.  Глаза бледные, выцветшие, оттенка мутной бирюзы, они смотрели на мир без тени эмоций. В них невозможно было поймать зрачок — казалось, это два замерзших озера, в которых утонуло всякое сострадание. Она не шевелилась, не дышала в такт лесу, но вся Топь вокруг неё словно затаила дыхание. Кончики губ поднялись в мягкой улыбке. Она подошла ближе — бесшумно, плавно, как тень. Люфер вдруг заметила: платье на подруге было безупречно чистым. Ни пылинки, ни пятнышка, ни засохшей грязи — хотя они стояли посреди мрачного леса, где земля была влажной, а ветки цеплялись за одежду. Как? Почему её платье такое чистое? Прохладная рука легла на щеку и погладила её — нежно, успокаивающе. Пальцы пахли травами, которые Люфер помнила с детства. Мята, чабрец, что-то сладкое, от чего хотелось закрыть глаза. — Тяжело тебе, наверное, Лю, — прошептала девочка, и голос её звучал как колыбельная. — Закрой глаза, отдохни. Люфер почувствовала, как веки тяжелеют. Как тело наливается приятной, тягучей слабостью. Как мысли путаются, превращаясь в тёплый, вязкий туман. — А… — начала она, но голос сорвался, превратившись в полувздох. Рука продолжала гладить её щеку, и с каждым движением сил оставалось всё меньше. — Не бойся, — прошептала Сирена. — Я здесь. Я всегда буду с тобой.

***

Она открыла глаза в какой-то старой хижине. Сквозь щели в крыше пробивались лучи солнца — тусклые, желтоватые, словно сквозь закопчённое стекло. В воздухе пахло сушёными травами, дымом и ещё чем-то сладковатым, от чего клонило в сон. Люфер попыталась приподняться — и не смогла. Тело было тяжёлым, непослушным, будто его набили мокрым песком. Голова гудела, а в горле пересохло так, что язык прилипал к нёбу. — Лежи, — раздался голос откуда-то сбоку.  Люфер повернула голову — и увидела силуэт у очага. Женщина. Низкая, коренастая, в тёмном платье, подпоясанная веревкой. Седые волосы закручены в узел на затылке. — Ты кто? — прохрипела Люфер. — Та, кто тебя вытащила, — не оборачиваясь, ответила женщина. — Лес тебя почти принял. Ещё бы полчаса — и корни бы затянули. Люфер закрыла глаза. Вспомнила: рука на щеке, шёпот, чистое платье, которое не должно было быть чистым. — Это была не она, — сказала она, утверждая, а не спрашивая. — Лес, — коротко бросила женщина. — Он умеет принимать чужие лица. Особенно те, что дороги. — Рассказывай, зачем пожаловала. В Эреб просто так не заходят. Хижина оказалась маленькой — шагов десять в длину, не больше. Стены из грубо обтёсанных брёвен, кое-где законопаченных мхом и паклей. Пол земляной, утоптанный до каменной твёрдости. В углу — очаг из дикого камня, сложенный кое-как, но державшийся, кажется, не первый десяток лет. Над очагом висел закопчённый чугунок, рядом на полке — глиняные горшки, пузырьки, связки сушёных трав, свисающие с потолочных балок. Вдоль стен — лавки, застеленные овчинами. На одной из них, скомканная, лежала грубая шерстяная ткань — видимо, одеяло. Окно одно, маленькое, затянутое бычьим пузырём вместо стекла; свет сквозь него проходил мутный, желтоватый, как в сумерках. Но самое странное, самое жуткое висело на стене напротив. Чьи-то ступни. Высушенные, тёмные, с пожелтевшими ногтями и тонкими, как паутина, прожилками. Они были подвешены за пятки на верёвках из лыка и слегка покачивались — от сквозняка, от движения воздуха, а может, и без всякой причины. Люфер не сразу их заметила. А когда заметила — отвести взгляд уже не смогла. — Нравится? — спросила Бабушка, помешивая что-то в чугунке. — Это не для красоты. Для защиты. — Чьи они? — выдавила Люфер. — Не твои, — уклончиво ответила старуха. — А тебя какое дело? Живые — не трогай, мёртвых — не бойся. Она сняла чугунок с огня и поставила на стол — тоже деревянный, грубо сколоченный, с потрескавшейся столешницей. — Пей, — велела она, наливая в кружку дымящийся отвар. — Сил набирайся. К вечеру поговорим. Люфер взяла кружку. Пальцы всё ещё дрожали. И она старалась не смотреть на стену. Но взгляд всё равно возвращался — к этим тёмным, высохшим ступням, которые, казалось, смотрели на неё в ответ. — Она бы никогда не надела такое вычурное платье, — вдруг сказала Люфер, глядя в стену. — Мы обычно носим одинаковую одежду — удобную, старую, чтобы не жалко было испачкать или порвать в дороге. А эта… кружева, шёлк, всё такое чистое, будто с картинки. Моя подруга всегда презирала кружева, тесные корсеты и всё, что мешало быстро бегать или забираться на деревья. Она замолчала, сжимая пальцами край овчины. — Я далеко от Топи? — спросила Люфер, всё ещё не придя в себя. Бабушка усмехнулась, помешивая варево в чугунке. — Ты на пороге, девочка. Ойкос ведьм тебя только принял, а ты уже про Топь спрашиваешь. Туда ещё идти и идти. Часа два, если по прямой. Но ты не дойдёшь. — Почему? — Люфер попыталась приподняться, но рука тут же подвернулась, и она с глухим стоном опустилась обратно на овчину. — Потому что ты еле живая, — ведьма даже не обернулась. — Лес тебя выпил. Ещё немного — и корни бы затянули. А ты хочешь в самое сердце Эреба? Там тебя даже не спасут. Сожрут — и не заметят. — Мне нужно, — упрямо повторила Люфер, но голос звучал уже не так уверенно. — Глупая, — сказала она беззлобно. — Очень глупая. Но не безнадёжная. — Завтра решим, что с тобой делать. А сегодня — спать. Люфер хотела возразить, но тело не слушалось. Глаза слипались, мысли путались, и единственное, что она успела сделать, — сделать глоток горького, обжигающего отвара, прежде чем провалиться в темноту. — Спи, — услышала она сквозь сон голос Бабушки. — Завтра будет новый день. А в новом дне — новые ошибки. Успеешь.

***

Бабушка Титуба! — сквозь сон Люфер услышала чей-то голос. Звонкий, молодой, совсем не похожий на хрипловатую ворчливость старухи. — Бабушка, она очнулась? — Тише ты, — донёсся ответ ведьмы, уже знакомый, спокойный. — Разбудишь. Ей сил набираться надо. — А она долго спала? — голос не унимался. — Выглядит плохо. Очень плохо. Бледная вся. У неё кровь не идёт? — Отстань, — буркнула Бабушка Титуба. — Иди лучше травы перебери. Те, что на верхней полке. — Но Бабушка… — Я сказала — иди. Послышалось шарканье шагов, скрип половиц, а потом тихий, обиженный вздох. Дверь хлопнула. Люфер хотела открыть глаза, но веки были тяжёлыми, словно налитыми свинцом. Она слышала, как Бабушка Титуба вздыхает, как шуршит её юбка по земляному полу, как звякает посуда у очага. — Ты не спишь уже, — сказала старуха. Люфер с трудом разлепила глаза. Потолок был всё таким же тёмным, с щелями, сквозь которые пробивался тусклый свет. В хижине пахло травами и дымом. — Кто это был? — прошептала она. — Моя ученица, Геката, — представила Бабушка Титуба, кивнув в сторону двери. Из-за косяка выглянула девчушка — на вид не старше двенадцати, в длинной льняной рубахе, подпоясанной верёвкой, и с растрёпанными рыжими волосами, падающими на глаза кривыми сосульками. Она смотрела на Люфер с любопытством и лёгким испугом, как на диковинного зверя, который вдруг оказался в их доме. — Она не кусается, — добавила старуха, заметив, как ученица переминается с ноги на ногу. — Иди сюда, не бойся. Геката сделала шаг, потом другой. Подошла к лавке, остановилась в двух шагах и уставилась на Люфер своими темными, словно трава у Топи, глазами. — Ты вампир? — спросила она шёпотом. — Можно и так сказать, — ответила Люфер, удивлённая тем, что голос звучит почти ровно. — А клыки у тебя есть? — Есть. — А ты можешь… — Геката, — оборвала Бабушка Титуба. — Оставь человека в покое. Дай отойти. Ученица надулась, но спорить не стала. Только отошла к очагу и села на корточки, обхватив колени руками. Но глаза не отводила — так и сверлила Люфер взглядом, полным детского любопытства и чего-то ещё, чему девушка не могла подобрать названия. — Она хорошая, — сказала Бабушка Титуба, заметив её взгляд. — Учится быстро. Будет ведьмой получше меня. Если, конечно, доживёт. — Почему нет? — спросила Люфер. Старуха не ответила. Только глянула на стену, где висели ступни, и покачала головой. — Времена такие, — наконец сказала она. — Неспокойные. Тем более на границе. Уж больно я разговорчивая», — подумала Люфер и тут же мысленно одёрнула себя. Обычно она не распускала язык перед чужими. Тем более перед ведьмой, которую видела впервые в жизни. Но что-то в этой старухе — в её спокойных глазах, в её грубых руках, помешивающих отвар, в её привычке называть вещи своими именами — выбивало из колеи. Или это лес так действовал? Может просто усталость, накопившаяся за этот бесконечный день? Люфер сделала глоток — горько, тепло — и постаралась больше не открывать рта. Бабушка Титуба, кажется, поняла. Не спрашивала, не подгоняла. Только иногда бросала короткие взгляды из-под насупленных бровей. — Отдыхай, — сказала она наконец. — Слова потом найдутся. Люфер кивнула и закрыла глаза. В голове всё ещё шумело, но где-то глубоко внутри затихало, уступая место тяжёлому, без сновидений, сну. Люфер разбудило то, что кто-то вырвал у неё волос. Боль была резкой, живой, совсем не похожей на ту тягучую, что осталась после леса. Она дёрнулась, не открывая глаз, и рука сама собой метнулась вперёд — пальцы сомкнулись вокруг чьего-то запястья. Когти, выпущенные по инерции, царапнули кожу. — Тихо-тихо-тихо! — раздался испуганный голос Гекаты. — Я не специально! Я просто хотела посмотреть, какие они, волосы у вампиров, ну… на ощупь! А они сами вырвались, я не тянула! Люфер открыла глаза. Ученица Бабушки Титубы сидела на корточках рядом с лавкой, потирая покрасневшее запястье, и смотрела на неё круглыми, полными ужаса и восхищения глазами. — Больно же, — прошипела Люфер, отпуская её руку. — Нельзя так. — Я поняла, — шёпотом ответила Геката и отодвинулась подальше. — прости! — Отстань, — Люфер резко сбросила ладонь девчонки и добавила с плохо скрываемым раздражением: — Ты как назойливый цыпленок. Вечно лезешь под руку, когда тебя не просят. Геката нахохлилась, но в её обиде не было горечи. Она лишь отступила на шаг, упрямо скрестив руки на груди. — Я не цыпленок. Я будущая ведьма. — И что с того? — А то, — девчонка гордо вскинула подбородок, — что цыплят подают к обеду, а ведьм обходят стороной. И вообще… сестра твердит мне то же самое. Постоянно. Что я путаюсь под ногами, что похожа на желторотого птенца и что лезу не в своё дело. И что… — У тебя есть сестра? — перебила Люфер, заинтересованно приподнимаясь на локте. Геката кивнула, и её взгляд на мгновение потеплел, наполнившись чем-то уютным, домашним. — Старшая. Учится в столице на целительницу. Она тоже ведьма, но… совсем другая. Серьезная. Не чета мне. — Слушай, Ге... э-э... — Люфер запнулась, имя всё никак не желало оседать в памяти. — Короче, ты можешь стащить для меня карту ойкоса? Пока бабули нет поблизости? Геката замерла с пучком сушеной травы в руках, уставившись на неё круглыми от испуга глазами. — Карту? — переспросила она едва слышным шёпотом, будто речь шла о краже государственной тайны. — Зачем она вам? — Надо, — отрезала Люфер, стараясь сохранить в голосе деловую сухость. — Хочу понимать, куда иду. Чтобы больше не вляпываться в неприятности на пустом месте. Геката помедлила, буравя её подозрительным взглядом. Затем, вобрав в себя побольше воздуха и воровато оглянувшись на дверь (бабушка Титуба ушла к колодцу еще полчаса назад), прошептала: — Есть одна. Старая совсем. Бабушка ворчит, что верить ей — гиблое дело, но основные тропы там еще видны. — Давай сюда, — поторопила её Люфер. Девчонка мышью метнулась к стеллажам, взобралась на шаткую табуретку и выудила с верхней полки сверток из плотной, промасленной кожи. Развернула его прямо на ходу. На пожелтевшем лоскуте были выцарапаны извилистые линии: русла рек, лесные тропы и редкие значки, напоминавшие крошечные домики. — Вот, — Геката протянула карту, и её пальцы заметно дрожали. — Только верните на место, хорошо? Если бабушка прознает — мне конец. — Не прознает, — бросила Люфер, перехватывая кожу. — Я мигом.

***

Технически она не обманула. Не договорила. Ну да, сбежала с картой под припрыжку — так получилось. Времени в хижине она терять не будет, а Бабушка Титуба, когда вернётся с водой, может только всплеснуть руками и выругаться в пустоту. Идя по основной тропе, Люфер успела стырить целый пакет еды и воды. Геката, кажется, сама подсуетилась — оставила свёрток у порога, будто знала, что гостья не усидит на месте. Или просто по глупости, от доброты душевной. Какая разница? Главное — в сумке теперь лежали лепёшки, вяленое мясо и фляга с ключевой водой. Карта и впрямь была старой. Кожа потрескалась на сгибах, некоторые линии стёрлись до полной неразличимости, а чёрное пятно Топи казалось не таким уж и страшным — просто клякса, которую кто-то когда-то поставил по неосторожности. Люфер шла быстро, почти бежала, вжимая сумку в бок и поглядывая на тропу под ногами. Лес вокруг снова стал густым, деревья смыкались над головой, превращая небо в узкую бледную полосу. Но она не боялась. Не сейчас.  Её нога коснулась последнего камня тропы — просто серый валун, поросший мхом, ничем не примечательный, если бы не ровный срез сверху, будто по нему били тяжёлым молотом. Люфер перешагнула через него и подняла голову. И замерла. Прямо перед ней, среди деревьев, стоял домик. Такой же, как у Бабушки Титубы. Та же покосившаяся крыша, те же стены из грубо обтёсанных брёвен, то же маленькое окошко, затянутое бычьим пузырём. Даже дым из трубы вился точно так же — серый, жидкий, как будто внутри горели сырые ветки. Но кое-что отличалось. Её глаз уловил табличку, прибитую к дверному косяку. Корявые буквы, вырезанные ножом: «Предсказания». — Предсказания? — переспросила Люфер шёпотом, сама не зная, у кого спрашивает. Она подошла ближе, обогнула покосившееся крыльцо — и тут же отшатнулась. У входа, прислонённая к перилам, стояла ещё одна ступня. Высушенная, тёмная, с пожелтевшими ногтями и тонкими, как паутина, прожилками. Точно такая же, как в хижине Бабушки Титубы. — Матерь божья, они все двинуты на ступнях? — пробормотала Люфер, оглядываясь. — У Дария Ногаха посетитель! — под ухом послышался голос. Скрипучий, сухой, как прошлогодняя ветка. Люфер вздрогнула и обернулась. В дверях, опираясь на корявый посох, стоял старик. Такой же сморщенный, как Бабушка Титуба, с такими же белыми выцветшими глазами и с такой же лёгкой, чуть безумной улыбкой. — Приходи, деточка, погадаю. Всё бесплатно для тебя! Всё бесплатно! — затараторил старик, подскакивая с лавки и жестикулируя так, будто собирался не гадать, а танцевать. — Только руку дай! Не ту, которой ты сумку держишь, а другую! Которая карту спёрла! Люфер отшатнулась, вжимаясь в стену. — Я не хочу гадать. — А кто тебя спрашивает? — старик не унимался. — Я гадаю всем, кто входит в этот дом. Все входят — все гадают. Такая традиция. — А если откажусь? Старик замер. Улыбка сползла с его лица, обнажив что-то твёрдое, почти жестокое. — Тогда выйдешь, — сказал он тихо, — и через час сдохнешь в лесу. — Вот угрожать мне не надо, — прошипела Люфер, и в левой руке сверкнул кинжал. Она не помнила, когда успела выхватить его, но лезвие уже смотрело в грудь Дария, а пальцы сжимали рукоять так, что костяшки побелели. Старик не отшатнулся. Не испугался. Только склонил голову набок и уставился на кинжал с любопытством, как на забавную игрушку. — Острый, — сказал он спокойно. — Только от смерти меня не спасёт. Даже если всадишь по самую рукоять. — Давай свою руку, дитя оборотня, и я расскажу тебе всё, — старик вдруг стал серьёзным, и его голос потерял ту насмешливую нотку, что была раньше. Люфер замерла с кинжалом в руке. Не опустила, но и не вскинула снова. — Я не дитя оборотня, — сказала она тихо. — Я полукровка. — Оборотень в тебе есть, — старик покачал головой. — И вампир.  Он протянул свою ладонь — сухую, морщинистую, с узловатыми пальцами, похожими на корни деревьев. Люфер помедлила. — Откуда мне знать, что ты не отрежешь мне ступни, как только я войду, а, финик без мозгов? — Люфер вскинула подбородок, скалясь с вызывающим взглядом. Дарий замер. Потом медленно его высохшее лицо расплылось в улыбке — беззубой и странно беззащитной. — Финик? — переспросил он, смакуя забытое слово. — Меня никто не называл так уже лет сто. Спасибо, деточка. Ты меня обнадёжила своей дерзостью. — Я не шучу, — прошипела девушка, но замахнуться уже не решалась. — А я и не смеюсь, — старик хладнокровно махнул рукой в сторону порога. — Твои ступни мне не нужны. Поверь, здесь у меня их достаточно, чтобы вымостить дорогу до самого Лета. — Я просто теряю время, болтая с тобой, — бросила Люфер, резко разворачиваясь к лесу. — Время, — задумчиво эхом откликнулся Дарий, — это единственное, чего Эреб не может пожрать окончательно, но он его искажает. Оно здесь течёт иначе. Ты можешь проговорить со мной час, а в мире за порогом пройдёт минута. Или наоборот. Так что не спеши навстречу своей погибели. — Время течёт по-другому? — переспросила Люфер, и холодный ком подкотил к горлу. — Что это значит? Она взглянула на лес, который стремительно обрастал густой тенью, хотя еще мгновение назад сквозь ветви пробивался свет. Или это было час назад? Память начинала подводить. Она не стала слушать старческое шамканье. Рванула с места, не прощаясь — только подошвы сапог мелькали в сгущающихся сумерках. — Глупая, — тихо прошептал Дарий, и его голос растворился в тяжелом шорохе листвы.

***

Люфер бежала, не разбирая дороги. Ветки хлестали её по лицу, словно живые плети, корни норовили вывернуть щиколотки, но она не останавливалась, пока легкие не начало жечь. — Ну почему всё так сумбурно! — в отчаянии выдохнула она в пустоту, и лес ответил ей многоголосым, насмешливым эхом. Она влезла в личное дело Керы. Прочитала письмо, которое было ей не по чину. Сделала выводы, которых никто не ждал. И теперь тащилась в самое пекло, ведомая лишь собственным упрямством. А вдруг она сорвала важные встречи? Люфер остановилась, бессильно прислонившись к шершавому, липкому стволу. — Господи, — простонала она, кусая губы. — Я же не принесла согласия,  бумаги от консула, копии, благодарности... Они лежали в сумке, придавленные грязной картой, которую она спёрла у Гекаты.  — Обворовала старушку, — в полузабытьи перечисляла Люфер, загибая дрожащие пальцы. — Нагрубила старику. Сбежала с картой, даже не оглянувшись. Она сползла по стволу на землю, пялясь в одну точку перед собой. И это — лицо ВЭГА. Представитель ойкоса Вампиров и Оборотней. Смешно. Горько до спазма в горле. Её выбрали. Её готовили. Ей доверили будущее ойкосов. А она? Она бросила прямые указания и кинулась в чащу, потому что ей показалось, что она — героиня этой сказки. Люфер спрятала лицо в ладонях. — Кера убьёт меня, — прохрипела она. — Если, конечно, я сама не сдохну здесь раньше. В этот миг она до боли остро затосковала по Элизиуму. По тому, как по утрам Ночь стучала клювом в раму, требуя внимания. По терпкому запаху трав, которые Харона развешила под потолком. По той тишине, которая убаюкивала, как старое одеяло. По ледяному родному источнику. По саду, где она собирала цветы. По вечерам у очага, где можно было просто быть собой. — Я хочу домой, — прошептала она в пустоту. Но следом пришла другая тоска. Острее кинжала, совсем невыносимая. Она скучала по Зели. «Доберись до конца и приходи обратно с победной улыбкой. Глупый поступок останется глупым, а так, может, научишься чему», — прозвучал в голове её насмешливый голос, такой неуместный в этом сыром лесу. — Доберусь, — сказала она себе, вытирая глаза тыльной стороной ладони. — И вернусь. С улыбкой. Глупый поступок останется глупым. Но, может, из него выйдет история, которую будет не стыдно рассказать. Вечерами. У очага. Дрожащие от холода пальцы развернули карту. Люфер прищурилась, пыталась разобрать выцветшие линии, но в Эребе краски начинали играть с ней в прятки. До Топи идти ещё долго. Карта была расплывчатой и древней. Края обгорели, изломы кожи истёрлись до дыр, а бурое пятно в центре напоминало зловещее нечто. — Хоть бы ты не врала, — прошептала Люфер, пряча сверток за пазуху, ближе к теплу тела. Кинжал она наконец прикрепила ремешком к перчатке. Кожа скрипнула, фиксируя сталь. Люфер резко дернула рукой — лезвие сидело как влитое. Хоть какая-то защита. Потом накинула капюшон плаща — подарок Хароны пришелся как нельзя кстати. Ткань скрыла лицо, оставляя в тени чёлку и алый блеск глаз. Стало теплее. И спокойнее. Она перевела дух. Воздух в груди застыл, а затем толкнул кровь по жилам с новой силой. Страх отступил, уступая место холодной решимости. И тогда она ухмыльнулась.  Один уголок губ дёрнулся вверх, второй остался на месте, и получилось нечто среднее между оскалом и гримасой.

***

Ну, подозрения, что карта — трухлявый хлам, были и раньше. Но надежд было… ну, допустим… ладно, надежд не было вовсе. Люфер с самого начала знала, что тащится в никуда, но продолжала переставлять ноги, потому что смерть от движения казалась лучше смерти от ожидания. Сомнения крепли, когда дорога под ногами стала странной. Сначала она списала это на галлюцинации. Но земля действительно пошла тяжелыми волнами, будто под ней переворачивался гигантский зверь. Появились ямы. Дыры. Проглоты. Земля была изрыта провалами — от крошечных нор до провалов, куда можно было ухнуть с головой. Люфер остановилась, чувствуя, как внутри вскипает яростная злость на саму себя. А затем она увидела ворота. Каменные, покрытые темным мхом и символами, от которых по коже побежал электрический холод. Ворота вели в лабиринт. С узкими проходами, тяжелым запахом сырости и древности. — Ну сказка, Люфер! — прошипела она, сжимая кулаки. — Умничка! Нашла себе могилу по вкусу. Лабиринт был громаден. Стены из влажного камня, казалось, подпирали небо — Люфер задирала голову, но видела лишь серую мглу. Воздух пах металлом и старой кровью. Первое время загадка лабиринта встретила её мертвой тишиной. Только звук её собственных шагов по выщербленным плитам. Люфер почти успокоилась — Эребу миллионы лет, кто тут мог выжить без пищи? Она почти поверила в это. Почти. Вот только вдалеке — так глубоко, что звук казался эхом из преисподней, — она услышала хлюпанье разрываемой плоти земли. Глухой, мокрый звук. А затем — мгновенная, тяжелая тишина. Люфер замерла. Сердце билось в ребра, как ошалевшая птица. Звук повторился. Ближе. Отчетливее. Что-то вырвалось наружу и тут же скрылось, будто пробовало воздух на вкус. Стены лабиринта менялись. Где-то можно было перелезть, но где-то они взмывали вверх, превращая Люфер в насекомое на дне трещины. Некоторые камни выпирали, образуя шаткие, опасные ступени. Люфер потянулась к стене, чтобы удержаться — ноги вдруг перестали слушаться, а в глазах потемнело. Мир резко перевернулся. Она судорожно вцепилась в выступы, спасаясь от падения в одну из дыр. — Чёрт, — выдохнула она, борясь с подступающей тошнотой. — Эфирный газ... почему именно сейчас? Она задержала дыхание, прижавшись лбом к ледяному камню. В голове гудело, перед глазами плыли неоновые пятна. Что-то неимоверное приближалось. Земля задрожала, а из самого сердца лабиринта донесся низкий, протяжный гул. Огромный вдох Эреба. На последних силах она вскарабкалась на широкий выступ. Пальцы скользили по слизи, ноги дрожали, но она заползла вверх и вжалась в камень, боясь даже дышать. И тут же оцепенела от ужаса. Земля под ней взорвалась. Плиты задрожали, и из-под них — будто камень был лишь тонкой коркой — вылезло нечто. Огромный червь. Толщиной с крепостную башню, покрытый блестящей темной слизью. Сегменты его кожи перекатывались в постоянном жевательном движении. Глаз не было — только круглая пасть, усыпанная вращающимися рядами иглоподобных зубов. Червь взметнулся вверх, заслонив собой небо. Его тело извивалось, рыская в воздухе. Он замер на секунду, принюхиваясь к запаху, а затем — молниеносно нырнул обратно. Земля сомкнулась, плиты опять стали ровными. Люфер зажала рот ладонями, подавляя крик. Сердце колотилось так громко, что казалось — он услышит. Но монстр не вернулся. Она лежала на выступе, вжавшись в холодный камень, и смотрела вниз — туда, где пол был обманчиво пуст. Если этот червь тут не один, то шансы на спасение исчезали с каждом вдохом газа. — Дура, — беззвучно глотала она слезы. — Какая же ты дура. Но слезать не решалась. Еще очень долго. Пока не поняла, что либо она двинется вперед, либо станет частью этого лабиринта навсегда. Осторожно, чуть слышно, она скользнула вниз и снова ступила на каменный пол, ждущий новой жертвы. Чтобы мгновенно упасть в рот червя.

***

Люфер проснулась с отчаянным вздохом. Кричать не получилось — горло перехватило спазмом, и вместо вопля вырвался лишь хриплый, рваный выдох. Она дёрнулась, попыталась сесть, но тело не слушалось — тяжёлое, ватное, будто налитое свинцом. Глаза шарили по стенам. Знакомая хижина. Те же брёвна, та же печь, те же связки трав под потолком. Ступни на стене — всё на своих местах. Даже запах тот же — дым, мята, старость. — Как? — прошептала Люфер, но голос сорвался, превратившись в сип. Рядом, на табурете, сидела Геката. С лёгкой, чуть рассеянной улыбкой, она писала что-то в блокнот — маленькими, аккуратными буквами, периодически останавливаясь, чтобы обмакнуть перо в чернильницу.  Я удивлена, что мне хватило лишь твоего волоса, чтобы погрузить тебя в сон Эреба! — голос Гекаты звенел, как колокольчик, но в этом звоне слышалось что-то чужое, недетское. — Разве это было не восхитительно? Люфер замерла. Медленно, очень медленно повернула голову и посмотрела на девочку. Та сидела на табурете, всё так же с блокнотом на коленях, всё так же с лёгкой улыбкой. Но глаза… в детских глазах сверкало очарование — искреннее, почти восторженное. И что-то ещё. Мутное. Почти чёрное. — Ты, — выдохнула Люфер, и голос её сел. — Это была ты. Девушка задрожала от ярости. Внутри всё кипело, переливалось через край, не находя выхода. Она попыталась встать — рванулась вперёд, опираясь на ослабевшие руки, — и когти мгновенно выступили, с тихим щелчком. Но тело не слушалось. Отвар ещё не выветрился из крови, мышцы были ватными, и она тут же упала обратно на овчину, больно ударившись локтем. — тварь… — прошипела она, задыхаясь от бессилия. Геката не двинулась с места. Прижимая блокнот к груди, она смотрела на Люфер с тем же выражением — любопытным, немного отстранённым. Словно изучала насекомое, которое бьётся о стекло. Взгляд Люфер прожигал ведьму. В нём была ненависть — чистая, беспримесная, такая, от которой хочется рвать и метать. Если бы взгляд мог убивать, Геката упала бы замертво. Но девочка только склонила голову набок, разглядывая её с ещё большим интересом. — Ну не злись, — ведьма примирительно подняла ладони, но в её голосе не было ни капли раскаяния. — Титуба никогда не разрешала мне проверять это заклинание, а ты вампир.  Дело в том, что ты вампир, — повторила Геката, словно объясняя что-то очевидное, и в её голосе впервые проскользнула не детская, пугающая нотка. — Немного ненавижу. Не тебя, — добавила она, встретив взгляд Люфер. — Всех вампиров. Девочка подошла к тихой, бледной Люфер, которая так и не смогла подняться с овчины, и протянула ей зеркало. Простое, в потёртой деревянной оправе, с мутноватым, старым стеклом. — Зеркало души, — сказала Геката, и в её голосе не было насмешки. Только любопытство. — Посмотри же на себя, упырь. Люфер не двинулась. Смотрела на девочку, как на змею, которая вот-вот ужалит. — Я не буду пресмыкаться перед жалкой ведьмой, — выплюнула девушка, и голос её, хриплый и злой, вдруг обрёл силу. — Упырь здесь один. Геката оказалась реально обиделась. Её светлые глаза, ещё секунду назад полные холодного любопытства, вдруг потемнели, губы сжались в тонкую нитку, а щёки залил неровный, пятнистый румянец. Она открыла рот, чтобы ответить — набрала воздуху, выпрямилась, и в её позе появилось что-то угрожающее, совсем не детское. Но тут вошла Титуба. Дверь скрипнула, и старуха переступила порог — неспешно, тяжело опираясь на клюку, но от её появления в хижине будто стало теснее. Геката тут же захлопнула рот и отступила в угол, вжимаясь в полку с травами. А Люфер почувствовала, как её губы заливает воском. Она попыталась сказать слово, хотя бы выдохнуть, но рот не открывался. Язык прилип к нёбу, губы слиплись, будто кто-то невидимый и безжалостный запечатал их наглухо. — Что здесь происходит? — спросила Титуба, оглядывая хижину. Взгляд её упал на Гекату, прижатую к полке. — Ничего, бабушка, — быстро сказала ведьма, но голос её дрогнул. — Просто Люфер плохо себя чувствует, — тихо продолжила она, подходя ближе Геката протянула руку и мягко погладила вампира по волосам — нежно, успокаивающе, как гладят испуганного зверька. Люфер замерла. А потом она почувствовала лёгкую боль. Девочка, незаметно, почти ласково, вырвала ещё один волос. Люфер дёрнулась, но она уже отступила, зажав добычу в кулаке. — Извини меня, правда, — прошептала Геката, и в её голосе действительно слышалось что-то похожее на сожаление. — Но я не могу упустить возможность поэкспериментировать. Она спрятала волос в карман и отошла к окну, делая вид, что разглядывает сумерки. — Спать, — сказала Титуба глухо. — Обе. Завтра рано вставать. Геката, не проронив ни слова, скользнула к своей лежанке, свернулась калачиком и уткнулась носом в колени. Люфер осталась лежать на овчине, чувствуя, как саднит кожа на голове, и думать о том, что Титуба знает. Всё знает. Но не вмешивается. Может, потому что верит, что Геката остановится сама. А может, потому что ей просто всё равно. В Эребе каждый сам за себя.  Люфер подождала полтора часа. Она выровняла дыхание, закрыла глаза, даже пару раз пошевелилась во сне, чтобы было правдоподобнее. Геката, кажется, не заметила подвоха — или ей было всё равно. Аккуратно, стараясь не скрипнуть половицей, Люфер слезла с кровати, а затем медленно, как тень, подошла к спящей ведьме. Геката спала на боку, поджав колени к груди, и в свете догорающего очага казалась совсем ребёнком — беззащитным, почти невинным. Рыжие волосы разметались по подушке, одна рука свесилась с лежанки, пальцы касались пола. Во сне она не улыбалась — и от этого её лицо выглядело чужим, почти пугающим. Люфер смотрела на неё и не понимала. В чём мотивация Гекаты делать это с ней?  Может, это всё — просто бред Эреба? Может, лес сводит с ума не только тех, кто входит в него, но и тех, кто живёт на его границе? Люфер перевела взгляд на Титубу. Старуха спала напротив, прижимая к груди пучок засушенных трав. Её лицо во сне было спокойным, почти безмятежным. Она не стала будить ни ту, ни другую.   Люф вышла из хижины и  побрела в сторону хижины Дария. Лес вокруг казался знакомым — те же корни, те же мхи, те же редкие просветы между кронами, где в серой мгле угадывалось небо. Она шла, считая шаги, сворачивая у тех же пней, обходя те же ямы, что запомнила ещё в прошлый раз. Дойдя до места, она застыла. Хижины не было. Ни бревенчатых стен, ни крыльца, ни ступней на стене. Ничего. Только поляна, поросшая высокой, почти по пояс, травой, да старый, полусгнивший пень в центре, на котором кто-то когда-то давно забыл глиняную кружку. Люфер обошла поляну по кругу. Потом ещё раз. Потом просто стояла, глядя на пустое место, и чувствовала, как внутри, под слоем усталости, поднимается что-то липкое, холодное. — Этого не может быть, — прошептала она. — Я же… я разговаривала с ним. Это всё были плоды фантазий. Заклинание Гекаты. Люфер опустилась на колени прямо в траву, обхватила себя руками и уставилась в одну точку. Неужели того мужчины и не существовало?  Люфер сидела на поляне, глядя на пустое место, где ещё вчера стояла хижина, и думала о том, что в Эребе нельзя верить ничему. Ни картам, ни ведьмам, ни собственным глазам. Даже себе — и то с трудом. Она поднялась, отряхнула колени. В груди пульсировала тупая, ноющая боль — не от раны, а от понимания. Она одна. Совсем одна.  Оставшуюся ночь Люфер тихо брела по деревне. Домики ведьм спали — окна тёмные, ставни закрыты, дым из труб не вился. Только иногда, где-то глубоко внутри, мелькал тусклый огонёк — свеча, оставленная на ночь. Она заглядывала в окна. Ей хотелось увидеть живых людей, которые живут нормальной, понятной жизнью. Потом Люфер вышла в поле. Легла прямо на траву, раскинув руки в стороны, и уставилась в небо. Звёзд не было — только серая, бесконечная мгла, в которой терялись мысли, чувства, время. Она лежала и набиралась сил. Она еле сдерживалась чтобы не свернуться калачиком посреди этого проклятого леса и не завыть от безнадёжности. — Ты сходишь с ума, Люфер, — прошептала она в небо. — Ты сходишь с ума. Тревожность росла с каждым часом в ойкосе ведьм. С каждой минутой, проведённой в этом лесу, где время текло иначе, где сны становились явью, а явь — сном. Перед ней стоял один вопрос. Сколько она здесь?