Глава 2. Искусство лжи для чайников.

Лгать нужно учиться. Не талант — ремесло. Тонкое, как работа ювелира, и опасное, как хождение по канату над пропастью. Хорошая ложь — это не просто «сказать неправду». Это выстроить альтернативную реальность, прописать ее законы, населить деталями и сделать такой убедительной, чтобы в ней захотел жить даже тот, кому ты врешь. Плохой лжец выдает себя дрожью в голосе, слишком быстрым морганием, лишними подробностями, которые никто не просил. Хороший лжец смотрит прямо в глаза, улыбается уголками губ и произносит самую абсурдную чушь таким тоном, будто сообщает время прибытия поезда. Отличный лжец сам начинает верить в собственные выдумки — хотя бы на ту секунду, пока ложь пересекает границы его рта и отправляется в большое плавание по чужим ушам. Лучше всех ложь удается тем, кто начал тренироваться рано. Кто еще в детстве понял, что правда — это роскошь, которую не всегда могут себе позволить. И что иногда лучше сказать «я не брала эту конфету», чем объяснять, почему конфета была нужнее тому бездомному коту за школой. Или «я не писала эту записку», когда записка — единственный способ наказать несправедливого преподавателя, не подставляя себя. Близняшки Ришар освоили искусство лжи еще в первом классе. Тогда это были мелкие, бытовые обманы — кто разбил вазу, кто съел печенье, кто нарисовал усы на фотографии директора. Но с каждым годом ложь становилась изощреннее, а цели — крупнее. Гата научилась врать так, что любой разговор с ней напоминал прогулку по болоту: вроде бы твердая почва под ногами, а через секунду ты уже уходишь в трясину с головой, и только пузыри всплывают на поверхности. Она могла смотреть в глаза, улыбаться самой честной улыбкой и говорить то, что от нее хотят услышать, одновременно имея в виду совершенно противоположное. Ее ложь была мягкой, обволакивающей, как плед, под которым скрывается холодная сталь. Лола врала иначе — реже, но жестче. Она не тратила время на пустяковые обманы. Если Лола врала, то только ради выгоды или защиты. И ее ложь всегда была минималистичной — ни одной лишней детали, ни одного вздоха не по делу. Она могла сказать «я не знаю» таким тоном, что собеседник чувствовал себя идиотом за то, что вообще спросил. И при этом на лице — ни тени сомнения. Как стена. Как бетон. Как закрытая дверь, за которой, возможно, ничего нет, но ты все равно не пройдешь. Гата врала настолько хорошо, что Лола до сих пор не знала об одной ее татуировке. Небольшой, скрытой там, где любая школьная форма, любой купальник, любой случайный взгляд могли бы ее выдать. Но не выдали. Гата сделала ее в шестнадцать — в день рождения, с фальшивыми документами и в подвальчике у человека, который согласился работать с несовершеннолетними за двойную цену. Лола даже не подозревала. Никогда не подозревала. И Гата собиралась сохранять этот секрет как можно дольше — может быть, всю жизнь. Потому что некоторые вещи лучше не выносить на свет, даже если свет исходит от лица сестры-близнеца, которая знает тебя лучше, чем ты сам. Именно ложь помогла им добиться летней жизни в Шотландии. Когда родители спросили (вернее, когда мама спросила, а отец кивнул, не отрываясь от газеты), куда это они собрались на два месяца, Гата выдала идеальную историю. Экскурсия от колледжа. Культурно-образовательная программа. «Шотландское наследие: от древних крепостей до современной литературы». С проживанием, питанием и частичной компенсацией от учебного заведения. Лола в этот момент сидела с каменным лицом и не проронила ни звука — потому что если бы она заговорила, то либо расхохоталась бы, либо спросила, с какого перепугу их колледжу сдалась Шотландия. Но Гата говорила так уверенно, так складно, с такими подробностями — про куратора миссис Хендерсон, про список участников, про обязательную культурную программу, — что даже Лола на секунду засомневалась: а может, и правда экскурсия? Мать кивнула, сказала «хорошо, только осторожнее», и ушла к себе в спальню, где ее уже ждал телефонный звонок от кого-то, чье имя отец делал вид, что не замечает. Отец просто спросил, хватит ли денег. Гата сказала, что хватит. Отец дал еще. И вопросов больше не задавал. Вот так ложь становилась не просто инструментом, а образом жизни. Скелетом, на котором держалось все — от разрешения на поездку до сохранения душевного равновесия в семье, где мать увлекалась мужчинами моложе себя, а отец делал вид, что ничего не происходит, пока сам тайком от матери откладывал деньги на квартиру, о которой никто не знал. Теперь эта же ложь — та самая, отточенная годами, проверенная сотнями ситуаций — должна была помочь им продержаться в мире, которого в целом не должно было существовать в реальности. Мир, где магия была такой же обыденностью, как утренний кофе или звонок будильника. Мир, где замок на скале дышал тысячелетней историей, а в коридорах бродили призраки, отказывающиеся верить, что они мертвы. Они вывалились из камина как раз в тот момент, когда в Большом зале ужинали. Падение было жестче, чем они ожидали. Не то чтобы у них были какие-то конкретные ожидания — в конце концов, какой опыт перемещения между мирами может быть у двух семнадцатилетних девочек, накурившихся травки от странной старушки в запрещенной лавке? Но если бы их спросили, они бы предположили что-то плавное. Мягкое. Может быть, с эффектом замедленной съемки и красивым свечением. На деле их просто выплюнуло из каминной решетки, как кошачью шерсть из пылесоса, — с грохотом, искрами и таким чувством дезориентации, будто мир провернулся вокруг своей оси раз пять, прежде чем остановиться. Лола приземлилась на четвереньки на каменный пол, больно ударившись коленями. Перед глазами все плыло — зеленые, малиновые, золотые пятна. В ушах звенело. Она закашлялась — в легкие попала какая-то пыль, серая, мелкая, с привкусом рвоты и старого дыма. — Твою мать, — выдохнула она, не разжимая зубов. Голос прозвучал глухо, как из-под воды. Гата приземлилась рядом — Лола услышала глухой стук и сдавленное «ой». Потом сестра засмеялась. Сначала тихо, потом громче, с нарастающей истерикой, которая бывает только у людей, чей мозг отказывается обрабатывать происходящее и переключается на режим «а давайте просто посмеёмся, а?». — Мы живы? — спросила Гата, все еще не открывая глаз. — Мы живы, да? Если мы умерли, это очень странный рай. Пахнет сыростью и какой-то жареной рыбой. Лола наконец подняла голову. И замерла. Потолок. Сводчатый, каменный, уходящий вверх на высоту, от которой захватывало дыхание. Тысячи свечей парили в воздухе — без видимых веревок, без креплений, просто висели в пустоте, мерцая золотистым светом. Под ними — четыре длинных стола, заставленных золотыми тарелками, кубками, блюдами с дымящимся мясом, овощами, хлебом. Между столами ходили люди — нет, не люди. Ученики. В мантиях. С галстуками разных цветов — зеленым, синим, желтым, красным. Над ними, в воздухе, плавали призраки — полупрозрачные, серебристые, равнодушно проходящие сквозь скамьи и стены, словно это было самым обычным делом. В конце зала, за высоким столом на возвышении, сидели преподаватели. Старая ведьма в изумрудных одеждах. Худой мужчина с черными волосами до плеч и запавшими глазами. Карлик с бородой до колен. И в центре — женщина с прической «я не трачу время на укладку, потому что я вас всех переживу» и очками-половинками на длинном носу. Лола узнала этот зал. Узнала эти столы. Узнала эту атмосферу — смесь торжественности и хаоса, величия и подросткового бардака. Она узнала Большой зал Хогвартса. Ее челюсть медленно отвисла. Глаза — серо-голубые, как у Гаты, потому что природа в своем чувстве юмора решила сделать близняшек абсолютно одинаковыми в этом смысле, оставив разницу только в двух сантиметрах роста — расширились до такого состояния, что стали похожи на два блюдца. Гата, которая наконец соизволила открыть глаза и подняться на ноги, посмотрела на сестру, потом на зал, потом снова на сестру. На ее лице сияла довольная улыбка — та самая, безумная, которая появлялась у нее в моменты, когда она делала что-то, что можно было описать только как «ну и дура же ты, Гата». Она подошла к Лоле, встала рядом, положила руку на плечо и произнесла с интонацией фокусника, который только что вытащил кролика из шляпы и знает, что зритель в ауте: — Та-Дам! И, не дожидаясь реакции, подняла рукав своей толстовки — заляпанной, с отпечатком карандаша на локте. На внутренней стороне левого предплечья, чуть выше запястья, темнел рисунок. Чернила еще не до конца зажили — кожа вокруг была слегка красноватой, контуры четкими, свежими. Череп. Змея, выползающая из его пасти вместо языка. Метка Пожирателей смерти. Лола уставилась на татуировку. Потом на лицо Гаты. Потом снова на татуировку. Ее собственное лицо сделало что-то сложное и неконтролируемое — брови поползли вверх, глаза стали квадратными, а рот приоткрылся, но ни одного звука не вырвалось. Она напоминала рыбу, которую только что вытащили из воды и теперь она пытается осознать, почему вокруг нет привычной влажности. Гата тем временем явно наслаждалась моментом. Она даже сделала маленький поклон, как артист после удачного выступления. — Нравится? Я сделала ее перед отъездом в Шотландию. Думала, это будет забавно. Ну, знаешь, для фанатского косплея или чтобы на Хэллоуин… Она не договорила. Потому что Лола дернулась. Не плавно, не аккуратно — как человек, которого ударило током. Она схватила Гату за запястье, поднесла татуировку к глазам, изучая каждую линию, каждый изгиб змеи, каждую трещину на черепе. А потом Лола, одернув рукав сестры, заговорила. Голос ее был низким, тихим и таким напряженным, что любая струна порвалась бы от одного звука. — Господь, за что ты наградил меня такой сестрой? Гата моргнула. Улыбка сползла с ее лица, когда она поняла, что Лола не смеется. Что ее глаза, такие же, как у Гаты, но всегда более холодные, тяжелые, смотрят на нее с выражением, которое она видела всего несколько раз в жизни. В тот раз, когда Гата чуть не подожгла школьную лабораторию. В тот раз, когда она сказала маме, что беременна, хотя это была шутка. В тот раз, когда она спрыгнула с моста в реку, потому что «хотела проверить, глубоко ли». Лола не паниковала. Лола не умела паниковать — это было слишком неэффективно. Но сейчас она стояла на грани, и Гата, знавшая сестру как никто другой, отчетливо это видела. — Гата. — Голос Лолы был ледяным. Не злым — холодным, как вода в проруби. — Ты думаешь, накуренных девчонок с татуировками фанатских сект не сажают в тюрьму? Ты вообще понимаешь, где мы? Ты видела этих людей в мантиях? Ты видела призраков? Ты видела свечи, которые, мать твою, парят в воздухе без всяких веревок? — Но это же просто татуировка… — начала Гата, и в ее голосе впервые за долгое время прозвучала неуверенность. Та самая, которую она так хорошо умела прятать за улыбками и шутками. — Просто татуировка? — Лола почти рассмеялась — тем смехом, который страшнее любых криков. — В мире, где существует магия, где есть темные лорды и их последователи, и где метка на руке — это не рисунок, а клеймо? Гата, ты в курсе, что здесь за метку Пожирателей смерти убивают? Что здесь за принадлежность к этой группировке отправляют в тюрьму, из которой не выходят? Азкабан, слышала такое слово? Это не наша с тобой обычная тюрьма, это место, где высасывают все твои счастливые воспоминания, пока ты не превращаешься в овощ. Овощ, Гата! И ты пришла сюда с чертовой меткой на руке! Ришар смотрела на сестру расширенными глазами. Улыбка сползла с ее лица, но не потому, что она вдруг осознала всю глубину трагедии. Просто Лола выглядела слишком забавно — с этим вытянутым лицом, с этими квадратными глазами, с этим тоном, будто они уже попали в список разыскиваемых преступников. — Лол, ты серьезно? — Гата наклонила голову, рассматривая сестру так, будто та только что предложила им закопаться в землю по шею. — Ты правда думаешь, что какая-то татуировка имеет значение в мире, который мы с тобой, вероятно, просто выкурили? Лола не ответила. Она все еще сжимала рукав Гаты, и ее пальцы были холодными — то ли от страха, то ли от того, что в каминной сетке всегда сквозняк. Впервые в жизни Гата подумала об отце и его нытье про татуировки. Не потому, что соглашалась — нет, боже упаси. А просто вспомнила: он говорил что-то про «рисунок на коже — это навсегда». Но сейчас, стоя в зале с парящими свечами и призраками, которые, кстати, выглядели как дешевые спецэффекты из фильма ужасов 80-х, Гата была твердо уверена в одном: это глюк. Мощный, красивый, очень дорогой глюк, но глюк. И через пару часов они очнутся в своем доме у моря, в луже собственной рвоты и пороха, и будут ржать над тем, как им привиделся настоящий Хогвартс. — Лола, — сказала Гата, пытаясь вернуть в голос хоть каплю своей обычной легкости. Получалось неплохо, учитывая обстоятельства. — Нам семнадцать! Мы подростки, которым по статусу положено пить, веселиться, делать глупости и потом смеяться над ними в старости. Мы не должны думать о таких вещах. Понимаешь? — Гата, — перебила Лола. Она замолчала, ожидая очередной порции нравоучений. А потом Лола рассмеялась. Сначала тихо, потом громче, запрокинув голову так, что волосы упали на спину. Смеялась она редко — слишком редко, чтобы Гата не замерла в изумлении. Смех Лолы всегда был коротким, сухим, похожим на кашель. Но сейчас она смеялась по-настоящему — свободно, почти истерично, с каким-то облегчением, будто только что сбросила с плеч тяжелый мешок с кирпичами. — Ты серьезно поверила? — выдохнула Лола сквозь смех, вытирая выступившие слезы. — Ты серьезно поверила, что я буду отчитывать тебя за татуировку во время нашего трипа? Гата, ты дура. Подожди пару секунд, я тебя ущипну, и мы проснемся. Она шагнула вперед и со всей силы ущипнула сестру за руку — за то самое место, чуть выше локтя, где кожа особенно нежная. Гата взвизгнула и отдернула руку. — Больно, идиотка! — Вот именно, — довольно сказала Лола. — Сейчас наверняка лежим в отключке, все в порохе и рвоте. Скоро очухаемся. И в этот момент сквозь них прошел призрак. Не через плечо, не мимо — именно сквозь. Лола почувствовала холод, который не имел ничего общего с обычным сквозняком. Холод, который прошел сквозь кожу, мышцы, кости и вышел с другой стороны, оставив после себя ощущение, будто ее внутренности на секунду стали стеклянными. Лола перестала смеяться. Гата перестала дышать. Они посмотрели друг на друга. Обе с одинаковым выражением — глаза в глаза, зрачки расширены, рты приоткрыты. — Ладно, — сказала Гата после долгой паузы. Голос ее звучал ровно, но слишком быстро — как у человека, который пытается убедить самого себя. — Вряд ли это трип. Потому что если это трип, то у моей фантазии явно проблемы. Призраки, Гата? Серьезно? Я бы придумала что-то получше. Например, чтобы Драко Малфой ходил голым по коридорам. — Гата, — перебила Лола. — Не отвлекайся. Она выпрямилась, поправила растрепанные темные волосы и смахнула с лица остатки карандашной молнии — теперь она напоминала грязную царапину на лбу. — Нам нужна легенда. Кто мы, почему мы здесь и почему на нас нет мантий. И вообще, нам бы переодеться, потому что в джинсах тут явно не ходят. Гата снова кивнула. Потом посмотрела на Лолу — внимательно, с тем выражением, которое появлялось у нее в редкие минуты абсолютной серьезности. — Лола, — сказала она тихо. — А если мы не сможем вернуться? — Тогда, — ответила та, — нам придется очень быстро научиться жить в мире, где за глупые шутки убивают. И где твой идиотский рисунок на руке может стать для кого-то веским поводом заподозрить нас в чем-то, чего мы не совершали. Она взяла Гату за руку — сжала крепко, почти больно. — Но сначала — легенда. Ты же у нас главная лгунья. Давай, Гата. Время пошло. Ложь — вещь весьма занятная. Она не терпит суеты, но обожает импровизацию. Плохая ложь — это когда тебя спрашивают, который час, а ты начинаешь объяснять устройство солнечной системы. Лучший способ врать — говорить правду, но не всю. Или говорить ее таким тоном, будто ты шутишь. Или шутить таким тоном, будто ты говоришь правду. Главное — запутать собеседника настолько, чтобы он перестал понимать, где граница между выдумкой и реальностью, и в конце концов махнул рукой: «Да ладно, поверю на слово». Именно ложь помогла им через десять минут после попадания в Хогвартс оказаться в женской раздевалке. Не потому, что они знали, куда идти — нет, они плутали, как котята в темном мешке. Просто Гата ткнула пальцем в первую попавшуюся дверь, прошептала «давай сюда, пока нас не спалили», и дверь, к их безграничному удивлению, открылась с первого раза. Никаких магических паролей, никаких стучать три раза и повернуться вокруг оси. Просто взяла и поддалась. В Хогвартсе, видимо, тоже иногда случались сбои системы. Раздевалка оказалась совсем не такой, как они себе представляли. А представляли они, надо сказать, нечто средневековое — каменную комнату с парой свечей на стенах, единственным мутным зеркалом, в котором себя толком не разглядишь, и запахом сырости. Примерно так в фильмах показывают женские монастыри, только без распятий. Реальность оказалась иной. Та же каменная комната — никуда от архитектуры замка не деться, — но вместо чадящих свечей вдоль стен тянулись аккуратные светильники с матовыми плафонами, излучавшими ровный золотистый свет. Не магический, не электрический — что-то среднее, приятное для глаз. Пол был выложен керамической плиткой с намеком на что-то дорогое. Вдоль одной стены тянулось огромное зеркало в полный рост, разделенное на три секции, а напротив — еще одно, поменьше, с подсветкой по периметру. Между ними — десяток крючков для одежды, блестящих, латунных, ввинченных в темное дерево на уровне, удобном для любого роста. Никаких ржавых вешалок и поваленных табуретов. Лола замерла на пороге, сканируя пространство. Это не походило на школу-интернат для волшебников-сирот. Это походило на частную академию для детей, чьи родители платят такие взносы, что преподаватели обращаются к ученикам на «вы». Еще один камешек в копилку «что-то здесь не так». — Эй, не тупи, — прошипела Гата, уже стаскивая с себя толстовку. — Время идет. На нескольких крючках висела форма. Женская. С зеленой отделкой. Слизерин. Гата не стала размышлять, чья она и почему осталась здесь. Она просто сорвала два комплекта — рубашки, юбки, галстуки, мантии, туфли — и кинула один в сторону Лолы. Там же, на полке под зеркалом, обнаружились аккуратно сложенные колготки — черные, полупрозрачные, явно дорогие, с плотной резинкой, которая не впивается в живот. Где-то рядом, в нескольких душевых кабинах, слышался шум воды — мерное «ш-ш-ш», будто кто-то мылся, не подозревая, что в их раздевалку только что ворвались две самозванки из несуществующего для них будущего. Близняшки мыслили быстро. Гата действовала. Лола повторяла. Так было всегда — одна задавала темп, вторая подстраивалась, как тень, как отражение, как вторая половина одного целого. Они забежали в свободные душевые кабины — кафель, медные краны, мыло с запахом лаванды и мяты, — смыли с себя остатки пороха, который забился в волосы, под ногти. Вода была теплой. Слишком теплой для магического замка, где, по идее, должны быть только ледяные источники и тазы с кувшинами. Но Гата не задавалась вопросом. Лола тоже. Шесть минут. Именно столько им понадобилось, чтобы превратиться из двух замызганных девчонок в джинсах в двух студенток Слизерина, от которых пахло лавандой. Волосы еще были мокрыми. Гата схватила чужое полотенце, забытое на вешалке, и принялась тереть голову с такой яростью, будто пыталась выиграть чемпионат по скоростной сушке. Терла до красноты корней, до боли в коже, до ощущения, что сейчас волосы вылезут вместе с луковицами. Быстро. Эффективно. Варварски. — Здесь что, утюжками не пользуются? — прошептала Гата, растирая затылок. Лола, которая расчесывала свои мокрые пряди ногтями — потому что ни расчески, ни заколок у них не было, а выглядеть как чучело не входило в планы, — бросила на сестру ледяной взгляд. — Заткнись и выпрямляй волосы ладонями. Они вышли в коридор через минуту. Колготки натянули на влажную кожу — ощущение мерзкое, липкое, но терпимое. Рубашки оказались великоваты в груди — у владелиц явно был размер на два больше, и ткань болталась спереди свободными складками, собираясь в некрасивые заломы. Пришлось заправить их поглубже в юбку, чтобы хоть как-то скрыть, что внутри пусто. Юбки сами по себе оказались короткими — выше колена сантиметров на пять-шесть. Мантии тяжело легли на плечи, скрывая мешковатость рубашек и спасая ситуацию. Галстуки Гата завязала узлом, который сама называла «узел отчаяния», а Лола — двойным академическим, единственным, который помнила с уроков этикета в подготовительной школе. Они выглядели как студентки. Успешные, ухоженные. Никто бы не сказал, что час назад они курили травку в коттедже у моря. — Легенда, — напомнила Лола, когда они вышли в главный коридор. Каменные стены, факелы, портреты на стенах, которые провожали их взглядами. — Что говорим? — Мы бедняжки, потерявшиеся по пути из Ильвермони, — быстро зашептала Гата, не сбавляя шага. — Переведенные студентки. Нас должны были встретить, но встречающий потерялся. Или проспал. Или сова умерла. Я еще не решила. — А почему мы в Слизерине? — Потому что мы классные, — Гата улыбнулась той самой улыбкой, которая всегда работала на взрослых. — И потому что если скажем, что нас распределили в другой факультет, придется объяснять, почему мы в зеленых галстуках. Не усложняй. Они завернули за угол и нос к носу столкнулись с женщиной в изумрудной мантии. Высокая, строгая, с седыми волосами, забранными в пучок, и с очками-половинками на длинном носу. Минерва МакГонагалл смотрела на них так, будто они только что попытались украсть Кубок факультетов. Лола внутренне сжалась. Гата — никогда. Гата умела держать удар. — Добрый вечер, — сказала МакГонагалл ледяным тоном, который не предвещал ничего хорошего. — Вы, я полагаю, не в том месте и не в то время. Гата сделала шаг вперед, сложила руки на животе и опустила взгляд долу — картина смирения, достойная кисти старых мастеров. — Профессор, мы приносим извинения за беспокойство. Мы — переведенные студентки из Ильвермони. Должны были прибыть еще утром, но произошла путаница с каминной сетью, и мы… заблудились. — Из Ильвермони? — МакГонагалл прищурилась. — Странно. Мне не сообщали о переводницах. Я вынуждена послать сову в Ильвермони, чтобы подтвердить ваши слова. Лола открыла рот, но Гата ее опередила. Голос ее звучал мягко, почти мурлыкающе — как у кошки, которая знает, что ей все равно дадут молоко. — Правда всегда звучит неубедительно, профессор. Особенно если она слишком простая. В наше время, увы, довольно распространены проблемы с климатом. Некоторые совы умирают прямо в полете, увы. Мы не хотели бы, чтобы подтверждение задержалось на неопределенный срок из-за подобных печальных обстоятельств. Она даже вздохнула — этак сочувственно, будто оплакивала всех птиц, павших жертвой глобального потепления. — А ваша подруга? — спросила МакГонагалл, кивая на Лолу. — Она тоже из Ильвермони? Лола шагнула вперед. Голос ее был ровным, как столешница. — Мы уже говорили с профессором. Он дал нам форму Слизерина и сказал ждать в коридоре. Но мы, видимо, перепутали этаж. Простите за неудобство. МакГонагалл посмотрела на них обеих. Секунду. Две. Двадцать. Лола уже мысленно прощалась с жизнью и прикидывала, сколько лет дают за незаконное проникновение в магическую школу без пропуска. — Имена? — спросила МакГонагалл. — Гата Ришар. — Лола Ришар. Профессор достала откуда-то из складок мантии пергамент и перо — обычное, не магическое, к удивлению Лолы, — и записала их имена. Фамилию. Курс — шестой. Факультет — Слизерин. — На ужин вы, к сожалению, не успеваете, — сказала МакГонагалл, пряча пергамент обратно. — Однако я схожу в башню старост и попрошу кого-нибудь из ваших новых однокурсников провести вам экскурсию и показать вашу комнату. Ждите здесь. Она развернулась и зашагала по коридору, мантия шелестела по каменному полу, как змеиная кожа. Лола выдохнула. Подождала, пока шаги стихнут. Потом повернулась к Гате и прошептала так тихо, как только могла: — Какая к черту башня старост? Гата пожала плечами, поправляя мокрый рукав мантии. — Я не знаю, и знать не хочу. Главное — нас записали. Дальше разберемся.