Глава 8. Встретимся через 9 лет.

Жизнь в Хогвартсе оказалась штукой парадоксальной. С одной стороны — магия, парящие свечи, призраки, которые проходят сквозь стены и раскланиваются со знакомыми студентами, и ощущение, что ты попал внутрь книги, которую читал ещё в детстве, но запомнил по-своему. Воздух здесь пах иначе: старым камнем, воском, которым натирали полы, и чем-то сладковатым — возможно, остатками тех самых благовоний, которые профессор Трелони жгла в своей башне перед занятиями. Запах оседал на одежде, въедался в волосы, и даже после душа Гата иногда ловила себя на том, что вдыхает его снова — будто Хогвартс метил своих студентов, не спрашивая разрешения. С другой — расписание занятий, от которого болела голова уже в понедельник утром, вечные разборки между факультетами, мало чем отличающиеся от обычной школьной травли в мире магглов. Только вместо записок с оскорблениями, которые передавали на задних рядах, здесь использовали заклинания, вместо кулаков — палочки, а вместо школьного психолога — директор, который появлялся раз в месяц, чтобы сказать что-то загадочное и снова исчезнуть в своих директорских делах, о которых студенты могли только догадываться. Разница была в деталях. Ученики здесь были сделаны из другого материала, нежели в другой реальности. Никто не думал о том, какие ошибки он совершил вчера: всё решалось одним взмахом палочки — или, в крайнем случае, одним письмом из Министерства. Здесь не было любви. Хотя, может, и была, но скрытая. В том, как слизеринцы и гриффиндорцы смотрели друг на друга на переменах — колко, исподлобья, с такой ненавистью, за которой иногда угадывалось совсем другое. А потом оказывались в одном месте — в пустом классе, в библиотеке после закрытия, в Выручай-комнате, которую никто не искал так старательно, как они. Забывая о том, какой герб они носят на мантии. Потому что если не скрывать — станет хуже. С момента попытки убийства Реддла прошла почти неделя. Однако всё оставалось прежним. Гата и Малфой на людях делали вид, что не знакомы. Он проходил мимо неё в коридорах с таким видом, будто она была частью интерьера — не более чем каменная статуя или портрет, на который не стоит смотреть. Она отвечала тем же: поднимала подбородок выше, делала взгляд тяжелее и шла дальше, не оборачиваясь, даже когда спиной чувствовала его взгляд — колючий, требовательный, как у человека, который хочет что-то сказать, но не может. И лишь изредка, в тёмных углах библиотеки — там, где свет от свечей не доставал до полок с пыльными гримуарами, а тишина стояла такая, что слышно собственное сердце, — их можно было заметить стоящими ближе, чем на метр. Лола всё так же побаивалась Реддла — но это было иначе, чем раньше. Теперь она не думала о его убийстве каждую секунду. Не перебирала в голове варианты, как подобраться ближе и вонзить нож в нужное место. Страх никуда не делся — он просто притаился, свернулся клубком где-то в солнечном сплетении, ожидая момента, когда можно будет снова развернуться и укусить. Лола знала, что Реддл хотел бы взять и сжечь этот замок дотла вместе со всеми учениками и профессорами. Знала по тому, как он смотрел на Большой зал во время ужина — не как на дом, а как на карту, на которой нужно расставить войска. Знала по тому, как его пальцы гладили палочку на переменах — нежно, почти ласково, как любовницу, которая однажды подарит ему всё, что он захочет. Он всё так же думал, что Гата — это обычная дурочка Труди с манией смерти, которая случайно забрела в его комнату и так же случайно сбежала, когда стало страшно. Он изучал подземелья башен: рисовал карты на пергаменте тонким каллиграфическим почерком, шифровал их какими-то символами, которых Ришар не узнала бы даже под дулом палочки. По ночам, когда коридоры пустели, а портреты на стенах притворялись спящими, он бродил по замку с палочкой в руке, проверяя каждый камень, каждую трещину, каждую дверь, которая могла оказаться входом в неизведанное. Но Лола была той, кто знал о его целях. Иногда она помогала ему — по-своему. Рисовала фальшивые карты, отмечая на них выдуманные «потайные ходы» и «ловушки», которые существовали только в её воображении. Он бродил в час ночи по пустым подземным лабиринтам, разыскивая то, чего не существовало. А она лежала в кровати, смотрела в балдахин и улыбалась в темноте — не потому, что была жестокой. А потому, что это было единственное оружие, которое она могла против него использовать. Не нож. Не палочку. Просто бумагу и карандаш. Гата успела познакомиться с Гарри Поттером. Это случилось на третьей перемене, когда она шла из библиотеки в гостиную и налетела на него на лестнице. Они столкнулись, книги посыпались на пол, сок Гаты разлился по мантии Гарри — оранжевыми пятнами, которые потом не отстирывались три дня. Гата начала извиняться, Гарри сказал, что всё в порядке, и они разговорились. Он оказался весьма хорошим парнем, несмотря на всю странность их знакомства. Драко, который стоял у окна и якобы читал «Ежедневный Пророк», предложил подшутить над Поттером — сделать какую-нибудь подлость, подложить что-нибудь в рюкзак или нашептать заклинание, от которого у Гарри на лбу вырастут усы. Гата отказалась. Не потому, что боялась — потому что ей стало интересно. Гарри оказался лучше, чем она думала. Он не был скучным заучкой, пользующимся привилегиями «мальчика, который выжил». Он не носил этот статус как медаль — скорее, как тяжёлый рюкзак, который нельзя снять, но можно хотя бы не замечать иногда. Он шутил про свой шрам, смеялся над тем, как преподаватели падают в обморок, когда он заходит в класс, и ни разу не сказал фразы «ты знаешь, кто я?». И о близняшках по-прежнему никто ничего не знал. О том, что они случайно попали в Хогвартс через камин в старом коттедже у моря, куря травку, которую Гата купила у подозрительной старушки на рынке. Это явление они называли «обычным симптомом глюков от алкогольного опьянения с психоактивными веществами». Но на пятый день что-то пошло не так. Ночью им стали сниться странные сны. Почти пугающие. Гата и Лола видели одно и то же, хотя не говорили об этом до утра. Они становились невестами — в белых платьях, с фатами, с букетами белых роз, которые пахли почему-то не цветами, а формальдегидом. Женихи подходили к ним — красивые, бледные, с глазами без дна. Целовали в губы — холодными, сухими губами, от которых стыла кровь. А потом сбрасывали их куда-то вниз — в чёрную воду, в темноту, в бездну, где не было ни дна, ни берега, ни надежды выплыть. Лола просыпалась с криком. Гата — с мокрым лицом и чувством, что она только что умерла и воскресла, чтобы умереть снова. На шестой день сны стали реальностью. Гата сидела на занятии по прорицанию в башне Трелони — душной, пропахшей благовониями и старым чаем, с шарами, покрытыми пылью, и чашками, в которых профессор видела предсказания, а студенты — только остатки заварки. Сивилла Трелони, худая как жердь, в очках, увеличивающих глаза до размеров блюдец, ходила между столами, размахивая руками и что-то бормоча о знаках судьбы. На столе, прямо перед Гатой, лежала горстка сушёных трав, собранных голубой ленточкой — такой же, какой были перевязаны пучки под потолком в коттедже у моря. Те самые, которые сушил кто-то до них, кто-то, кто верил в магию трав и силу земли. Ленточка выцвела, но цвет оставался узнаваемым — тот самый оттенок голубого, который Гата запомнила, хотя не знала зачем. Она узнала эти травы. Узнала запах — сладковатый, терпкий, с нотками мяты и полыни. Узнала то, как они лежали — небрежно, но с какой-то особенной геометрией, будто кто-то складывал их в определённом порядке, а потом забыл убрать. — Откуда это? — спросила Гата, поднимая глаза на Трелони. Профессор вздрогнула, поправила очки и заглянула в горсть трав так, будто видела их впервые. — Не знаю, дорогая, — пропела она своим тягучим голосом. — Должно быть, осталось от прошлого занятия. Мисс Браун любила использовать травы в своих предсказаниях. Такая чувствительная душа, такая… Трелони продолжала говорить, но Гата уже не слушала. Она дотронулась до трав. И мир вокруг неё рассыпался. Не взрывом — нет, слишком громко. Не молнией — слишком банально. А просто — как песочный замок под волной. Один миг — и она сидела за столом в башне Трелони, а в следующий — её пальцы прошли сквозь травы, как сквозь дым, и они исчезли, оставив под собой только мантию. Серую, шершавую, школьную — мантию Слизерина, которая секунду назад была на ней, а теперь лежала на столе пустая, как сброшенная кожа. Гаты не было. Драко сидел через два стола от неё — делал вид, что слушает Трелони, хотя на самом деле ковырял ногтем столешницу и думал о том, как они с Гатой встретятся сегодня ночью. Когда она исчезла — просто растворилась в воздухе, не оставив даже крика, — он не понял сначала. Подумал, что ему показалось. Что это какая-то магия, иллюзия, розыгрыш от Пэнси или Блейза. Но мантия осталась. А Гаты — нет. Малфой вскочил так резко, что стул упал на пол с грохотом. Трелони взвизгнула и прижала руки к груди, как будто он собирался её убить. Он не смотрел на неё. Он смотрел на пустое место за столом — на мантию, которая лежала смятая на деревянной поверхности, на пергамент с недописанными заметками, на перо, которое ещё не успело высохнуть. — Где она? — спросил Драко. Голос его звучал хрипло, чужим. — Кто, дорогой? — Трелони заморгала, не понимая. — Гата! Где Гата? — Я не знаю никого по имени… — начала профессор, но Драко перебил её, почти прокричав: — Она сидела здесь! Пять секунд назад! Ты видела её, вы все видели! Он обвёл взглядом класс. Студенты смотрели на него с недоумением — кто-то с испугом, кто-то с любопытством, кто-то с насмешкой. Пэнси Паркинсон приоткрыла рот, собираясь сказать что-то едкое, но передумала — вид у Драко был такой, что лучше не рисковать. — Дорогой мой, — Трелони подошла ближе, заглянув ему в лицо своими огромными глазами. — Я не знаю, о ком ты говоришь. На моём занятии нет никого по имени Гата. Никогда не было. Драко посмотрел на неё. Потом на пустой стол. Потом на мантию, которую он узнал бы из тысячи — зелёную, с серебряной вышивкой, с едва заметным пятном на рукаве, которое Гата посадила вчера вечером, когда они пили огневиски в его комнате. — Вы все сошли с ума, — сказал он тихо. И вышел из класса, не оглядываясь. Сивилла Трелони осталась стоять посреди кабинета, глядя на закрывшуюся дверь. Потом перевела взгляд на пустой стул, на смятую мантию, на горсть трав, которых больше не было. — Я вижу только смерть, — прошептала она. Никто не понял, о чём она. В то же время Лолу ждала та же участь. Только она была не в душной башне Трелони, а в комнате Тома Реддла. Сидела на его кровати, слушала его голос — ровный, спокойный, с лёгкой ноткой высокомерия, которая никогда не исчезала, даже когда он говорил о бытовых вещах. Он рассказывал о Беллатрисе, о её заданиях, о том, что метка на руке Лолы — не просто рисунок, а клеймо, от которого не сбежать. Лола кивала, иногда смеялась — не потому, что было смешно, а потому, что ситуация была настолько абсурдной, что оставалось либо смеяться, либо выть. Она подняла глаза к потолку. Там, прямо над кроватью, висела связка сушёных трав. Серо-зелёные листья, хрупкие стебли, тусклые цветы, которые давно потеряли свой цвет. И голубая ленточка — выцветшая, потёртая, завязанная в небрежный бант. Точно такие же висели в коттедже. — Откуда у тебя это? — спросила Лола, вставая на кровати. Пружины скрипнули под её весом. Она потянулась к травам, не дожидаясь ответа. — Ты о чём? — Том не успел закончить фразу. Лола дёрнула связку вниз. Шнурок лопнул, травы посыпались на неё — сухие, ломкие, пахнущие прошлым. Листья забились в волосы, упали на плечи, заскользили по рубашке. Мир вокруг неё дёрнулся. Как киноплёнка, которая соскочила с зубчиков проектора. Изображение смазалось, звуки растянулись, превратились в один низкий гул. А потом — темнота. Лола Ришар исчезла прямо на глазах у Тома Реддла. Стук. Второй, третий. Снова потолок. Снова запах пороха и старого камина — такой резкий, что защипало в носу. Лола открыла глаза. Над ней — знакомые деревянные балки. Рядом — Гата, сидит на корточках, смотрит на сестру так, будто та только что воскресла из мёртвых. — Я думала, ты не проснёшься, — сказала Гата. В голосе — ни улыбки, ни шутки. Только усталость. — Гата? — Лола приподнялась на локтях. Голова гудела, как после трёх бутылок дешёвого вина. — Не говори, что я сошла с ума. — Не скажу. Это была массовая галлюцинация. — Гата посмотрела на сестру, и уголки её губ дрогнули в подобии улыбки. — Пока ты была в отключке, я снова попыталась вернуться. Всё, что мы видели, — это был просто глюк. Долгий, детальный, с призраками и магией. Но просто глюк. Она помолчала секунду, потом добавила: — Иди в комнату. Отдохни. Я тут посижу. Лола не стала спорить. Поднялась, чувствуя, как дрожат ноги, как подкашиваются колени, как каждый шаг даётся через силу. Вышла из гостиной, поднялась на второй этаж, вошла в комнату — ту самую, где они с Гатой сбросили пару чемоданов и больше не заходили. Села на пол, прислонившись спиной к кровати. Обхватила колени руками. Уставилась в стену. Галлюцинация. Ну конечно. Что же ещё. Она читала о таких случаях — массовые помешательства, общие трипы, когда группа людей видит одно и то же. В коттедже явно были какие-то старые травы, споры грибов, что-то, что они вдохнули вместе с дымом. А мозг дорисовал остальное — замки, магию, Тёмных Лордов. Потому что мозг любит драму. Но зато было весело, подумала Лола. Впервые за долгое время — весело. Она опустила глаза на свою руку. Рубашка — белая, хлопковая, с длинными рукавами. И замерла. На бледной коже, чуть выше запястья, темнела метка. На первом этаже Гата сидела у камина, прислонившись спиной к холодному камню. Смотрела на свою руку. На метку — ту, которую набила ещё в маггловском мире, в подвальчике у сомнительного мастера. Череп, змея, та же самая линия. Галлюцинация, — подумала она. Ну и пусть. Лучший трип в её жизни. Жалко только, что Драко Малфой оказался ненастоящим — у него был отличный вкус в белье и неожиданно нежный язык для такого высокомерного засранца. Она закрыла глаза, прислонившись затылком к камню. Тёплый, шершавый, пахнущий дымом и временем. Хорошо. Тихо. Можно просто сидеть и не думать о том, что мир, в котором она провела кучу времени, оказался выдумкой. Наркотическим бредом. Красивым, детальным, болезненно реальным — но бредом. В кармане брюк завибрировал мобильник. Гата вытащила его, уставилась на экран. Незнакомый номер. Длинный, с каким-то странным кодом, которого она не узнала. Цифры, которых не существовало в её мире. Она смотрела на них секунду, другую. Палец завис над кнопкой принятия. Она ответила. — Алло? В трубке — тишина. Не та тишина, когда никто не говорит, а та, когда человек на другом конце слышит твой голос и не может вымолвить ни слова, потому что боится, что это сон. — Это ты? — наконец спросил голос. Хриплый, низкий, с едва заметной дрожью. Голос, который она не могла не узнать, даже если бы услышала его через десять жизней. — Гата? — Драко? — она замерла. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. — Как… откуда у тебя этот номер? — Я не смог ждать девять лет, — сказал он. Каждое слово давалось ему с трудом, будто он перетаскивал камни. — Прости. Я нашёл твою записку в ящике стола. Через неделю после того, как ты… исчезла. Он замолчал. Гата слышала его дыхание — прерывистое, неспокойное. Представила, как он сейчас выглядит: бледный, с тёмными кругами под глазами, в помятой рубашке, сидит на краю кровати и сжимает листок бумаги, на котором она написала что-то, чего он не мог понять. — Я не знал, что это такое, — продолжал Драко, и в голосе его проступило что-то похожее на отчаяние. — Эти цифры. Эта странная бумажка. Я думал, ты просто написала что-то своё, какой-то шифр. Показывал Блейзу — тот решил, что я тронулся умом. Показывал матери — она сказала выбросить. Но я не выбросил. Он сделал паузу. Глубокий вдох — такой, будто он собирался нырнуть в ледяную воду. — Я ездил в Лондон. Потом в маггловскую деревню на краю Шотландии. Спрашивал у них, что это за цифры. Они смеялись. Говорили, что это телефон. Что каждый маггл носит такую штуку в кармане. — В его голосе проскользнула горечь. — Ты не успела ничего мне рассказать. Я не знаю твой любимый цвет, не знаю кто ты и откуда. Ты просто оставила эти чёртовы цифры и исчезла. Гата почувствовала, как глаза защипало. Потом по щеке потекла слеза, за ней — вторая. Она не вытирала их. Капли падали на колени, на руки, на мобильник, который она сжимала так, будто он был единственной нитью, связывающей её с тем миром. — Мы никогда не встретимся, Драко, — сказала она. Голос её дрожал, ломался, как у ребёнка, который понял, что сломанную игрушку не починить. — Для нас с Лолой ваш мир — это просто картинки в книге. Бумага и чернила. Нас там нет. Нас никогда не было. Та записка, которую ты нашёл… она не должна была остаться. Она растворилась бы, как всё остальное. — А как ты тогда попала сюда? — спросил он. — Обкурилась травкой, — всхлипнула Гата, улыбаясь. — Залезла в камин, крикнула «Хогвартс» — и всё. Тупо. По-идиотски. В трубке повисла тишина. Гата слышала, как он дышит. Как где-то на заднем плане скрипит половица — может быть, он ходит по комнате, не находя себе места. Как он сжимает зубы — она знала этот звук, слышала его, когда они лежали в темноте и он не мог уснуть, переваривая то, что происходило между ними. — Трава у тебя ещё осталась? — спросил он. — Да, — ответила Гата, не понимая, к чему он клонит. — Порох летучий? — Тоже есть. Снова тишина. Долгая. Такая, что Гата уже подумала — связь оборвалась. Она представила его в той комнате, которую так и не увидела по-настоящему. Представила, как он смотрит на записку — на её почерк, на цифры, которые она вывела только из шутки. Как переворачивает листок в надежде найти что-то ещё. Как понимает, что ничего больше нет. А потом Драко сказал. Тихо. Спокойно. Без пафоса, без клятв, без обещаний, которые всё равно не сможет сдержать. Так говорят, когда уже нечего терять. — Понял. Короткое слово. Всего два слога. Но в них было столько, что Гата разрыдалась в голос — впервые за много лет. Слёзы текли по лицу, смешиваясь с соплями, капая на мобильник, на джинсы, на каменный пол. Она не пыталась их остановить. Связь оборвалась. В это же время Лола спускалась со второго этажа. — Гата! — крикнула она, входя в гостиную. — Гата, ты тут? Никого. Только раскрытый мешочек на полу. Серый, замшевый, затянутый кожаным шнурком — тот самый, который они нашли в камине в коттедже. Порох рассыпался по каменным плитам серой мерцающей пылью. На полу лежала связка трав с потолка. В воздухе ещё витал сладковато-горький запах — тот самый, который они вдохнули тогда, в первую ночь. Запах, с которого всё началось. — Блять, — выдохнула Лола, пряча лицо за ладонями. Она посмотрела на свою руку — на левое предплечье, где под белым рукавом пульсировала метка. Чёткая, живая, настоящая. Не галлюцинация. Не рисунок в маггловском салоне. Клеймо, которое выжгла Беллатриса Лейстрейндж в подвале Малфой-мэнора. Лола медленно подняла глаза. В комнате было тихо. Слишком тихо. Даже старые половицы не скрипели. Даже ветер за окном затих, будто природа затаила дыхание. А потом камин взорвался. Не буквально — но затрещал так, будто внутри него разрывались десятки снарядов. Зелёное пламя взметнулось к потолку — неестественно яркое, живое, с языками, которые тянулись к стенам, как щупальца. Искры рассыпались по ковру, по стенам, по лицу Лолы. Она отшатнулась, прикрывая глаза ладонью, но не побежала. Не смогла. Ноги приросли к полу. Когда огонь утих так же внезапно, как и начался, в камине стоял человек. Тёмные волосы — в пепле, на плечах — слой серой пыли, словно он прошёл сквозь тысячу каминов, чтобы оказаться здесь. Чёрная рубашка, закатанные рукава. На щеке — тонкая царапина, свежая, ещё не зажившая. Глаза — холодные, цепкие, с расширенными зрачками — обвели комнату, остановились на Лоле. — Не знал, что каминная сеть может перемещать между мирами, — сказал Том, стряхивая пыль с мантии. Голос его звучал ровно, будто он не совершил невозможное, а просто опоздал на автобус. — Пришлось проверить. Лола смотрела на него, открыв рот. В голове билась одна мысль — глупая, неподходящая, детская: он нашёл меня. — Ты… — начала Лола. Голос сел. Она сглотнула, попробовала снова. — Как? — Я же сказал. Проверил. — Том сделал шаг из камина. Туфли — начищенные до зеркального блеска, без единой пылинки, хотя вокруг всё было в саже — ступили на серый каменный пол. — Оказалось, работает. Он остановился в двух шагах от неё. Не приближался. Не нападал. Просто стоял и смотрел — так, будто она была загадкой, которую он разгадывал уже очень долго и наконец нашёл ответ. — И у нас есть о чём поговорить, — добавил он. За его спиной зелёное пламя вспыхнуло снова — тихо, почти ласково, как будто камин прощался с тем, кто только что из него вышел. А потом погасло. И в комнате стало темно — только свечи, которые Лола зажгла час назад, дрожали на подоконнике, отбрасывая длинные, шаткие тени. Две реальности столкнулись. И ни одна не собиралась уступать.