Тиран. (AU)

Глашатаи на залитых солнцем площадях Меридиана выкрикивали указы Короля-Солнца, и поначалу город отвечал на них воодушевлением, звоном молотов в кузнях и блеском начищенной меди на доспехах добровольцев. Первые месяцы подготовки к встрече с Немезидой казались временем единения, когда страх перед небесной угрозой претворялся в деятельную суету. Авад, стоя на балконе своего дворца, чувствовал кожей теплое дыхание ветра, несущего ароматы специй и разогретого камня. Казалось, что дипломатия и вера в общее благо способны сдержать любой шторм, и король улыбался Элой, когда она заходила в его покои, мимолетно касаясь его ладони своей и делясь новостями о продвижении союзных войск. Именно в эти тревожные недели между ними вспыхнула взаимность, и дыхание Авада становилось свободным, а в груди разливалась почти забытая легкость, стоило Элой ответить на его давние знаки внимания, превращая их короткие встречи в начало полноценного романа. Вечерами, когда багровое солнце скрывалось за шпилями цитадели, он, светясь от короткого, но глубокого счастья, находил редкие минуты, чтобы увести её от бесконечного шума военных советов в укромный уголок дворцового сада, где воздух пах ночной примулой. Он бережно набрасывал на её плечи свою накидку, защищая от резкого ветра, и подносил чашу с горячим настоем трав, следя, чтобы она съела хотя бы немного свежего хлеба и хорошо выспалась. Склонив голову к её плечу, Авад глухим, прерывистым голосом доверял ей свою самую темную тревогу, признаваясь, что каждый росчерк пера под указом о наборе новых солдат выжигает в его сердце пустоту, делая его пугающе похожим на отца. Элой в ответ сжимала его ладонь сильнее, и шепотом делилась своим сокровенным страхом — оказаться лишь бледной тенью Элизабет Собек и не сдюжить под весом ожиданий целого мира. В этом разделенном на двоих отчаянии, среди лязга доспехов и предчувствия финала, их близость становилась единственным местом, где они могли оставаться просто людьми, а не символами надежды. Однако с наступлением сезона дождей вести с границ становились мрачными, и на рыночных площадях вместо привычного гула торговли всё чаще слышался тревожный ропот людей, чье непонимание и глухое раздражение выплескивались в резких вопросах о смысле бесконечных жертв. Горожане собирались у фонтанов, обмениваясь короткими, злыми фразами о пропавших в походах близких, и в их косых взглядах в сторону дворца читалась нарастающая враждебность, постепенно вытесняющая прежнюю веру в мудрость Короля-Солнца. Потери на фронтах становились огромными, и нехватка людей в гарнизонах заставляла Авада проводить долгие часы над картами, прижимая ладони к вискам так сильно, что на коже оставались красные вмятины от пальцев. Несмотря на изнурение, он раз за разом выходил к толпе на площади, стараясь сохранять мягкость в голосе и терпеливо разъяснять горожанам неизбежность мобилизации ради общего спасения. Его губы пересыхали от долгих речей, а в глазах, устремленных на недовольных жителей, было отчаянное желание избежать кровопролития внутри стен Меридиана и сохранить хрупкий мир, который он выстраивал годами. Но вчерашние добровольцы закончились, и под невыносимым гнетом затяжной войны Авад, мучительно осознавая отсутствие иных путей для спасения мира, подписал указы, после чего в коридорах дворца всё чаще раздавался тяжелый топот кованых сапог стражи, отправляющейся в жилые кварталы для уже принудительного набора новых солдат. Лихорадочно перелистывая трехмерные проекции, которые Элой раз за разом присылала на его фокус, Авад часами всматривался в ужасающие свидетельства продвижения Немезиды: выжженные дотла поселения, смятые, словно сухая трава, оборонительные линии и разверстые зевы древних машин. Эти страшные кадры крутились в его голове бесконечной петлей, оседая ледяным ужасом в груди и обнажая пугающую неизбежность гибели всего человечества, если оборона даст хоть малейшую трещину. Наперекор этому удушающему знанию, мужчина заставлял свои плечи оставаться прямыми, а взгляд — твердым, насмерть вцепившись в осознание своего долга быть несгибаемой опорой для Меридиана, ведь никакого другого выбора Солнце ему не оставило. Но древние молитвы и ритуалы восхождения светила теперь казались лишь пустой, бесполезной фальшью, бессильной перед лицом летящего из космоса кошмара, и Авад с растущей горечью признавал, что Солнце не придет на помощь его гибнущему народу. Необходимость открыто заявить об этом подданным и ответить на их полные отчаяния вопросы сулила неминуемый взрыв, готовый сжечь Меридиан изнутри волной кровавых бунтов и яростного недовольства. Верховные жрецы, чья власть веками зиждилась на божественном статусе дневного светила, явно будут разъярены таким кощунством, и этот неминуемый кризис веры грозил окончательно разрушить сами устои государства еще до того, как Немезида достигнет шпилей Меридиана. Впервые в жизни, перебирая в уме сухие строчки будущих обращений, король не находил нужных слов и верных решений, способных удержать его народ от падения в бездну безумия и страха. В один вечеров в тронном зале пахло остывающим воском и металлом, а Эренд, чье лицо за время войны обросло неопрятной щетиной, с грохотом опустил кулак на резную поверхность стола. — Ты забираешь у матерей последних сыновей, Авад, — прохрипел капитан, сузив покрасневшие от гнева глаза и до боли сжав кулаки. — Люди на улицах уже не кланяются, они прячут глаза и сжимают челюсти, когда видят твое знамя. — У меня есть выбор, который я упустил из виду? — Авад произнес эти слова сухо, без тени привычного тепла, и лишь его взгляд замер на пламени свечи, отражавшемся в золотом обруче на столе. — Выбор есть всегда, но ты выбираешь путь, который залил кровью мостовые как при твоем отце! — Эренд развернулся и вышел, тяжело дыша, оставляя после себя запах перегара и пыли сражений. Наблюдая за этой сценой из тени колонн, Элой замерла, когда внутри всё сжалось от подступившей тревоги, а её собственные пальцы непроизвольно коснулись визора, фиксирующего учащенное сердцебиение короля. Она видела, как Авад медленно опустился в кресло, и его плечи, всегда прямые, теперь казались неестественно напряженными, словно он нес на них весь вес небесного свода. Черты его лица, прежде напоминавшие полуденное солнце своей открытостью и теплом, теперь застыли, словно высеченный из холодного камня монумент с глубокими тенями, залегшими в уголках рта. Наблюдая за этим превращением, Элой прижимала ладонь к груди, где пульсировала острая, режущая боль, ведь она полюбила Авада именно за его непоколебимую доброту и дар сострадания, которые выделяли его среди всех правителей. Мысль о том, что беспощадные обстоятельства и тяжесть короны слой за слоем выжигают в нем эту человечность, заставляла её пальцы дрожать, когда она видела, как свет в его глазах окончательно сменяется мрачной решимостью. — Мой отец, значит, — с его губ сорвался короткий, лишенный тепла смешок, больше похожий на хруст сухого веток, а взгляд Авада замер на собственных руках, неподвижно лежащих на полированном дереве стола. В углах его рта на мгновение проступила горькая, холодная усмешка. Дни сливались в бесконечный поток плохих новостей, и когда король выходил к народу, пытаясь говорить о необходимости жертв ради спасения мира, в ответ ему летели не приветственные возгласы, а проклятия и камни. Один из таких камней задел его щеку, и тонкая струйка крови потекла по подбородку, пачкая шелковый воротник, но он даже не поморщился, лишь его глаза сузились, становясь похожими на два осколка льда. В этот момент в нем проступило нечто пугающее — абсолютная готовность идти до конца, игнорируя боль и сострадание, которые раньше были его опорой. Рвущаяся в самую гущу сражений, Элой постоянно искала встречи с ним, надеясь разделить это бремя или отговорить от самых радикальных мер, но каждый раз натыкалась на вежливое, но ледяное отчуждение. — Тебе не стоит подвергать себя такому риску, Элой, — произнес Авад, не оборачиваясь к ней, когда она вошла в его кабинет после очередной стычки с машинами. — Меридиан — цель Немезиды, и я обеспечу оборону любой ценой, даже если ценой будет моя душа. ​— Ты говоришь как человек, который предал всё, во что когда-то верил, и ради чего мы стояли плечом к плечу! — Элой шагнула вперед, срываясь на возмущенный выдох, и резко перехватила его ладонь, которую её возлюбленный тут же крепко сжал в ответ, устремив на нее потемневший взгляд. — Думаешь, я этого хочу?! — Авад вдруг рванул её руку на себя, заставляя сделать шаг вплотную, и в его глазах блеснула холодная, лихорадочная вспышка, а пальцы стиснули её ладонь до хруста. — Думаешь, мне нравится смотреть, как матери проклинают меня на площадях, пока я вырываю их сыновей из домов? Да у меня на весах лежит гибель всего человечества, Элой, и если ради вашей жизни мне нужно стать палачом и сгнить заживо изнутри — я стану им! — Перестань, это не твоя ноша, слышишь? — охотница судорожно выдохнула, и по её щекам, размывая дорожки дорожной пыли, покатились горячие слезы, пока она упрямо смотрела прямо в его лицо. — Спасение этого мира — моя чертова работа, Авад! Это на меня оглядывается Собек, это я должна выжечь Немезиду, а не ты — своими безумными приказами и чужими жизнями! Отдай мне эту войну, это мой долг, и я сама всё закончу, а ты просто останься... человеком! — Меридиан — мой город, Элой, и эти люди — мой народ, за который я отвечаю перед Солнцем, — прошептал тихо мужчина, притягивая её к себе, бережно, но крепко прижимая к своей груди и утыкаясь лицом в её растрепанные, пахнущие костром волосы. — И ты — моя, я больше не позволю тебе нести весь этот кошмар в одиночку на своих плечах, пока я буду трусливо прятаться за твоей спиной в безопасности. Каждый принудительный указ и каждый крик на площади Меридиана отзывались в её груди тяжелой, ноющей болью, мешая принять ту жестокую холодность, в которую медленно погружался Авад. При всем этом руки, крепко сжимающие её талию, оставались единственным местовым, где можно было укрыть лицо от кошмаров прошлого и грядущей катастрофы. Потребность в его тепле, в его человеческом присутствии была настолько сильной, что Элой лишь плотнее прижалась к его груди, улавливая сквозь шелк быстрый, рваный стук сердца. Внутри Авада в это время бушевал шторм, который он тщательно скрывал за безупречной осанкой и короткими, четкими приказами. Годами свитки и хроники правления Джирана изучались им с единственной целью — досконально понять природу тирании и никогда, ни при каких обстоятельствах не повторить ошибок отца. Теперь же, когда Немезида дышала в самую грудь Меридиана, эти проклятые методы подавления неповиновения и жесткого контроля внезапно обнажили свою пугающую, спасительную эффективность, заставляя кровь стучать в висках от осознания, что чудовищное наследие Джирана стало единственным щитом для выживания человечества. Дрожь пробирала Авада до самых костей, когда он, ломая собственную природу, шаг за шагом прибегал к радикальным мерам ради спасения мира от полного уничтожения. Эта темная наследственность, годами запертая под замком добродетели, теперь рвалась наружу, предлагая простые и жестокие решения для безнадежной войны. За окнами дворца небо над Меридианом окрашивалось в тревожные багровые тона, предвещая скорое появление врага, а во дворе слышались крики женщин, чьих мужей уводили в ополчение. Король-Солнца стоял у окна, сжимая край подоконника так, что дерево жалобно скрипело под его пальцами. Осознание необратимости выбранного пути отзывалось в его груди глухой, непреходящей болью, ведь каждая новая жертва ложилась тяжким грузом на его израненное состраданием сердце. Он продолжал мучительно сопереживать каждому пострадавшему, но неизбежность катастрофы заставляла его вновь и вновь отправлять людей на смерть, и эта страшная, вынужденная решимость превращала его в того, кого он клялся никогда не впускать в свое зеркало. — Я делаю это ради спасения, я не Джиран, — едва слышным, судорожным шепотом убеждал он самого себя в пустом кабинете, с отвращением вглядываясь в каждый подписанный им смертный приговор. Однако следом в сознание прокралась леденящая мысль о том, что безумный отец в самом начале своего кровавого пути мог точно так же оправдывать свои бесчинства высшим благом. И чем же тогда его собственная, пропитанная благими намерениями жестокость была лучше того безумия, что творил Джиран под покровительством Солнца? С каждым новым отчетом о продвижении Немезиды его движения становились всё более скупыми и точными, а приказы — беспощадными. Напряжение в воздухе казалось почти осязаемым, оно оседало пеплом на губах и кололо кожу, пока Меридиан, некогда город света, погружался в сумерки военного положения, где страх перед внешним врагом смешивался с ужасом перед собственным правителем.