Это был его осознанный выбор

— Вы, верно, шутите? — по всему агентству прокатился раскатистый смех, отбиваясь эхом о кирпичные стены. Когда до Дазая дошла новость о том, куда его собираются отправить на задание, тот первым делом проверил календарь и весьма удивился, не обнаружив на клочке бумаги надпись "1 апреля". Он тряхнул головой, пару раз ударив себя ладонями по щекам, но открыв глаза всё ещё стоял в кабинете директора, прямо перед его столом. — Вовсе нет, — Фукудзава был спокоен как никогда. — Меня самого подобный расклад действий не особо устраивает. Но, с другой стороны, никаких злополучных планов за спиной они не выстраивают, — он сделал несколько глотков чая, томно прикрывая глаза. Шатен успел посмотреть в окно за его спиной сквозь полузакрытые жалюзи. В чистом небе пролетал ключ птиц. Куда-то далеко, в закат. — Поэтому можешь быть спокоен. От тебя требуется лишь... Дальше детектив его уже не слушал. В успехе миссии он не сомневался ни секунды, так как не поленился заранее изучить выданные материалы по делу. Застав Дазая за столько нетипичным для него занятием, Куникида было подумал, что в его коллегу вселилась нечисть (вернее, как раз-таки, чисть), либо же заместо него тут сидит его брат-близнец. Мысли были заняты чем-то другим, более напускным, чем фоновым голосов седовласого директора. Сказать, что он был удивлён подобной новостью — ничего не сказать. В своих безупречных планах он даже приблизительно не допускал подобного шанса. Он до последнего не мог понять, правда ли то, что он услышал, или съеденные позавчера грибы всё же наконец подействовали. Он поклялся себе никогда больше не возвращаться туда. Поклялся, что ни за что не будет иметь с ними дела. Но, как подчинённый Агентства, выбора у него было немного. Да и не сказать, что он как-то сильно был этим расстроен. В конце концов, сейчас он направляется туда, уже не будучи частью системы, управляемой Мори. Цепляло его и то, что вновь придётся работать с Чуей. Он не общался с бывшим напарником с той ночи, когда покинул Мафию навсегда. Не получал от него ни весточки, и сам не пытался возобновить контакт. Это был его осознанный выбор. Но никто не говорил, что прекращение общения избавляет от любопытства, что же с ним сейчас происходит. Как он живёт сейчас? Смог ли смириться с его уходом? Как тот отреагирует, когда он заявится в главный зал как доверенное лицо, которое, между прочим, прислали в качестве помощи? Зная Чую, он ожидал примерно следующего: стоит ему пару секунд подышать с ним одним воздухом, как в лицо тут же прилетит кулак. Или в живот. Или куда пониже. Осаму весь путь до штаб-квартиры Мафии размышлял, как быстро и как именно рыжий швырнёт его об стенку, стоит ему лишь появится в дверном проёме. Он гадал, какое выражение лица будет у того, с кем он пробыл не один год своей жизни, кому доверял своих демонов, не боясь, что те сорвутся с цепи, но было это, казалось, почти вечность назад. В одном он был уверен на все сто процентов — на тёплый приём ожидать ему точно не стоит. На памяти Дазая, Накахара никогда не отличался ангельским сочувствием или бескрайней добротой. Это та ещё заноза в заднице, думал о нём шатен. Врагов он не щадил, сражаясь до последней капли сил, а со знакомыми и приближёнными обходился вполне справедливо. Если те оступились и подорвали доверие к себе, он не был благосклонным. Однако не был он лишён и благородства, ведь зачастую давал человеку шанс исправится. Осаму всегда удивляло, как такая колючка, как Чуя, могла вести себя подобным образом. Смешнее всего для шатена было то, что тот не говорил этого прямо, но одним лишь взглядом чётко давал понять — "поступишь так ещё раз, ходи и оглядывайся". Дазай не испытывал страха или нервозности. Это казалось скорее чувством наваждения, что как раньше уже точно не будет. Он, собственно, и не хотел, чтобы так было. Его пребывание в Портовой Мафии — лишь дело времени, пока задание не будет выполнено, а угроза — устранена. Ему не придётся вновь выстраивать со всеми нейтральные отношения или пытаться влиться в общество, к которому уже не принадлежит. Однако, сам факт того, что Мафия, будучи довольно влиятельной и устрашающей организацией, не побрезговала обратиться за помощью к Агентству, чётко давал понять, что дело серьёзное и отнюдь не простое. А значит, за час-два такое решить будет если не невозможно, то достаточно сложно. Он мысленно будто вёл себя за руку на эшафот. Каждый шаг будто давался тяжелее и тяжелее, когда на горизонте замаячила фигура высокого стеклянного здания штаб-квартиры, некогда известной как его собственное место работы. "И откуда в тебе столько пессимизма?" — негодовал детектив. Руки в карманах дёрнулись, а всё тело покрыла мелкая дрожь. Он остановился и сделал несколько глубоких вдохов, а затем продолжил идти. Теперь его шаги были увереннее и плавнее, а на губах заиграла лучезарная улыбка. Ему бы в театральную школу. Ту, откуда сразу берут играть в кино самые различные и даже противоречащие по характерам роли — настолько пластмассовой и ненастоящей была это улыбка. Осаму натягивал эту маску почти всю свою жизнь. Она служила отличной защитой, когда не хотелось объяснять, какие кошки скребутся у тебя на душе, или было настолько невыносимо больно, что истерия выливалась в смех. Никто тогда не задавал лишних вопросов, всё ли с тобой в порядке и как ты себя чувствуешь. Все думали, что тебе либо всё ровно и ты просто не испытываешь жалости, либо относишься к ситуации настолько легкомысленно, что даже не можешь осознать, почему проблема является проблемой. В его случае, наверное, это был микс того и этого. Под играющими весёлыми зайчиками карими глазами никто никогда не увидит, что этот блеск — подавленные слёзы, а губы дрогнули в улыбке лишь потому, что в последний момент подавили то, как с них едва не слетел крик отчаяния и боли. Всегда холодный взгляд казался умным и рассудительным, что добавляло образу Дазая со стороны серьёзности и хладнокровного подхода к решению проблемы, за что Куникида не мог его не уважать. Тот не терпел, когда человеком в самые тяжёлые моменты его жизни руководили эмоции. Всегда приятнее ощущать себя как за каменной стеной, когда ты готов сорваться в пропасть и завопить от того, насколько тебе плохо. Но что, если порой у этой стены у самой все позиции трещат по швам? Осаму ненавидел себя за две вещи: за то, что не набрался храбрости покинуть Мафию раньше, и за то, что всё же решился на это. В первом случае им руководили мысли о том, что он жалок и беспомощен. Он чувствовал себя слабым щенком, раз не смог собрать всю волю в кулак и уйти оттуда, где, очевидно, он не чувствовал себя комфортно. Туда его привела тяжёлая доля, а навязанные чужими людьми обретённые инстинкты заставляли остаться. Он знал, что им пользовались. Точнее, не им, а его мозгами и стратегическим талантом. Но пускай это и казалось глупым, но будучи несмышлёным подростком, ему казалось, что хоть так от него есть какая-то польза. Что хоть так его жизнь... Имеет какой-то смысл. Он не позволял вытирать о себя ноги или чтобы он пресмыкался перед кем-то, лишь бы не быть одному. Он был человеком с чувством собственного достоинства, понимая, что раз даже взрослые обратились к нему за помощью, то обязаны обращаться с ним как минимум уважительно. А став правой рукой босса он не превратился в заносчивого и избалованного мальчика, хотя и неоднократно пользовался своим статусом. Тот позволял ему проникать в такие места, куда порой не пускали даже тех, кого вечно отправляют в самое пекло. А также без него не стало бы возможным общаться с Мори, считай, на равных. Дазай и без этого не боялся лишний раз огрызнуться на Огая, но так это было хотя бы немного более... Позволительно? Без него он не смог бы уговорить босса Портовой Мафии, чтобы тот согласился с его планом вербовки Чуи в их ряды. Ведь тот, безусловно, скорее всего принудил бы рыжего присоединиться к ним силой. Но Дазай то ли от доброго сердца, то ли от его странного пристрастия к манипулятивным играм подобного рода, не хотел, чтобы всё случилось так просто. Возможно, и даже вероятно, что Мори и без уговоров позволил бы Дазаю делать, что тому вздумается, хотя бы просто чтобы посмотреть, во что это по итогу выльется. Но видя, как тот упорно пытается доказать свою точку зрения, не лишил и себя удовольствия посплетничать с ним в словесной перепалке, в которой, очевидно, победил Дазай. И даже осознавая своё влияние даже на самых важных людей организации, шатен не чувствовал своего превосходства над ними. Он ощущал, что вся "власть" в его руках — лишь позволение, подаренное свыше боссом, и заканчивается оно ровно на тех рамках, что были выставлены за него самого. Он не был безгранично властным, а лишь там, где ему позволили таковым быть. И это вселяло в него... Страх? Неуверенность? Что-то, что не давало ему так спокойно уйти. Что не давало сбросить с себя ошейник с поводком и развернуться спиной ко всему тому, что примыкало его к большой системе под названием "Мафия". Но одного толчка стало достаточно, чтобы все сомнения вмиг перестали иметь значение. Чтобы отчаяние и пустота от потери друга захлестнули всю неуверенность и безмолвно, мягко направили его в сторону выхода. И он ушёл, покорно поддавшись. Эмоции, которых он так боялся, взяли над ним верх. И он был не против. Не тогда. Второй причиной Осаму опекался немного больше. Возможно, потому что эта рана была более свежей, чем когда Ода буквально скончался у него на руках. Пусть он и смирился, что то, что сделано, то сделано, но мысли почему-то постоянно возвращали его к переживаниям, которые в тот день затерялись где-то на фоне лязга использованных гильз, бьющихся об бетон после длительной перестрелки: а как же остальные? Да, Акутагава не был идеальным учеником. Порой он раздражал своей манерой язвить и крушить всё вокруг, не оставляя на том месте ничего больше. Но это был его способ исправить проблему. Не будет проблемы — не будет смысла о ней переживать. Излишнюю эмоциональность молодого брюнета он списывал на его возраст и стресс от того, что он до сих пор не познал свою силу. Дазай с самого начала увидел в нём потенциал, но считал, что тот сам должен был найти путь того, как его раскрыть. А знание того, что в тебе живёт какая-то мощь, которую ты почему-то не можешь контролировать, заставляет считать себя никчёмным, коим и считал себя Рюноске. Но все эти минусы меркли, потому что в этом неуверенном мальце Осаму узнавал прежнего себя. Забитого и зашуганного пацана, которого некогда Мори нашёл на улице. Он был готов покончить с жизнью, если бы в тот день его не отвели от края моста и не привели сюда. Он не напрашивался в мамочки к Акутагаве, но почему-то чувствовал, что ответственен за его жизнь, ровно так же как и за свою. Но больше всего его волновал один голубоглазый идиот. Тот, кого когда-то насильно заставили работать вместе с ним над одним заданием, что помогло им сблизиться и почувствовать, что значит, когда позади тебя — не пустота. Он знал, что Чуя не был соткан лишь из ядовитой желчи и ненависти ко всему сущему. Просто так ему было легче жить. И эта скрытая, уязвимая сторона его друга притягивала шатена даже больше. Когда Накахара открывался перед ним, Дазай чувствовал, будто ему доверили нечто, что бы он никогда не дал в руки другому человеку. Что он для него даже ближе, чем навязанный партнёр. Конечно, он не единожды подтрунивал над рыжим за эту его слабость, за что каждый раз получал ногой по промежности, но это не было со зла. Он лишь пытался вновь вывести Чую на эмоции, чтобы окружающие, притаившиеся за углом, которых рыжий не замечал, зато видел Дазай, не увидели его... Таким. Не поняли, что он может быть уязвимым и никогда не увидели, на какие больные места Чуи надо давить, чтобы причинить тому боль. А факт того, что из раза в раз Накахара вёлся на подобные провокации, лишь давал Осаму понять — раз он способен питать эмоции, какими бы они ни были, он живой. Настоящий. А значит, Дазаю вовсе не кажется, что фигура с рыжими волосами — лишь галлюцинация его больной фантазии. Он действительно нашёл человека, который остался рядом. Который подарил ему новые эмоции. И сейчас этот человек был где-то там, на десятки этажей вверх в огромном небоскрёбе. "Наверняка бесится, что снова опаздываю — с улыбкой подумал детектив, нажимая кнопку лифта и делая глубокий вдох, когда кабина начала подниматься. — Что ж, значит, ничего не поменялось с тех пор".