Глава 1. Как случайно попасть в другой мир?

Между мирами путешествовать опасно. Это вам не перейти улицу на красный свет и не сунуть пальцы в розетку в надежде, что пробки вышибет. Переход сквозь реальности — штука тонкая, капризная и не терпит фамильярности. Она требует трезвого расчета, холодной головы и абсолютной уверенности в каждом жесте. В идеале — многолетней подготовки, ритуалов, выверенных веками формул и хотя бы базового понимания, куда именно ты собрался сунуть свой нос. В состоянии алкогольного опьянения путешествия между мирами противопоказаны категорически. Под воздействием психоактивных веществ — тем более. Если же вы умудрились совместить и то и другое, добавив сверху подростковую самонадеянность и полное отсутствие инстинкта самосохранения, — лучше сразу попрощайтесь с понятиями «план», «логика» и «предсказуемый результат». Они к вам больше не вернутся. Никогда не делайте так, как сделали этим вечером близняшки Ришар. Сегодня, в последний день июня, сёстры твердо решили: они проведут все оставшееся лето в Шотландии. Тот коттедж, что они сняли, был безумно дешевым, что никак не сочеталось с тем, что открывалось глазам. Снаружи он выглядел как декорация к старой готической сказке — двухэтажный, сложенный из темного, почти черного камня, местами покрытый густой, сочной лозой, которая лезла по стенам так уверенно, словно пыталась вернуть здание природе. Кое-где плющ уже добрался до слуховых окон на втором этаже и теперь заглядывал внутрь, как любопытный сосед. Вокруг — ни одного другого дома. Только чистый берег в паре сотен метров, где вода билась о камни с размеренным, почти медитативным шумом, высокие горы, чьи вершины еще хранили остатки снега даже в июне, и бескрайние леса, темные, плотные, какие-то первобытные. Словно цивилизация добралась сюда случайно, построила этот дом, испугалась собственной дерзости и отступила обратно в города, оставив каменную коробку наедине с ветром и тишиной. Внутри оказалось даже лучше, чем на фотографиях газетного объявления. Старая мебель из темного дерева, скрипучие половицы, камин в гостиной — настоящий, с чугунной решеткой и запахом вековой сажи. В воздухе пахло морем, сушеными травами и чем-то еще, неуловимым, сладковатым — возможно, старыми обоями, возможно, теми самыми травами, что висели пучками под потолком. Хозяева явно не заморачивались с современным ремонтом, и это было прекрасно. Никакого пластика, никаких белых стен, никакой этой стерильной пустоты, от которой у Лолы начинала ныть челюсть. Гата, войдя в гостиную, разулась прямо у порога и сделала круг на носках по скрипучему полу, раскинув руки в стороны. Темные волосы — длинные, ниже лопаток — разлетелись черным веером. Она всегда была живее, громче, заметнее. В первом классе, когда их посадили за одну парту, она умудрялась одновременно решать примеры, рисовать на полях тетради драконов и шепотом рассказывать Лоле анекдот, причем так, что учительница слышала даже на последнем ряду. Она была выше на два сантиметра — всегда, с самого детства, будто сама природа решила подчеркнуть, кто из них тянется к свету, а кто предпочитает наблюдать из тени. Два сантиметра разницы, а кажется — пропасть. — Я здесь останусь навсегда, — объявила Гата, падая в продавленное кресло у камина. — Похороните меня в этом кресле. Несите вино. Лола не ответила. Она стояла у окна, заложив руки за спину, и рассматривала горы. Светлые, пепельные волосы — та самая мечта с шестнадцати лет, которую она наконец-то реализовала, когда они с Гатой синхронно пошли в салон и сказали мастеру: «Сделайте нас разными, достало быть копиями» — падали на плечи ровной, тяжелой массой. Лола всегда была тише. Не застенчивее — нет, это разные вещи. Просто она не видела смысла в лишних движениях, лишних словах, лишних людях. В первом классе, когда Гата занималась дурачествами, Лола молча вырезала из бумаги фигурки, а потом подложила их в портфель учительнице, чтобы та на родительском собрании достала тетради и обронила целую пачку бумажных сердечек с надписью «Вы нам нравитесь, но оценки все равно несправедливые». Учительница тогда покраснела, как помидор. Родители так и не узнали, чьих рук это дело. Лола была не самым добрым человеком. И уж точно не самым честным. Она могла подставить весь класс, лишь бы не свалили на нее. Сделать плакат с крупной надписью «Сдохни» и внизу аккуратно вывести имя преподавателя, который вечно занижал ей оценки без причины. Потом, когда весь коридор смеялся, а завуч устраивал разнос, Лола сидела с лицом пай-девочки и смотрела на происходящее так, будто впервые видит этих ужасных хулиганов. Никто никогда не доказывал. Она умела быть незаметной, когда это требовалось. Умела исчезать, сливаться со стенами, превращаться в предмет интерьера. Гата, наоборот, притягивала взгляды даже тогда, когда не пыталась. Просто потому, что была Гатой. В колледже ничего не изменилось. Гата все так же была выше на два сантиметра — Лола проверяла каждый год, каждый сентябрь, прижимаясь спиной к косяку и делая карандашом отметку. Два сантиметра. Всегда два. Как насмешка. Лола все так же недолюбливала окружение — не конкретных людей, а сам факт их наличия, их шумное дыхание, их бесконечные «как дела» и фальшивые улыбки. Но кое-что в них изменилось. На первом курсе они решили: хватит быть отражениями. Родители с самого детства любили одевать их одинаково — одинаковые платья, одинаковые банты, одинаковые рюкзаки. Любили одинаково — не разбираясь, кому что нужно, выдавая одну и ту же порцию внимания, словно они не два человека, а один, просто разделенный надвое. Даже деньги давали одинаково — конверты с одной и той же суммой, даже купюры одного достоинства. Будто боялись, что если одна получит на фунт больше, то немедленно начнется война за мировое господство. — Нам нужно быть разными, — сказала тогда Гата, сидя на подоконнике в общаге и болтая ногами. — Визуально. А то мы как клоны. Я хочу темный. Черный, шоколадный, что-то глубокое. Лола подумала секунду. Потом сказала: — А я тогда пепельный. Всегда хотела. Они не спрашивали разрешения у родителей. Просто пришли в салон, отсидели по три часа каждая, а потом позвонили и сказали уже постфактум. Мать тогда долго молчала в трубку. Отец сказал только: «Вы хоть не тату набили». С тех пор их перестали путать. Иногда Гате казалось, что это и было главной целью. А Лоле казалось, что это была единственная правильная мысль Гаты за всю ее жизнь. Теперь им семнадцать. Наступили летние каникулы. Они накопили на два месяца жизни в домике у моря. Снимали вскладчину — Гата с подработки в кофейне, Лола с вечерних смен в круглосуточной пекарне у вокзала, где она мыла противни и раскладывала круассаны, потому что платили больше за ночные часы, а спать она все равно толком не умела. Получилась приличная сумма. Хватило на аренду, на дорогу, на еду и даже на то, чтобы закупиться алкоголем на первой же остановке по пути. О чем еще можно мечтать в семнадцать лет, когда нет школы, нет родителей, нет расписания, а впереди — целое лето, море, горы и никаких обязательств? О том, что через три часа они окажутся в 1996 году в замке, полном магии и подростков с палочками, они, разумеется, не мечтали. Никто о таком не мечтает. Потому что нормальные люди даже представить себе не могут, что старый камин, щепотка пыли из мешочка и идиотская фраза из фильма способны разорвать ткань реальности. Но близняшки Ришар никогда не были нормальными. В том и проблема. Лола вытащила из кармана джинсов мобильник — толстую «раскладушку» с поцарапанным экраном, которую она умудрилась не убить за полтора года, что было сравнимо с чудом. Нажала на кнопку. Ничего. Еще раз. Темнота. — Разрядился, — констатировала она с такой интонацией, будто объявляла о смерти дальнего родственника — вроде и жаль, но не сильно. Гата, которая как раз пыталась открыть бутылку зубами (безуспешно, потому что пробка оказалась пластиковой и скользкой), подняла бровь. — А зачем он тебе? У тебя все равно друзей нет. Сказала это не со зла. Скорее с практической уверенностью человека, который знает сестру лучше, чем та знает себя. У Лолы действительно не было друзей. Не потому, что она не умела их заводить — умела, если надо. Просто не видела смысла. Друзья — это обязательства, звонки, фальшивые «как ты?», когда тебе насрать, и такое же фальшивое «нормально», когда у тебя внутри все кипит. Лола предпочитала тишину. Или, на худой конец, Гату. Реакция Лолы оказалась именно такой, какую сестра ожидала — и, честно говоря, хотела увидеть. Лола не вспылила. Не повысила голос. Она просто посмотрела на Гату с той степенью холодного презрения, которая у обычных людей требует лет тренировок, а у Лолы получалась сама собой, как дыхание. Взгляд серо-голубых глаз стал вдруг такой температуры, что мог бы охлаждать реакторы. Гата мысленно поставила себе галочку: «злая реакция засчитана, тема болезненная, больше не подкалывать в ближайшие полчаса». — Ой, да ладно тебе, — отмахнулась Гата, пряча улыбку. Она обвела взглядом гостиную, задержалась на старом торшере в углу — тот был явно подключен к чему-то, но провод терялся где-то за тяжелой портьерой. Потом посмотрела на стены. Потом на плинтусы. Потом на потолок, где висела одинокая лампа под абажуром с кистями. — Слушай… А мы по пути сюда вообще хоть одну розетку видели? Лола на секунду задумалась. Потом тоже огляделась. На каминной полке стоял старый будильник с круглым циферблатом — механический, судя по тому, как тикал. В углу — проигрыватель для пластинок, с большой трубкой-динамиком и ручкой для завода. Светильник на потолке, который сейчас не горел, но выглядел так, будто его подключали к чему-то последний раз при королеве Виктории. — Нет, — сказала Лола медленно. — Не видели. Гата щелкнула пальцами, опрокинула бутылку обратно на стол и упала в кресло с видом Шерлока Холмса, только что раскрывшего дело века. — Вот почему цена такая низкая. — Она ткнула пальцем в потолок, в стены, в пол. — Здесь нет розеток. Совсем. Ни одной. Понимаешь? Этот дом для отшельников. Для людей, которые хотят умереть в тишине, без интернета, без телефонов, без всего. Сдается с пометкой «не беспокоить два месяца». Мы только что подписались на добровольное затворничество. Лола не ответила. Вместо этого она устало — нет, не так: выдохнувшись, всем телом показав, что сил спорить или возмущаться у нее больше нет, — опустилась на диван. Продавленные подушки приняли ее с хриплым вздохом, будто диван тоже устал от всего этого дня. Она запустила руку в сумку и вытащила первую попавшуюся бутылку. Даже не посмотрела, что за алкоголь. Просто поставила на стол перед собой. — Скажи мне одну вещь, — Лола подняла глаза на сестру. Голос звучал ровно, но с той ноткой усталого сарказма, которая появлялась у нее всегда, когда Гата делала что-то, что нельзя было отменить или переиграть. — Для чего ты притащила столько алкоголя? Серьезно. Мы вдвоем. На два месяца. У тебя ящик, наверное, на полдюжины человек. Гата сделала вид, что глубоко оскорблена. — А что такого? Я рассчитывала, что у нас будут соседи. Лола даже бровью не повела. — Какие соседи, Гата? Никто из твоих друзей не согласился потратить два месяца лета на тупое просиживание штанов у моря. Даже Стейси, которая готова сидеть где угодно, лишь бы не шевелиться. Даже она сказала «нет». Я напоминаю: Стейси однажды просидела три дня на матрасе в пустой комнате без еды, потому что у нее не доходили ноги до кухни. И даже она отказалась. Гата мечтательно закатила глаза и откинулась на спинку кресла, глядя в потолок, где тени от лоз рисовали причудливые узоры. — В журналах писали. По статистике, самые красивые парни рождаются в Шотландии. Я думала, у нас будет парочка таких соседей. Ты же знаешь, мне для вдохновения нужны красивые лица. Не могу я жить без эстетики. Лола посмотрела на нее с той степенью сочувствия, которую обычно оказывают людям, только что обнаружившим, что их выигрышный лотерейный билет — прошлогодний. — Ну вот. Теперь мы убедились, что их здесь нет. — Она обвела рукой окно, за которым виднелся пустынный берег и бесконечные горы. — Ни одного дома вокруг. Мало того, ближайший магазин в трех милях от нас. Три мили, Гата. Пешком. По горной дороге. Без фонарей. Если только ты не планируешь питаться алкоголем и сухим печеньем все лето. Гата улыбнулась. Улыбка у нее была такая — широкая, немного безумная, с огоньком в глазах, который всегда появлялся перед тем, как она делала что-то, что нормальные люди делать не стали бы. — Для веселья нам не понадобятся парни. Она сунула руку в задний карман брюк — узких, с парочкой стразов на ширинке, — и извлекла оттуда маленький пакетик. Прозрачный, застегнутый на замок. Внутри что-то зеленовато-коричневое, рассыпчатое, пахнущее даже сквозь пластик — сладко, травянисто, с нотками чего-то пряного. Лола уставилась на пакетик. Потом на Гату. Потом снова на пакетик. — Серьезно? Гата поднесла пакетик к губам и поцеловала его, как долгожданного любовника. — Абсолютно. Улыбка ее стала еще шире. Глаза блестели. В них читалось то самое выражение, которое Лола ненавидела и обожала одновременно: уверенность человека, который только что решил, что скучно не будет, даже если весь мир сговорится против. Спустя два часа солнце уже близилось к горизонту, окрашивая небо в цвета персика и старой меди. В гостиной стало темнее, но свет включать не хотелось — вечерние сумерки казались уместнее, правильнее, интимнее. В воздухе плавал густой, сладковатый дым, смешиваясь с запахом старого дерева, морской соли и каких-то трав, которые кто-то когда-то давно развесил под потолком сушиться и забыл. Их головы наконец-то расслабились. Сознание, которое обычно держало их в узде — заставляло думать о завтрашнем дне, о деньгах, о том, что скажет мама, — отключилось, как ненужный прибор. Осталось только здесь и сейчас. Гостиная. Дым. Тепло. И полное, абсолютное, блаженное «плевать». Лола сидела на диване, поджав под себя ноги, и смотрела в одну точку на противоположной стене с выражением человека, который только что разгадал тайну вселенной, но забыл, в чем она заключалась. Ее волосы растрепались, выбились из некогда аккуратного хвоста и теперь падали на лицо неровными прядями. Гата, напротив, была в движении — даже под кайфом она не умела сидеть смирно. Она ходила по гостиной босиком, касаясь пальцами ног прохладных половиц, трогала старые книги на полках, проводила ладонью по плюшу дивана. Ее темные волосы распустились окончательно и теперь напоминали черный водопад, спадающий почти до пояса. — Ску-у-учно, — протянула Лола, нарушая тишину, которая до этого казалась вполне комфортной. Голос ее звучал лениво, растянуто, как жвачка на жаре. — Мы тут уже два часа. Я уже успела рассмотреть каждую трещину на потолке. Знаешь, их девятнадцать. Я пересчитала. Гата остановилась посреди комнаты и развернулась к сестре. Глаза у нее блестели, зрачки были расширены настолько, что радужка почти исчезла, превратившись в тонкую каемку вокруг черной бездны. Но улыбка — вот что было главным. Улыбка у Гаты была довольная, чуть безумная, та самая, которая появлялась у людей, которые вот-вот совершат что-то идиотское и гениальное одновременно. — Мы в силах сами себя развеселить, — сказала она. И в голосе ее прозвучала такая уверенность, будто она только что нашла решение задачи, над которой человечество билось веками. Она подошла к своему рюкзаку, сваленному у двери, и начала в нем рыться. Лола лениво наблюдала за сестрой, не делая попыток встать или помочь. Через минуту Гата извлекла на свет божий косметичку — маленький черный пенал, заляпанный тональным кремом изнутри. Она открыла его, порылась, вытащила карандаш для губ. Темно-бордовый, почти черный. Выкрутила до упора. — Что ты делаешь? — спросила Лола без особого интереса. Вместо ответа Гата подошла к старому зеркалу в тяжелой раме, висевшему над каминной полкой. Встала на цыпочки (зеркало висело высоко — явно для людей прошлого века, которые были выше ростом или просто любили смотреть на себя снизу вверх). Приблизила лицо к стеклу и, высунув язык от усердия, начала рисовать. Лола приподнялась на диване, чтобы лучше видеть. Гата вывела на своем лбу кривую молнию — неровную, с разной длиной зубцов, с толстым началом и тонким концом. Получилось не очень похоже на то, что было в книгах, но узнаваемо. Определенно узнаваемо. Закончив, Гата повернулась к сестре, выставила перед собой карандаш, как палочку, направила его на Лолу и произнесла с максимально серьезным лицом, какое только смогла изобразить в своем состоянии: — Авада-Авада! Лола закатила глаза. Потом села ровнее, поправила выбившуюся прядь и сказала голосом человека, которому приходится объяснять прописные истины: — Нет, там было не так. Во-первых, «Авада Кедавра», а не «Авада-Авада». Во-вторых, это убивающее заклятие, нельзя им просто так размахивать. В-третьих, Гарри Поттер выжил, потому что любовь его матери была сильнее. И вообще, ты не туда нарисовала. Молния у него была посередине лба, а не на левой стороне. И потоньше. Ты нарисовала зигзаг, как у забора. Гата опустила карандаш и уставилась на сестру с выражением обиженного гения, чей шедевр не оценили. — Откуда ты так хорошо помнишь? Лола пожала плечами. Потом тоже встала — плавно, как кошка, которая нехотя покинула насиженное место. Подошла к Гате, забрала у нее карандаш. Критически осмотрела молнию на лбу сестры, вздохнула и начала рисовать поверх — исправлять, делать тоньше, ровнее, правильнее. — Я перечитывала все пять частей несколько раз, — сказала она, не отрываясь от процесса. Гата терпеливо ждала, пока сестра закончит художественную правку. Когда Лола отступила на шаг, она снова посмотрела в зеркало. Молния стала тоньше, изящнее, сместилась ближе к центру. Лола, надо отдать ей должное, рисовала лучше. — А теперь давай ты, — сказала Гата, разворачиваясь и замахиваясь карандашом на сестру. — Я тебе тоже нарисую. Лола отступила на шаг. — Не смей. — Ладно. Гата пожала плечами с видом человека, который только что передумал устраивать конец света, потому что лень искать пульт. — Ты слишком легко сдалась, — заметила Лола, падая обратно на диван с такой степенью драматизма, будто только что пробежала марафон. — Да и у меня нет ресурса спорить с человеком, у которого на лбу нарисована молния и который считает себя Гарри Поттером. Гата дотронулась до своего лба, где темно-бордовый карандаш все еще изображал кривоватый зигзаг. — Я не считаю себя Гарри Поттером. Я просто… примеряю образ. — Примеряй на себя в ванной, — парировала Лола, закрывая глаза. — И без меня. Солнце почти село. В гостиной стало темно. Кто-то из них — Лола или Гата, они потом не вспомнят — зажег свечи. Несколько штук, старых, восковых, найденных в ящике комода. Их желтоватый свет танцевал на стенах, выхватывая из темноты лицо Гаты с карандашной молнией на лбу, пустые бутылки, окурки в самодельной пепельнице из жестяной банки. Лола лежала на диване, прикрыв глаза, и не двигалась. Волосы разметались по продавленной подушке, руки бессильно свисали вниз, касаясь кончиками пальцев пола. Она выглядела как персонаж с полотна Караваджо — расслабленная, почти мертвенно-спокойная, но с той внутренней напряженностью, которая чувствуется за милю. Гата знала эту позу. Лола не спала. Она просто лежала и думала. О чем — никогда не говорила. Спрашивать было бесполезно. В какой-то момент Гата отвлеклась от разглядывания себя в зеркале и повернула голову. Ее взгляд упал на камин. Тот самый, чугунный, с решеткой, с запахом вековой сажи. Внутри было темно и пусто. Но что-то привлекло ее внимание. Что-то блеснуло в углублении, на каменном полу камина, где обычно скапливается пепел и пыль. Она подошла ближе, наклонилась. — Лола, иди сюда. Лола, которая как раз успела провалиться в то состояние между сном и реальностью, где мысли текут как патока, а тело становится слишком тяжелым, чтобы шевелиться, нехотя приоткрыла один глаз. — Что там? — Иди сюда, говорю. Лола вздохнула так, будто сестра попросила ее свернуть горы. Поднялась — медленно, с кряхтением, как столетняя старуха — и подошла к камину. — Смотри. На каменном дне камина, в самом углу, где решетка почти касалась стенки, лежал небольшой мешочек. Серый, замшевый, затянутый кожаным шнурком. На вид старый — очень старый. Выцветший, потертый, но все еще целый. Он выглядел так, будто пролежал здесь несколько лет — а может, и десятилетий — и ждал, когда кто-нибудь его заметит. Гата протянула руку и взяла мешочек. Он оказался легким. Она развязала шнурок, заглянула внутрь. Там была пыль. Серая, мелкая, чуть мерцающая в свете свечей. Не похожая на обычную сажу. Слишком однородная. Слишком… правильная. — Что это? — спросила Лола, окончательно просыпаясь. — Не знаю, — честно ответила Гата. — Но выглядит как тот порошок из книги. Ну, из камина. Когда они путешествовали. Лола взяла мешочек из рук сестры, понюхала. Пахло чем-то старым, металлическим и одновременно сладким — как сухие чернила или старая бумага. — Это не может быть летучий порох, — сказала она. — Потому что его не существует. Это выдумка. Сказка. Для детей и взрослых, которые не хотят взрослеть. — А если существует? — спросила Гата с таким видом, будто предлагала спрыгнуть с обрыва в воду: страшно, но адреналин того стоит. Лола посмотрела на сестру. Потом на мешочек в своей руке. Потом на камин. Потом снова на Гату. Они стояли в темной гостиной, в старом доме у моря, без розеток, без связи, в двух шагах от шотландских гор и лесов, пьяные, обкурившиеся, с разрисованным лицом Гаты и с горстью серой пыли, которая могла быть чем угодно — от старой сажи до остатков того, что когда-то сожгли в этом камине последние хозяева. В их головах, расширенных зрачках и довольных улыбках не осталось места для логики. Там вообще не осталось места ни для чего, кроме одного — идиотского, детского, невозможного «а что, если?». Они залезли в камин вдвоем. Поместились с трудом — тесно, коленки упираются в решётку, локти — в ребра. Гата рассыпала порошок из мешочка на ладонь — серую, мерцающую, почти живую. Разделила на две части. Одну пересыпала Лоле в руку. Вторую оставила себе. Зрачки у обеих были расширены в два раза больше прежнего — черные дыры посреди серо-голубых. На лицах — довольные, беспечные, абсолютно безбашенные улыбки людей, которые вот-вот сделают что-то, о чем будут жалеть всю оставшуюся жизнь. Или вспоминать с ностальгией. Третьего не дано. — Ты уверена? — спросила Лола почему-то шепотом, хотя вокруг никого не было. — Нет, — так же шепотом ответила Гата. — Но это будет весело. Они посмотрели друг на друга. Синхронно кивнули. Поднесли ладони с серой пылью ко рту. И сказали одновременно, одним голосом, в котором смешались азарт, глупость и то самое подростковое «а плевать»: — Хогвартс! Порошок полетел в огонь, которого не было. Пламя, которого не могло быть в холодном, пустом камине, взметнулось зеленым — ядовито-зеленым, цвета малахита и старой меди, — и поглотило их целиком. А дальше была только темнота. И ветер. И чувство падения, от которого у Лолы свело живот, а у Гаты перехватило дыхание. И еще — где-то на грани сознания — чей-то смех. Может быть, ее собственный. Может быть, чужой. Они не знали, что только что подписали себе билет в мир, где магия была настоящей, смерть — окончательной, а все их знания о сюжете не стоили ровным счетом ничего. Но это они узнают позже. А пока — добро пожаловать в Хогвартс!