Верность.

Ветер завывал в ущельях, бросая в лицо колючую пыль, но мысли Элой были заняты не только поиском данных в руинах прошлого. В каждом новом поселении, среди суровых Тенакт или подозрительных Утару, находились те, кто смотрел на неё с особым, настойчивым интересом. За кострами звучали предложения разделить путь, а в глазах воинов читалось желание стать для неё кем-то большим, чем просто союзником. — Тебе не обязательно нести это бремя одной, — произнес Коталло, стоя на краю обрыва, когда небо окрасилось в багровые тона заката. Взгляд мужчины был прямым и в этом честном и неожиданном предложении таилась опасность, способная отвлечь от главной цели. Глухое, привычное сопротивление внутри Элой мгновенно переросло в неодолимую потребность выстроить защитную преграду. Но перед внутренним взором тут же возник образ Авада, стоящего на террасе своего дворца в лучах полуденного солнца. — В Меридиане меня ждет тот, кому я дала надежду вернуться, — ответила она, глядя вдаль, и эти слова послужили надежным щитом. Внутри жило странное облегчение от того, что этот ответ пресекал любые попытки сближения. Авад оставался там, далеко за горами, застывший в своей благородной печали и ожидании. Элой не пыталась анализировать, насколько глубока её привязанность к нему, но само наличие этой связи позволяло ей оставаться закрытой для всех остальных. Это была броня, созданная не из металла, а из вежливого отказа, обоснованного долгом перед другим человеком. На палубе летучего корабля, среди мерцающих огней и бесконечной ночной синевы, Морлунд увлеченно рассказывал о новых горизонтах, и в его восторженных интонациях слышалось не только восхищение техникой, но и нескрываемое преклонение перед той, кто открыла ему этот мир. Когда он на мгновение замолк, ожидая отклика, в воздухе повисло невысказанное предложение разделить этот восторг на двоих. В ответ на этот искренний порыв Элой судорожно сжала лямки снаряжения, и по телу разлился холодный, болезненный трепет, воздвигающий внутренний заслон от очередного чужого интереса. Образ Авада, облаченного в шелка и золото, опять возник в сознании как оправдание её холодности; она убеждала себя, что не имеет права давать волю симпатии к изобретателю, пока её ждет другой, символизирующий завершение всех трудов. — Мои мысли прикованы к Меридиану, — мягко пресекла она поток его слов, и Морлунд, хоть и поскучнел, отступил с уважением перед этой призрачной верностью. Встреча с Нилом на залитой кровью арене или среди пыльных каньонов всегда несла в себе иную угрозу — этот человек пугающе легко отбрасывал любые социальные условности. Он ухмылялся, заглядывая в самую глубину её отстраненности, и этот хищный оскал вызывал в душе Элой тошнотворное, липкое беспокойство. В собственных мыслях же она наделяла Авада ореолом искренней любви и безусловного принятия, превращая его в спасительный образ, который позволял ей смотреть мимо Нилом и не признаваться себе в том, что его дикая натура находит в ней пугающий, тревожный отклик. Сейка, чья решимость и отвага напоминали Элой её собственное отражение, была самым сложным испытанием для этой внутренней обороны. Во время совместных походов среди руин Лос-Анджелеса, когда их плечи соприкасались, а взгляды задерживались друг на друге дольше необходимого, потребность в защите становилась почти невыносимой. Чувство долга перед Элизабет и груз ответственности за судьбу планеты требовали полной самоотдачи, и в эти моменты надежда, данное Аваду, становилось спасательным кругом. Она твердила себе, что её будущее уже предопределено там, в Меридиане, и эта ментальная конструкция помогала не тонуть в близости, которую предлагала Сейка. Привязанность к далекому Аваду служила той самой стабильной точкой, которая позволяла Элой верить, что она не бежит от жизни, а просто верно следует к назначенной цели, оберегая себя от лишних потрясений. Спустя некоторое время, когда грохот битв в руинах Лос-Анджелеса затих и пути разошлись, прежнее странное влечение к Сейке окончательно истаяло, уступив место холодному рассудку и осознанию того, что кратковременный всплеск эмоций был лишь порождением пережитого вместе смертельного риска. Ожгажды сидя на холодном металлическом полу базы, Бета задумчиво перебирала восстановленные текстовые файлы, среди которых затесались старые любовные романы ушедшей эпохи, полные возвышенных слов и запутанных признаний. В какой-то момент девушка подняла глаза, в которых светилось непривычное любопытство, и посмотрела на Элой, занятую чисткой охотничьего лука. — В этих архивах люди постоянно ищут кого-то, ради кого стоит остановиться, — негромко произнесла девушка, кутаясь в свою просторную куртку. — В моей жизни в «Зените» не было места для привязанностей, но ты... ты встречаешь так много людей. Есть ли среди них кто-то, кто заставляет тебя чувствовать не только ответственность за планету? У тебя вообще кто-то есть или... ты любишь кого-то? Движения Элой на мгновение замерли, и в горле возник комок, мешающий сразу ответить на этот прямой и наивный вопрос. Ей не хотелось впускать кого-то, даже собственную сестру, в тот запутанный лабиринт сомнений и барьеров, который она выстроила внутри себя для защиты от внешнего мира. Желание Сейки быть ближе, восторги Морлунда и даже пугающая проницательность Нила — всё это требовало эмоциональных затрат, на которые у неё не было права или времени. — Моя жизнь принадлежит этой миссии, Бета, и долгу перед Элизабет, — ответила Элой, возвращаясь к работе с оружием, стараясь придать голосу твёрдость. — Но если тебе так важно знать... в Меридиане есть Король-Солнце, Авад. Он ждёт меня. Произнесение этого имени принесло привычный прилив спокойствия, подобный финальному штриху в затянувшемся споре. Использование образа Авада как прикрытия в очередной раз работало безотказно даже здесь, в разговоре с той, кто делила с ней одну ДНК. Элой вновь убедила себя, что эта стабильная привязанность в Меридиане избавляет её от необходимости искать что-то иное в хаосе настоящего, позволяя полностью сосредоточиться на спасении будущего. Бета лишь медленно кивнула, принимая этот ответ, а по телу Элой прошла волна уверенности от того, как ее внутренняя броня укрепляется, становясь еще надежнее под защитой этой далекой и удобной надежды. Ночью, когда пламя костра танцевало на стенах скал, возникали вопросы о том, что случится в день, когда последняя угроза будет устранена. Пустота будущего пугала своей неопределенностью, ведь жизнь вне борьбы казалась чем-то невозможным и чужим. Образ Короля-Солнца в такие минуты становился единственным ориентиром, позволяющим верить, что у этого пути есть финал. Он олицетворял покой, который наступит после выполнения миссии, и это помогало Элой оправдывать собственное одиночество. Она внушала себе, что бережет сердце для того единственного момента, когда мир окажется в безопасности, и это убеждение дарило право не отвлекаться на тех, кто находился рядом здесь и сейчас. — Твои мысли часто улетают в Меридиан, — заметила Эренд, подсаживаясь ближе и протягивая флягу. — Там действительно осталось что-то настолько ценное? Пальцы Элой непроизвольно коснулись визора, словно проверяя связь с реальностью. — Там есть место, где меня ждут, когда всё закончится, — произнесла она, и каждое слово наполнилось той самой уверенностью, в которой нуждалась она сама. Где-то на самой периферии сознания таилось сомнение в собственной искренности, но эта мысль просто существовала, пока Элой даже не пыталась представить, останется ли от её самой хоть что-то после того, как последняя битва за мир будет окончена. Приятные воспоминания о мягком голосе Авада и его тактичности помогали не замечать тяжести настоящего момента. Пока существовала эта надежда, данная королю в Меридиане, Элой могла считать себя верной не только своей миссии, но и призрачному будущему, которое когда-нибудь обретет плоть и кровь. И Авад для неё стал не столько любимый мужчина, сколько символом того, что это «после» вообще существует, заставляя двигаться дальше, используя образ далекого города как якорь в бушующем океане бесконечной ответственности. Внезапный резкий звуковой сигнал разрезал неподвижный воздух базы, заставив Элой вздрогнуть и мгновенно коснуться визора. Перед глазами вспыхнули каскады данных, сплетающиеся в дрожащую голубоватую проекцию, и прямо посреди комнаты возник знакомый силуэт, сотканный из мерцающего света. Знакомое лицо Авада, обрамленное деталями его парадного облачения, выглядело неестественно ярко в полумраке технического отсека, а его взгляд, полный робкого восторга, заставил сердце на мгновение пропустить удар. — Элой, неужели это действительно работает? — раздался его голос, звучащий теперь прямо в голове, лишенный привычного эха дворцовых залов. — Эренд сказал, что это устройство позволит мне увидеть тебя, где бы ты ни была, хотя разобраться в управлении было непросто. Что это за странные ритмы звучали из него раньше? Он называл это музыкой, но звуки были слишком дикими для уха, привыкшего к лютням Меридиана. Гнев на Эренда за его чрезмерную инициативность вспыхнул мгновенно, заставив зубы плотно сжаться, но это раздражение быстро сменилось растерянностью перед лицом возникшей реальности. Далекий идеал, служивший щитом от навязчивого внимания мира, внезапно материализовался в личном пространстве, разрушая удобную дистанцию. Авад подался вперед, и его призрачная рука прошла сквозь край рабочего стола, пока он засыпал её вопросами о самочувствии, о суровых землях Запада и о том, не слишком ли сильно истощили её бесконечные скитания. — Расскажи, ты хотя бы иногда спишь без страха? — продолжала голограмма, и в этом вопросе сквозила такая неприкрытая, живая забота, что выстроенная внутри стена дала едва заметную трещину. Вместо того чтобы привычно потянуться к кнопке отключения, Элой медленно опустила руку, позволяя себе смотреть прямо на это цифровое видение. Мысль о том, что её придуманная верность теперь столкнулась с настоящим человеком, приносила с собой странное, тревожное волнение, заставляя дышать чаще. Проверка этого якоря на прочность требовала времени и присутствия, и нежелание прерывать сеанс связи стало первым шагом к тому, чтобы узнать, способна ли она на что-то большее, чем просто использование его имени в качестве оправдания своего одиночества. — Останься на связи еще немного, — произнесла она, устраиваясь поудобнее и наблюдая, как свет от проекции ложится на её ладони. Теперь, когда образ перестал быть просто воспоминанием, необходимость в притворстве перед самой собой требовала иных усилий, и Элой позволила этому диалогу продолжаться, погружаясь в исследование собственных запутанных эмоций. ... Мерцание голограммы стало прерывистым, когда Авад, сложив руки на груди, заговорил тоном, в котором сквозила непривычная, сухая горечь. Взгляд короля, обычно исполненный мягкой любовью, теперь казался острым и проницательным, лишая Элой возможности спрятаться за привычными короткими фразами или уйти от темы. — Знаешь, Эренд и Коталло при общении через это устройство упоминают тебя с такой осторожностью, словно боятся задеть невидимую нить, связывающую нас, — произнес он, и в этом привычном спокойствие проступила глубокая, режущая горечь и холодность. — Они верят в ту красивую историю, которую ты им преподнесла. Рассказы о твоей преданности Меридиану и мне стали для них истиной, но я вижу, как удобно тебе было использовать мое имя в качестве засова на дверях, которые ты не желаешь открывать. Ты превратила мои чувства в инструмент, в удобную преграду, защищающую тебя от необходимости отвечать другим на их симпатию. Внутреннее оцепенение сковало Элой после этого признания, и она замерла, сжимая края стола с такой силой, что дерево болезненно врезалось в кожу. Вина за содеянное хлынула горячей волной, ведь в её намерения никогда не входило причинять боль человеку, чей образ согревал её в самые мрачные часы пути. Отрицать очевидное под этим прямым взором было невозможно, и внутри всё болезненно сжалось от беспомощности и едкого, лишающего опоры замешательства. — Мне не нужна эта выдуманная верность, Элой, если она служит лишь щитом для твоих целей, — Авад замер, пронзая её тяжёлым, ледяным взглядом, а затем медленно отвёл взор в сторону, скрывая за этой отстранённостью острую, жгучую обиду. — Искренность, даже если она сокрушит мои надежды, будет для меня ценным даром. Если ты не испытываешь ко мне ничего, кроме уважения, скажи об этом прямо, не прячась за обязательствами, которых я на тебя не накладывал. Попытка произнести слова отказа застряла в горле, наткнувшись на отчаянное нежелание терять ту единственную стабильную точку в будущем, за которую она держалась всё это время. Мысль о том, что после завершения миссии её может не ждать этот теплый свет Меридиана, вызывала почти физическую холодную дрожь, и Элой лишь судорожно вздохнула, не находя в себе сил разрушить созданную иллюзию. Желание сохранить Авада как символ своего «потом» перевешивало потребность в честности, превращая её молчание в болезненное признание собственной слабости. — Прости меня за этот разговор, — Авад печально улыбнулся, и его фигура начала медленно бледнеть, теряя четкость контуров. — Нам обоим нужно время, чтобы обдумать всё, что сегодня прозвучало, и понять, что в этом по-настоящему реально. Сигнал оборвался, оставив после себя лишь пустое пространство и затихающий гул аппаратуры. В наступившем покое базы Элой долго смотрела на то место, где только что стоял король, ощущая, как тяжесть неопределенности давит на плечи, пока образ будущего, прежде такой ясный, терялся в тумане сомнений.