Разъединенный

Мне больше не хочется тлеть в полумраке, Тихо струится сквозь пальцы песок. Страсть проступает в языческом знаке, Хищник готовит последний бросок.

              Стыд всегда делал из нее монстра. Шепард это знала. Понимала причину, но… Тяжело сдержаться, когда верхом на этой жгучей и липкой волне уносит прямиком в детство. В тот самый день, когда семилетняя Джейн подслушала, что любимый отец вовсе не «несет службу в пограничном гарнизоне». Не вернется, не закружит, как прежде. Она больше не нырнет в такие надежные объятия, что пахли хвойным парфюмом и ментолом. Потому что теперь он обнимает годовалого сына и новую жену. В памяти отпечатались и горящие щеки, и барабанящая в висках кровь. И этот комок в горле, который и распирал, и душил одновременно. Весь мир без остатка затопил всеобъемлющий стыд. За коробку печенья, которую приберегла ему в подарок. За каждый разбитый нос и драку, которую устроила, когда соседские мальчишки дразнили «безотцовщиной». За его футболку, которую так и носила дома, яростно спасая от утилизации. За все те разговоры шепотом и пересказы последних новостей его старой голографии. Шепард не помнила, в какой момент стыд трансформировался в недетское желание ударить. Но чем сильнее она била, тем меньше в ее жизни становилось неудобных вопросов и насмешек. Время шло, и «маленькая Джейн» выросла. А вместе с ней росла и ее злость. Она тоже приспособилась, затаилась в потемках души… Чтобы хищно выглядывать в такие вот моменты, когда стыд приоткрывает пусть даже крохотную лазейку. Вот как сейчас, в наполненной смолянистым жаром каюте. Шепард инстинктивно потерла обожженную руку о бедро. Волдыри на пальцах — да это она пережила бы. Но выжидательный, такой проницательный взгляд… Обсидиановая чернота этих нечеловеческих глаз словно и сама поглощала свет, не возвращая ни одного блика эмоций. Молчание давило. Но отступать было поздно, она уже стояла здесь, причем без единого внятного объяснения. — Какого черта, Криос?! — карканьем вырвалось из внезапно пересохшего горла. — Уж потрудись объяснить?.. Я и без того стараюсь относиться терпимо к… — «Заскокам?» — …особенностям экипажа, но это! Это что же, ритуальная подготовка к собственной кремации? Принял самоубийственную миссию слишком буквально? — Всякая дисциплина выглядит жестокостью снаружи, — просто сказал Тейн. — И добродетелью — изнутри. Вопрос лишь в том, с какой стороны посмотреть. Негромкий вкрадчивый голос заставил огонь внутри задохнуться. Он не спорил. Не оправдывался. Это странное ощущение опасного затишья песчаным полозом змеилось по нервам. Того гляди, укусит. — Боль — единственный собеседник, который никогда не лжет. Все остальное можно исказить. Память. Желания. Слова, — спокойно продолжил он. Сквозь сизое дрожащее марево на мгновение сверкнули отблески в глазах. — Скажи, что именно тебя беспокоит? То, что я причиняю себе боль… или то, что ты не понимаешь — зачем? Тейн одним взглядом указал на место напротив, по ту сторону медной чаши. Приглашение? Или предостережение? Шепард не сразу нашла слова. Она неспешно опустилась прямо на пол, словно опасаясь потревожить эту сонную тишину. Песчаный полоз захлестнул первую петлю на шее. — Боль — не собеседник, — упрямо возразила она. Глаза замерли на одном уровне, а жар от песка пряно дышал в лицо. Раздражение все еще назойливо шипело на ухо. — Боль скорее красная черта, которую не стоит пересекать. Во всяком случае, покуда я здесь капитан. Порывистое движение получилось само собой. Почти как в первый раз, но только не касаясь края чаши — урок она усвоила. Пальцы зарылись в черный песок, сверху не такой уж и горячий. Зарылись — и переплелись с его. Он не позволил коснуться обжигающего дна. Его ладони вынырнули из песка с той особой точностью, которая не допускает никаких случайностей. Тонкие, чуть шероховатые пальцы обхватили ее, будто удерживая от падения. Вот только чьего? Налипшие осколки хризолита впивались в кожу, но Шепард не обращала внимания. Темные глаза Тейна как и прежде напоминали безмятежную гладь пруда в жаркий день, а под поверхностью лишь легкой рябью на воде угадывались эмоции. Решает, взять ли ее за руку? Нет. Решает, отпустить ли потом. Не отпустил. Ей тоже не хотелось. И это все еще бесило. — Как прикажешь, капитан, — серьезно согласился он, но в самых уголках губ затаилась хищная улыбка. — А красная черта… Ты часто ее проводишь? — Когда приходится. — Судя по команде, «приходится» часто. — Ты что-то имеешь против? — А тебе нужна именно конфронтация? В словах насмешки не было, но Тейн невольно угодил точно в цель. Это тихое раздражение дергало кончиком хвоста, выискивая даже не момент, а повод. Утробно ворчало и впивалось взглядом в такое чуждое, непонятное лицо. И теперь внезапно живое. Оно больше не походило ни на заросший мхом лик каменного истукана, ни на позеленевшую от времени медную маску. Это почти пугало. — Не нужна, — раздельно произнесла Шепард. — Мне нужно понимание. А что нужно тебе? — Повод не возвращаться туда, где я только что был. Она открыла было рот, чтобы продолжить серию вопросов, как выпадов… но промолчала. Честный ответ — последнее, чего она ожидала. Гнев требует сопротивления, и тут он снова попал в точку. Но вместо сопротивления Тейн большим пальцем очертил самую кромку ожога на ее руке. Где-то между болью и едким удовольствием от прикосновения, намертво приковывающими внимание. Шепард немного знала о дреллах, но почему-то именно сейчас из подсознания всплыл факт, что их кожа производит слабый токсин, который действует на большинство других рас как психотропное вещество. Он передается через прикосновение, испаряется с тела… Так стоит ли гадать, сколько в ней осталось собственной воли? «Не стоило его трогать…» — придушенно шепнул напоследок голос логики. И затих. — И куда ты возвращаешься? — тихо спросила Шепард. — Когда уходишь… вот так? — В океан, — откликнулся Тейн. Запах тлеющей смолы смешивался с едва уловимым, пряным ароматом его кожи. — Люди зовут это воспоминаниями. Для вас прошлое — это узоры на песке. Для дрелла — как глубокая вода. Мой народ зовет его Си-Рах, «тонущий разум». Это и напоминание, и предупреждение… не погружаться слишком далеко. Представь, что можешь заново пережить самый счастливый момент жизни. Не вспомнить, а прожить еще раз. Многие не удерживаются от соблазна потеряться в памяти. — Звучит как бегство, — пробормотала Шепард и вяло подметила, как тиски чужих пальцев сжимаются все сильнее. Так, будто Тейн поддерживал ее в вертикальном положении. Комната и правда… начинала плавно качаться, подыгрывая юрким завиткам дыма. — Трусливый побег от реальности. Которая… видимо… не такая уж и счастливая. Он усмехнулся и на мгновение опустил взгляд: — Бегство предполагает страх, — в его голосе не слышалось ни мягкости, ни кротости. — А страха нет. Скорее… потеря гармонии в настоящем. — Говоришь загадками, — проворчала Шепард. — Я не дрелл, помнишь же? — Это сложно забыть, — заверил Тейн. Комната снова качнулась. Знойный воздух дразнил ноздри и сушил глаза, заставлял щуриться. Шепард воспользовалась моментом, чтобы покрепче перехватить его запястья. Под пальцами гладким атласом скользили мелкие чешуйки, которые так и приглашали исследовать наощупь тактильный рельеф. В какой другой день она сама бы ужаснулась своим бестактным мыслям. Но не сегодня. Сегодня его и правда хотелось касаться. — Как бы тебе объяснить… — задумчиво потянул Тейн, чуть склонив голову набок. — С детства меня учили, что тело — не более, чем инструмент, вместилище для души и разума. Обычно между ними царят гармония и взаимопонимание. Но если душа травмирована или тело заболело, эта гармония оборачивается противоположностью, а дрелл становится «разъединенным». Между телом и душой пропадает согласие. Телом движут собственные инстинкты, порывы, низменные страсти. Душа тратит лишние силы, чтобы не утратить контроль… — …и ты, конечно же, «на коне»? — закончила мысль Шепард. — Не представляю, что должно произойти, чтобы ты потерял контроль. — Ты думаешь? — негромко уточнил Тейн. Тонкая улыбка все-таки прорвалась наружу, на мгновение придав бесстрастному дреллу вид торжествующего хищника. А может, это все же причуды танца теней? Пальцы горели жаром. Сквозь них так и прорастало чуждое, колючее, пряное тепло, что пахло медью и каленым песком. В нем растворилась и боль от ожога, и напряжение от неудобной позы. По рукам вместе с кровью поднималось невесомое ощущение свободы. Этой свободы от брони, от бесконечных решений и чужих ожиданий. Это пугало. И восхищало. Контроль, за который Шепард отчаянно цеплялась всю жизнь, таял на глазах. Тейн верно и неотвратимо становился ее личным сортом героина. И почему же на фоне мордоворотов-кроганов или турианцев все так охотно забывают, что дреллы — тоже хищники? Понимание приходило запоздало. Как и догадка, что когда он все-таки отпустит ее руки, ломка будет невыносимой.