Глава 7. Как возглавить культ?

Возглавить культ весьма сложно. Оттого никто и не просится на эту роль. Хотя, быть может, еще и потому, что культ — вещь весьма сомнительная. По слухам, там могут проходить жертвоприношения, танцы с бубнами и практики нудизма. Однако культ в мире магии — это что-то среднее: жертвоприношения — есть, танцы с бубнами — возможно, нудизм — не исключено, но скорее нет. Сестры Ришар никогда не задумывались о подобном. Но в обычное воскресное утро, проснувшись и вспомнив о том, как они прошлой ночью пытались откусить часть тела главного злодея мира магии, тема становилась интересной и требующей тщательного размышления. Лола хотела слиться со стеной. Гата — с Малфоем, и, по возможности, с его отцом, но скорее нет. Потому что Люциус Малфой был женат, а Нарцисса, как поговаривали слизеринцы за утренним кофе, умела превращать людей в хрусталь одним взглядом. И не в тот красивый хрусталь, который ставят на полку и любуются, а в тот, который потом ссыпают в мусорное ведро совком. — И что делать? — спросила Лола, глядя в настенное зеркало. На ней был красный свитер с высоким горлом — мягкий, кашемировый, который грел шею и прятал ту самую метку, о которой она старалась не думать. Кашемир оказался на удивление приятным — ни разу не чесался, не кололся, не напоминал о том, что его, вероятно, спиздили с чьей-то чужой вешалки, пока никто не видел. Свитер сидел по фигуре, облегая плечи и грудь, но не стягивая, — вещь, явно сшитая на заказ, хотя Лола не помнила, чтобы кто-то снимал с неё мерки. Чёрные брюки — широкие, с высокой посадкой, из плотной ткани, которая не мялась даже после того, как она проспала в них несколько часов, — сидели на бёдрах, подчёркивая талию и скрывая всё, что не нужно показывать при дневном свете. Ткань почти закрывала кеды. Белые, с чёрными полосками по бокам, с толстой подошвой и следами вчерашней грязи на носках. Кеды, которые Гата назвала бы «ого, не знала, что в это время они уже существовали», если бы не была занята собственными размышлениями о выживании. Младшая Ришар лежала под одеялом, выставив наружу только макушку и кончик носа. Одеяло было зелёным, бархатным, с серебряной вышивкой — ещё один подарок от шкафа, который, казалось, знал их размеры лучше, чем они сами. Сегодня она не планировала появляться в радиусе ста метров от башни старост. Мало ли. Потому что Том Реддл, как справедливо рассудила Гата, мог прихлопнуть её даже с четвёртого этажа. Как делают мальчишки в школе с бумажными шариками и ручками — только вместо слюнявых шариков у Тома были какие-нибудь магические шары, налитые лавой. Или, что ещё хуже, заклинания, от которых у жертвы отваливаются не только руки, но и желание жить дальше. — Иди к нему и скажи, что это была шутка, — пробормотала Гата из-под одеяла. Голос звучал приглушённо, но Лола услышала каждое слово. — Тебе одолжить парадное бельё? Она вынырнула из-под одеяла — взлохмаченная, сонная, с чёткими следами от подушки на щеке. Волосы торчали в разные стороны, как будто она только что участвовала в битве с граблями и проиграла. На ней был тот же свитер, что и вчера, — мятый, растянутый, открывающий ключицы и край белого кружева. — Для убедительности, — добавила она, зевнув. — Чтобы он поверил, что ты просто хотела привлечь его внимание. Знаешь, как в фильмах: девушка нападает на парня, потому что не знает, как иначе сказать «я тебя люблю». Только у тебя будет «я тебя боюсь, но готова откусить тебе ухо, потому что это единственный способ показать, что ты мне небезразличен». Лола кивнула. Потом дёрнулась — как будто её ударило током. Закатила глаза — медленно, выразительно, так, что даже Гата под одеялом почувствовала этот взгляд. Развернулась и пошла к двери, даже не попрощавшись. Перед выходом она замерла у тумбочки, где на стопке книг лежала палочка. Чужая, подобранная неизвестно где, но своя. Лола взяла её. Привычным жестом сунула в карман брюк, туда, где ткань образовывала глубокий, почти бездонный карман, способный вместить палочку, пару заколок и, возможно, маленькую собачку. Опыт вчерашней ночи превратил это в привычку. Палочка теперь была с ней всегда. Даже в душе. Даже во сне. Гата проводила её взглядом. Потом снова нырнула под одеяло, оставляя снаружи только кончик носа и прядь тёмных волос, выбившуюся из общего хаоса. — Удачи, — шепнула она в бархат. Дверь закрылась. В комнате стало тихо. Только часы тикали на стене, отсчитывая секунды до того момента, когда Лола Ришар постучит в дверь к Тому Реддлу и скажет ему, что вчерашнее нападение было шуткой. Гата не была уверена, что это сработает. Но она была уверена в другом: если Том Реддл убьёт её сестру, она вернётся в тот самый коттедж, найдёт ту самую бабулю-дилера и потребует вернуть деньги. Потому что такая травка не стоит того, чтобы терять родственников. Зато теперь у Гаты была возможность хорошо отоспаться, зная, что роль жертвы снова перепала её сестре, а не ей. Она свернулась клубком под бархатным одеялом, поджав колени к животу и уткнувшись носом в подушку, которая всё ещё пахла вчерашним вечером — чернилами, страхом и чем-то сладковатым, возможно, остатками тех духов, которыми она брызнулась перед выходом. Так шли секунды. Минуты. Кажется, пять или шесть. Сон уже начал затягивать её в свою вязкую трясину, где не было ни Тёмных Лордов, ни меток, ни сестёр, которые тащат тебя на верную смерть. В дверь постучали. Тихо. Но достаточно чётко и убедительно, чтобы точно услышать и открыть. Три удара — коротких, сухих, как выстрелы. Гата не хотела вставать. Если это Лола — значит, придётся смывать с неё кровь, отпаивать успокоительным и выслушивать историю о том, как она снова чуть не умерла, но на этот раз действительно чуть. А если это Том Реддл — то кровь смоет следующий хозяин комнаты, и Гата предпочла бы не знать, как будет выглядеть этот процесс. Она всё равно встала. Потянулась, хрустнув позвоночником, и направилась к двери, на ходу протирая сонные веки. Перед ней предстал Драко Малфой. Весь разодетый, как на свадьбу. Чёрный костюм — строгий, сидящий идеально, без единой складки там, где не надо, и с идеальными складками там, где надо. Мантия поверх — тёмно-зелёная, с серебряной вышивкой на воротнике и подоле, накинутая так, чтобы подчеркнуть плечи и остальные достоинства. Туфли начищены до зеркального блеска — в них можно было смотреться, и Гата на секунду задержала взгляд на собственном отражении: растрёпанная, сонная, в чужой одежде. Взгляд его снова был холодным и отрешённым. Словно вчерашний день оказался чьим-то сном — чужим, не его, неважным. Гата знала этот взгляд. Она сама умела смотреть так, когда хотела стереть из реальности то, что произошло пять минут назад. Малфои были мастерами этого дела — стирать, забывать, делать вид, что ничего не было. Младшей Ришар оставалось сделать малое — притвориться, что ничего не было. Взять одну из масок из арсенала Малфоев и надеть её, становясь холодной и отрешённой. Она выпрямила спину, подняла подбородок, опустила веки ровно настолько, чтобы взгляд стал тяжёлым и безразличным. Руку положила на косяк, перекрывая проход. Драко молчал. Ждал, что Гата прыгнет на него с криками и станет спрашивать, означал ли их секс что-то. Не слишком ли приятно ей было. Хочет ли она повторить. Но Гата молчала в ответ. Она уже играла в эту игру — сделать так, чтобы Драко заговорил первым. — Хотел вернуть свой свитер, — сказал он. Голос ровный, без эмоций. — Хорошо, — ответила Гата. — Лола занесёт тебе его. — И брюки. — Да. И брюки тоже. — Кхм… — Драко занервничал. Это было заметно по тому, как он переминался с ноги на ногу, как разглаживал и без того идеальные волосы, как пальцы его теребили край мантии, хотя обычно он держал руки в карманах или скрещенными на груди. — Всё? — Наверное, всё. — Знаешь… брюки нужны мне прямо сейчас, — сказал он, и в голосе проскользнуло что-то — не то смущение, не то раздражение от того, что приходится объяснять очевидное. — Мои испачкались. Гата посмотрела на него. Снизу вверх — потому что он был выше, даже когда она стояла на пороге, а он — в коридоре. Посмотрела так, как смотрят на ребёнка, который просит конфету перед ужином, зная, что всё равно не получит. — То есть ты хочешь, чтобы я прямо сейчас сняла с себя всю одежду и отдала тебе в руки? Голос её звучал спокойно, почти скучающе. Но внутри что-то ёкнуло — где-то внизу живота, там, где вчера ещё было пусто, а сегодня уже поселилось ожидание. Драко сглотнул. Кадык дёрнулся — один раз, резко, как будто он проглотил не слюну, а кусок льда. Он не ответил. Вместо этого шагнул вперёд — не спрашивая разрешения, не отодвигая её руки с косяка, просто вошёл, заставив её сделать шаг назад, потом ещё один. Дверь за ним закрылась сама — он придавил её пяткой, даже не глядя. — К чёрту это, — бросил он. И поцеловал. Жадно. Так, словно они не виделись десять лет, а не десять часов. Словно вчерашнее было сном, и только сейчас, коснувшись её губ, он понял, что сон был реальнее, чем его жизнь без неё. Гата не оттолкнула. Она вцепилась в его плечи — там, где ткань костюма была гладкой и холодной под пальцами, — и ответила. Тем же голодом, той же отчаянной жадностью человека, который не знает, будет ли завтра. Драко отстранился первым. Тяжело дыша, с расширенными зрачками, с румянцем, который никак не вязался с его аристократической бледностью. Он смотрел на неё так, будто видел впервые — или будто узнавал заново. — Знаешь, — сказал он, всё ещё не отводя взгляда, — я хочу кое-что попробовать. Он взял её за руку — не за ту, что лежала на его плече, а за другую, свободную, и потянул к кровати. Не спрашивая. Просто ведя за собой, как будто боялся, что она передумает по дороге. Гата позволила — из любопытства, из азарта, из того чувства, которое она не могла назвать даже самой себе. Она села на кровать, как он сказал. Край матраса прогнулся под её весом, пружины жалобно скрипнули. Драко не сел рядом. Он опустился на колени на пол — прямо перед ней, между её ног, которые он сам раздвинул, положив ладони ей на колени. Жест был настолько интимным, настолько собственническим, что у Ришар перехватило дыхание. Он снял с неё брюки. Не спеша — расстегнул пуговицу, потянул молнию вниз, стянул ткань с бёдер, с коленей, с икр, освобождая ноги одну за другой. Пальцы его касались кожи — горячие, уверенные, не дрожащие, как вчера. Он знал, что делал. Или делал вид, что знает. Гата осталась в одном белье — белом кружевном, том самом, которое она надела вчера, надеясь на продолжение. Ткань уже была влажной — Драко заметил это, когда его пальцы замерли у неё между бёдер, поглаживая, проверяя, готова ли она. Потом он наклонился. Язык его — горячий, влажный — коснулся её сначала через ткань. Легко, почти невесомо, как крыло бабочки. Гата выгнулась на кровати, вцепившись пальцами в покрывало, но не отстранилась. Он продолжал — обводил кружево по контуру, надавливал, массировал, игрался с тканью так, словно зверёк с новой игрушкой — то отпуская, то снова хватая, дразня, заставляя ждать. Язык его скользил по влажной материи, находя самые чувствительные места, и Гата слышала собственное дыхание — прерывистое, громкое, чужое. Драко поднял голову. Губы блестели, глаза потемнели. Он улыбнулся — той улыбкой, которой не улыбался никому, кроме неё. И снова опустил голову. Гата откинулась на подушки, позволяя себе забыть, где она и кто она. Позволяя себе просто чувствовать — без страха, без планов, без метки на руке, которая пульсировала где-то там, далеко, в другом измерении. В то же время, Лола Ришар стояла прямо у той самой двери на четвёртом этаже, где ночью её чуть не убили вместе с той самой «Труди», которая так жаждала умереть, что сразу же дала дёру, когда настал подходящий момент. Лола смотрела на медную табличку с именем «Том Марволо Реддл» и думала о том, что её сестра сейчас, вероятно, спит в обнимку с подушкой и даже не подозревает, как сильно Лола хочет оказаться на её месте. Не в постели Драко — нет, боже упаси. А в собственной постели. В собственном мире. В собственной жизни, где не нужно стучать в дверь к психопату и объяснять, почему ты пыталась откусить ему ухо. Она подняла руку. Постучала. Три удара. Нет, четыре — для уверенности. Тишина за дверью длилась ровно столько, чтобы Лола успела пожалеть о каждом своём решении, начиная с того момента, как она согласилась на ту поездку в самый край Шотландии. Дверь открылась. В первый момент она успела представить идиллическую картину: Том с распростёртыми объятиями встречает её и говорит, что попытка убийства выдалась весьма забавной, поэтому он не станет её убивать. В его глазах — что-то похожее на человеческое. На губах — редкая улыбка, которая не предвещает ничего хорошего, но хотя бы не предвещает смерти. Но нет. Он открыл дверь. Не широко — ровно настолько, чтобы просунуть руку и схватить её за запястье. Пальцы — тёплые, сухие, с мозолью на среднем пальце от пера — сжались так, что кости хрустнули. Потом он дёрнул её внутрь, быстро, словно пересек скорость света, даже не дав ей вдохнуть. Лола не успела ни охнуть, ни упереться ногой в косяк — она просто перелетела порог, потеряв под ногами опору, и оказалась в комнате, где воздух пах старыми чернилами и сладким вином. Дверь за её спиной захлопнулась. Щёлкнул замок — или магия, Лола не разбиралась. Он толкнул её. Один раз — больно, но не сильно. Просто чтобы показать, кто здесь хозяин. Лола ударилась спиной о стену, успев выставить руки назад, чтобы смягчить удар. Свитер задрался, открывая полоску кожи на талии. Второй толчок — сильнее, грубее. Её затылок стукнулся о камень, и перед глазами поплыли пятна. Третий — она уже не поняла, куда он её толкал, потому что дыхание перехватило, а в ушах зашумело, как будто она нырнула глубоко под воду. Том стоял перед ней в чёрной рубашке с закатанными по локоть рукавами — так, словно он не боялся, что кто-то увидит его метку. Словно ему было плевать. Словно он сам хотел, чтобы все знали, кто он и чем занимается по ночам. Чёрные брюки сидели на нём безупречно, платиновая пряжка ремня поблёскивала в свете свечей — единственного источника света в этой комнате, где шторы были задёрнуты так плотно, что нельзя было понять, день на улице или ночь. Туфли начищены до зеркального блеска — Лола заметила в них своё отражение: испуганное, бледное, с растрёпанными волосами. — Придётся долго просить меня, Лола, — вдруг сказал он, обрывая её мысли о спасении. — Очень долго. Голос звучал спокойно, почти ласково. Как у человека, который знает, что время на его стороне, и никуда не торопится. Он отошёл от неё на пару шагов, подхватил со стола бокал с вином — тёмно-бордовым, почти чёрным, — и сделал глоток, не отрывая от неё взгляда. Казалось, что подобное времяпрепровождение с вином — не его уровень. Ему давно следовало бы возглавлять какую-нибудь империю в сказке о жестоком мире. И Реддл был бы там самым главным злодеем — не потому, что ему нравится убивать, а потому что он просто лучше всех умеет это делать. Впрочем, он останется им даже в параллельной реальности — этого человека не изменить, сколько ни старайся. Убьёшь один раз — он найдёт выход и воскреснет. Конечно, за ним стоит армия таких же Пожирателей, место которым в цирке уродов. Но сестры Ришар тоже в этом цирке — они Пожиратели, даже если только в этой реальности. Метка на левой руке Лолы пульсировала в такт сердцу, напоминая, что она теперь часть этого уродства. — Чем ты ближе ко мне, тем сильнее я иду ко дну, — сказал он, опустошая бокал. Поставил его на стол, провёл пальцем по краю — стекло издало тонкий, протяжный звук, от которого у Лолы заныли зубы. В её рукаве давно было припасено оружие — не палочка, нет. Палочку он мог бы перехватить, выбить, сломать. А нож — нож был маггловским, туповатым, но от этого не менее опасным. Она заточила его сегодня утром, пока Гата спала, потратив полчаса на то, чтобы довести лезвие до состояния бритвы. Тряпка, точильный камень, капля масла — и вот он, готовый перерезать горло Тому Реддлу, если тот сделает лишнее движение. Секунда. Две. Лола Ришар стояла перед Томом, сжимая нож в руке так, что костяшки побелели. Он не улыбался — лишь ухмылялся, кончик губ пополз вверх, обнажая ряд белых, ровных зубов. Кажется, его первая жертва сама попала к нему в руки, и он хотел немного поиграться, прежде чем убить. Лола толкнула Реддла на пол. Получилось сильно — она копила силу с того самого момента, как вошла в комнату. Сжала мышцы пресса, упёрлась ногами в пол, вложила в толчок весь вес своего тела, всю злость, весь страх, всю усталость от этого чёртова мира, который никак не желал оказываться сном. Том не ожидал — пошатнулся, взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, и рухнул на каменные плиты. Спиной. Звонко, так, что воздух из лёгких вышибло. Лола нависла над ним, оседлав его бёдра, прижимая коленями его ноги к полу. Она поднесла нож к его горлу. Провела по коже — легко, едва касаясь, оставляя тонкую красную полосу, на которой сразу же выступили капельки крови. Не глубоко — просто чтобы он понял: это не игрушка. Это не попытка привлечь внимание. Это не шутка. — Дно всё ближе и ближе, Том, — прошептала она, довольствуясь увиденным. Она чувствовала его дыхание — горячее, рваное, с привкусом вина. Чувствовала, как бьётся его пульс под лезвием — быстрее, чем она ожидала. Чувствовала, как его тело под ней напряглось, но не пыталось вырваться. Словно он ждал. Словно ему было интересно, что она сделает дальше. Это не было простой местью — не тем плакатом с надписью «Сдохни», который она рисовала полдня. Нет. Это было что-то более удивительное. Новое. Чувство, которое она никогда не испытывала раньше: власть над тем, кто считал себя неуязвимым. Том Реддл, Тёмный Лорд, повелитель смерти и душ, лежал под ней, беспомощный, с ножом у горла. — Надеюсь, у тебя нет в руке зелья воскрешения? — прошептала она. — Если есть, то мне придётся убивать тебя снова и снова. Она сказала это так, будто речь шла о чём-то обыденном — о мытье посуды или о походе в магазин за хлебом. Не об убийстве. Не о смерти. Не о том, что она сейчас перережет горло человеку, и этот человек умрёт по-настоящему — с кровью, с хрипом, с тем самым звуком, который ей потом будет сниться каждую ночь до конца жизни. Том не попытался вырваться. Не позвал на помощь. Не прошептал заклинание без палочки — если он вообще умел такое. Он просто лежал, смотрел на неё снизу вверх и ухмылялся. Кровь из пореза на шее стекала по бледной коже, оставляя тонкую красную дорожку, теряющуюся за воротником чёрной рубашки. — Теперь ты хочешь убить меня? — спросил он. Голос его звучал ровно, даже скучающе, как будто она предложила ему сыграть в шахматы, а не перерезать горло. Он не боялся. Это было самое страшное. Он не боялся ножа у своего горла, не боялся крови, не боялся смерти. Потому что знал: она не сможет. Не потому, что слабая. А потому что убивать — это не просто перерезать горло. Это переступить через себя. Через свою жизнь. Через всё, что ты знала о себе до этого момента. Лола сжала рукоятку ножа сильнее. Пальцы вспотели, нож скользил в ладони, но она не отпускала. — Увлекательно, — прохрипел Том, и ухмылка его стала шире. — Продолжай. Я хочу посмотреть, что будет дальше. Он смотрел на неё так, будто она была подопытным кроликом, который вдруг научился говорить. Или — будто она была единственным интересным событием за последние несколько лет. Лола замерла. Она слабела с каждой секундой. Том чувствовал это — как ноги её становятся мягче, а тело — легче, почти невесомым, будто она растворялась в воздухе. Мышцы Лолы расслаблялись против воли — она пыталась держать их в тонусе, сжимала пресс, напрягала бёдра, но тело не слушалось. Предавало. Плыло, как воск на свече. Руки дрожали так, что нож в её ладони ходил ходуном, и лезвие касалось то кожи Тома, то воздуха, то снова кожи, оставляя новые царапины на его шее. Сердце билось как бешеное — где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев, заглушая все остальные звуки. — Но если я не убью тебя, то ты убьёшь меня, — сказала она, желая получить подтверждение. Или опровержение. Или хотя бы намёк. — Думаешь, я настолько жесток? — Том приподнял бровь, и в голосе его проскользнуло что-то похожее на обиду. Наигранную, конечно. Как у актёра, который играет злодея, но в душе считает себя героем. — Я не думаю. Я знаю. — Ну разве не прелестно? — он усмехнулся. — Реальность поменялась по щелчку пальца. Я вижу тебя чаще, чем Поттера. Вчера ты пыталась откусить мне пол-лица, а сегодня хочешь перерезать горло. Он говорил и говорил, а сам следил за её глазами — расширенными зрачками, блестящими от напряжения, от страха, от чего-то ещё, что она не могла назвать даже самой себе. И когда она на секунду отвела взгляд — на лезвие ножа, на кровь на его шее, на пуговицу рубашки, которая расстегнулась сама собой, — он выхватил нож. Резко. Одним движением. Не борясь за него, не выкручивая ей руку — просто взял и забрал. Как забирают игрушку у ребёнка, который уже наигрался и всё равно бросит. Нож полетел к дальней стене, ударился о камень и со звоном упал на пол, потеряв всякое значение. Лола даже не проследила, куда он покатился — ей было плевать. Том прижался пахом к её бёдрам. Сквозь ткань брюк она почувствовала его — горячий, твёрдый, пульсирующий. Руки его обхватили её ноги — выше колен, там, где кожа была особенно нежной, — и потянули на себя, заставляя её приблизиться к его телу. Лола упёрлась ладонями ему в грудь. — Наша история не будет долгой, — сказал он, наклоняясь к её уху. Голос стал ниже, хриплее, как у человека, который сдерживается из последних сил. — В конце концов мы убьём друг друга. Но хочется дать шанс насладиться друг другом перед концом. Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ей в глаза. Серые, холодные, с расширенными зрачками — не от страха, от желания. — Я чувствую, как ты хочешь меня, — прошептал он. И прижал пальцы к её промежности. Сквозь ткань чёрных брюк — плотную, толстую, которая не пропускала ни воздуха, ни прикосновений, — она всё равно почувствовала его. Пальцы надавили, нащупали самое чувствительное место, чуть ли не вошли внутрь — через ткань, через всё, что было между ними. Лола выгнулась, но не от удовольствия — от попытки вырваться. И у неё получилось. Она оттолкнула его — резко, со всей силы, которую успела собрать в ослабевших мышцах. Том не ожидал — качнулся назад, потерял равновесие на секунду, и этого хватило. Лола отбежала на пару шагов и встала перед ним, тяжело дыша, с растрёпанными волосами, с красными пятнами на щеках. Старшая Ришар стояла перед ним, глядя на расслабленное тело: одна пуговица его рубашки отскочила, когда он напряг плечи, пытаясь удержать её. Брюки натянулись на паху, там, где было напряжено больше всего, где ткань обрисовывала каждый миллиметр. На шее — тонкие красные полоски от её ножа, на одной из них уже запеклась кровь. Лола думала уйти. Правда, думала. Развернуться, дойти до двери, открыть её — Том бы не остановил, он вообще не любил бегать за теми, кто уходит. Но то, как он смотрел на неё — грубо, исподлобья, улыбаясь лишь кончиками губ, — заставило её задуматься на пару секунд. В его взгляде не было нежности. Не было обещания. Не было того, что нормальные люди называют «чувствами». Было что-то другое — голод. Интерес. Желание сломать, подчинить, сделать своей, а потом выбросить, когда надоест. И Лола знала это. Знала, чем кончаются такие игры. Знала, что он не остановится. Знала, что если она останется — она проиграет. Но она не ушла. Том встал. Не спеша — как будто знал, что она никуда не денется. Сделал шаг — мягкий, кошачий. Второй. Схватил её за волосы — не за прядь, не за хвост, а за весь объём, собрав волосы в кулак у самого корня, так, что голова дёрнулась назад, открывая шею. Кинул её на кровать — небрежно, как куклу. Реддл навис над ней. Одной рукой — той, что держала её за волосы, — прижал её лицо к подушке, не давая повернуться. Второй — стал стягивать брюки. Пальцы его — длинные, бледные, с идеальными ногтями — расстегнули ремень, потянули молнию, освобождая бёдра от чёрной ткани. Лола слышала, как шуршит материал, как падает ремень на пол, как брюки сползают вниз, открывая бледную кожу и тёмные боксеры, под которыми угадывалось всё. Он вдохнул запах её волос. Зарылся лицом в светлые пряди, вдохнул глубоко, шумно, как человек, который ныряет в холодную воду и не хочет выныривать. Вдохнул ещё раз. И ещё. Губы его поцеловали горячую кожу на шее — там, где бился пульс, где кровь бежала быстрее от страха и чего-то ещё. Зубы прикусили — сильно, так, что остался след. Лола охнула — не от боли, от неожиданности. От того, что он сделал это так, будто имел право. Будто она была его собственностью. Ришар обхватила его плечи. Не оттолкнула — притянула. Пальцы вцепились в чёрную рубашку, сминая ткань, оголяя спину. Она поцеловала его так, как не целовала никого — грубо, жадно, кусаясь. Так женщины целуют мужчин перед войной, перед разлукой, перед апокалипсисом, когда знают, что это может быть последний раз. Но она целовала его так, зная, что в скором времени они попытаются убить друг друга. Что эта близость — не обещание, не начало, а прощание. Что завтра он снова будет смотреть на неё как на врага, а она будет держать нож в рукаве, ожидая момента, чтобы вонзить ему в сердце. Том не стал сопротивляться. Его брюки уже были опущены — чёрная ткань лежала на полу у кровати, смешавшись с её кедами, которые она скинула, когда он кинул её на кровать. Пальцы его гладили влажную часть её белья — через ткань, через кружево, которое промокло насквозь, и он чувствовал это, чувствовал, как она хочет его, как её тело предаёт её разум. Выпуклая часть его чёрных боксеров тёрлась о её промежность — через ткань, через кружево, через всё, что их разделяло, — и Лола слышала его дыхание: тяжёлое, рваное, с низкими горловыми звуками, которые он не мог сдерживать. Она вцепилась в его плечи сильнее, впиваясь ногтями в бледную кожу, оставляя алые полосы. Том замер на секунду — вдохнул, выдохнул — и снова поцеловал её, уже не спрашивая, не проверяя, беря то, что хотел. И, кажется, он и подумать не мог о том, что Лола скоро исчезнет.