Зеркала беглецов

Убийце привычно присваивать трепет и стон, Глотая вкус жизни как рюмку настоя. Но рядом с тобою рушится мой пантеон, И жажда коснуться стирает мой образ святого!

              — Ты думаешь? Признание поражения звучало с непотребным удовольствием. Поначалу я опешил — как-то буднично, даже бесхитростно. Наблюдатель капитулировал, впервые на моей памяти, а тело брало не штурмом, но измором. Право дело, оно долго ждало, чтобы обратить мою же тактику против меня самого. Так тихо, так вкрадчиво, что даже Шепард не заметила. Или..?       Она пришла сюда именно за этим. Ее светлые глаза все больше походят на мои. Зрачки напитываются темнотой, затапливают чудну́ю радужку оттенка старой стали. Мне кажется, они пульсируют, а пальцы все упрямей и не по-женски крепко сжимают мои запястья. Я знаю о токсине. Конечно, знаю. Признаться, ксеносы нередко ищут… тесного знакомства с дреллами как раз ради такого плотского эффекта. «Драйв», как однажды сказала одна знакомая землянка. Я не хочу вспоминать ее лицо, но навсегда запомнил слово. Язык людей так и кишит словами саморазрушения — «драйв», «кайф», «трип», «раш»… Мне странно примерять их на Шепард, будто вульгарное платье куртизанки после подчеркнутой строгости брони. — А ты убеди меня в обратном, — провокационно заявила она. И улыбнулась, как умеет только она — одним уголком, да так, что ухмылка словно съехала набок. Шепард не претендовала на совершенство, но ее самобытность увлекала все больше. Убедить в обратном? Не стоило бросаться словами. Все хищные инстинкты урчали и потягивались после долгого сна, оставляя сознание плыть наяву в сонном параличе. Зато тело буквально упивалось моментом. Проходилось кончиком языка по загнутым клыкам, на которых так и горчил яд. Токсин — не более, чем наследие предков, рудимент эволюции. Странно представлять, как древние дреллы парализовывали бдительность жертвы, чтобы отравить ее последним фатальным укусом.       Заводит, правда? Ты хочешь, чтобы я признал. Чтобы поддался, бросил вожжи. Чтобы представлял свои руки на ее шее, скулах, висках… Возможно, она даже не будет против. Нельзя об этом думать, но ведь поздно! А так… ломались и на меньшем. Нет, мне не стыдно ни за эти нежеланные эмоции, ни за естественный порыв подмять, присвоить. Я не привык смущаться того, в чем нет моей вины и злого умысла. Мне повезло, что наши боги и покровители-ханары не стремились загнать дреллов в ловушку самопожирания, предпочитая наставлять, а не уличать в грехах. Чужие религии не всегда столь благосклонны. И все же, меня что-то останавливает. Какая-то часть меня противится использовать уязвимость Шепард. — Твои инстинкты сами убедят, — заверил я. — Особенно в том, что испытывать мой контроль может оказаться… неразумным. — Слово-то какое… «неразумным»! — неразборчиво проворчала она. — Словно не в армии воспитывался, а в пансионе для благородных девиц! — Кхм… не воспитывался. Родители отдали меня в услужение ханарам, когда мне было шесть. А у ханаров нет армии, как таковой. Есть только подобные мне. Орудия, чье призвание — убивать их врагов. — Шесть? Да они издеваются?.. — в ее голосе плеснуло крыльями возмущение. — Родители так просто тебя отдали, чтобы в ШЕСТЬ лет из тебя сделали убийцу? — Нет, конечно. Потребовались годы тренировок, прежде чем я освоил самые азы самоконтроля и будущего ремесла. Мой народ помнит свои долги. Помнит, что именно ханары спасли наших предков от вымирания, пока остальная галактика отводила глаза. Нам дали убежище и шанс на продолжение вида, и служение — вовсе не бремя, а способ проявить благодарность. А свое первое убийство я совершил в двенадцать. Ее взгляд обжигал — причем чем-то очень личным. — И все равно, — с расстановкой произнесла Шепард. Упрямая складка перечеркнула переносицу, залегла точно между полосками насупленных бровей, которые невольно притягивали взгляд. Наощупь, должно быть, мягкие… — С детьми ТАК не поступают. Особенно… родители. Она вновь покачнулась, и я ненавязчиво поддержал. Пришло время подставить и плечо, но хорошо, что разделяющая нас чаша напоминала о приличиях. Особенно внутреннему змею, который так и льнул к чужому теплу. Не знаю, хватило бы моих сил удержать еще и его. — Я знаю этот взгляд. Ты что-то вспомнила. Что-то неприятное. Не вопрос — утверждение. Невольно я задел в ее памяти какую-то особую струну, которая и выдала эту болезненную ноту. Желания тела сливались с сознанием, подменяли, скрывались под моей же кожей. В какой-то миг и я уже не знал, кто из нас сейчас у штурвала. Так случалось, когда желания внезапно совпадали. Токсин определенно развязывал ей язык, и заставлял неловкость отступать в потемки подсознания. Я мог бы оправдаться, что любая информация полезна, но сейчас стоило признать — впервые за долгое время мне просто любопытно. Шепард молчала так долго, что я уж решил — не ответит. — А мне было семь… — внезапно и невпопад начала она. — Когда и со мной родители поступили так, как с детьми не поступают. Мать всегда была… упрямой, жесткой и прямолинейной, как и любая женщина на «мужской» работе. Мне частенько говорили, что эти черты я унаследовала от нее. Отец тоже из военных, и характер ничуть не проще. Я любила их обоих… по отдельности, ведь вместе они были как два медведя в одной берлоге. Короче говоря, они развелись. Мне, разумеется, ничего не сказали. И я, словно доверчивая дурища, так и ждала папку домой с затянувшейся «службы»… пока случайно не узнала, что он уже женился во второй раз и нянчит моего сводного брата. Она снова замолчала, и я дал ей эту передышку. Позволил тоже погрузиться в воспоминания, хоть и иначе. Дреллы переживают их изнутри, а ее тени просачивались наружу. Влагой на огрубевших ладонях. Усталыми кругами под глазами. Сжатыми в линию губами, которые больше не казались соблазнительно округлыми. Но я продолжал слушать тишину между нами. Хоть это я мог для нее сделать. — Я всегда думала — почему? — негромко продолжила Шепард. — И дело же не в том, что он не хотел быть отцом. Но он явно не хотел быть МОИМ отцом. Слова кололи, как совсем недавно — осколки хризолита. Кололи заслуженно и постыдно. Ведь я, признаться, тоже… …я вижу дверь из красного дерева дже’тал. Узоры древесины напоминают морские звезды на глубине. Мелодичная трель! Так и раскатывается по просторному дому. Я слышу поспешные шаги. Нам открывает Мэлла, сестра Ирики. Ее улыбка не увяла, но чешуя еще тускла от скорби. «Я ждала», — приветствует она и пропускает нас внутрь. Она все знает. Она позаботится о Кольяте лучше меня. «Папа… — произносит он, смешно растягивая гласные. Крохотные пальцы еще сжимают мою руку. — Ну почему я должен жить у тети Мэл? Это надолго?» Я не отвечаю. Его ладошка выскальзывает из моей руки. — Тейн? — голос Шепард вернул меня в реальность. — Прости… Я тоже кое-что вспомнил, — повинился я и едва не отвел взгляд. — По-дреллски? — она снова невесело усмехнулась. — Ты как будто вывалился из реальности. — Иначе не умею, — чуть пожал плечами я и продолжил, прежде чем она задаст ЕЩЕ вопросы: — А если вернуться к теме… Брошенные дети часто переоценивают свое влияние на решение таких родителей. И верят, что могли бы что-то изменить, хотя в реальности это не так. Не так. Фраза саднила как заноза. Едва ли Кольят мог меня переубедить. Месть за смерть Ирики казалась… более простым путем, чем отцовская ответственность за воспитание ребенка. Если во мне больше не осталось любви и тепла, то чем я мог поделиться с сыном? Скорбью по его почившей матери? Так я думал… и заблуждался. Конечно, тогда я этого не понимал, но вины это не искупает.       Ведь убивать гораздо проще. Я снова чую — тело несогласно. Змей шипит, а вздыбленная чешуя почти царапает горло. Эта разъединенность сопроводит меня к финалу жизни, что уже маячит за морским горизонтом. Хотя бы с этим удалось смириться. А остальное… еще можно успеть поправить. Надеюсь. — Дети слишком уж верят в свою значимость… Возможно, в этом и проблема, — пробормотала Шепард. Я так и не понял, к кому она обращалась. Ее скул коснулся горячечный румянец, а пульс частил под тонкой кожей запястий. Невольно вспомнилось, какими хрупкими могут быть люди. Токсин обычно не вредит, хоть это и дело привычки. Его воздействие напоминает опьянение, что обостряет все ощущения одновременно, а некоторых так и подбивает на чрезмерную общительность. Не буду спорить — мне было интересно, что она расскажет. Что может рассказать из того, о чем обычно молчит. Иные ищут телесной близости… в то время как я искал близости духовной. И теперь не хотел ее разрушать. Дилемма. — Тебе, пожалуй, хватит, — с сожалением признал я и приподнялся, увлекая Шепард за собой. — Жара и благовония не пошли тебе на пользу. На свежем воздухе отпустит. — Да, мамочка… — ехидно проворчала она, но ухватилась за руку. Почти повисла. Как и контроль. Повис. На самой грани. Всего лишь шаг… Желания второго, низменного я так и пихали ветром в спину. И все же мне бы не хотелось разрушить то хрупкое взаимопонимание, ее доверие. Оно куда ценнее, чем сиюминутные «хочу». Пусть даже ее рука обхватывает мои плечи, а шею так и щекочут прядки непослушных волос. Медная чаша чуть покосилась, но не перевернулась. Шаг за шагом, мы покинули мою каюту и вышли под яркий неоновый свет. Определенно, мне есть о чем подумать. И есть о чем рассказать. Возможно, я тоже найду в себе силы. Когда-нибудь. Но не сегодня.