Утро

Фарида проснулась от второго пинка подряд. Она открыла глаза — желтый круг от ночника на потолке казался бледным и каким-то больным. Коллер рядом дрожал в ознобе и метался в каком-то полусне, где тело продолжало сражаться с температурой, а мозг выдавал обрывки мыслей, не связанных с реальностью. Простыня под ним промокла насквозь, одеяло сползло, волосы слиплись. Малик, едва сообразив, что происходит, приложила ладонь к его лбу — лучше Коллеру не стало. — Вацлав, — негромко позвала она. — Ты меня слышишь? Он не ответил. Губы шевелились, но звук получался сдавленным, невнятным. Потом Коллер заговорил — быстро, рвано, на чешском. — ...to nejde, to nejde, já jsem to počítal dvakrát... Фарида попыталась разобрать, что он несет. Она знала наизусть несколько фраз — «добрый день», «спасибо», «заткнись» и «я тебя убью», еще часть — успела выучить по ходу ее с Вацлавом знакомства, ориентируясь больше на контекст, чем звучание. То, что он говорил сейчас, не входило ни в один из этих наборов. — Вацлав, — повторила она громче. — Проснись. — ...nemůžeš to udělat, já ti říkám... Он пробормотал что-то еще, перешел на английский, но английский тоже звучал рвано, как будто он спорил с кем-то, кто не хотел его слушать. — ...я же говорил, что формула не сойдется, а вы меня не слушали, никто не слушает, я же видел... — Кто не слушает? — спросила Фарида, хотя понимала, что ответа не получит. — ...тогда, на четвертом курсе, когда профессор... нет, не так, все не так... Коллер дернулся, сбил одеяло, попытался сесть, но рухнул обратно на подушку. Фарида натянула одеяло обратно, и он тут же снова его скинул. — ...Дженсен, не надо, не ходи туда, там... Имя прозвучало четко и ясно, и Фарида застыла. Коллер замолчал на секунду, потом продолжил — тише, почти шепотом. — ...не одна, не надо одной, ты же... Малик не поняла, что он говорил дальше — чешская речь снова смешалась с английской, слова накладывались друг на друга, теряли смысл. Она села, вглядываясь в его бледное лицо, тени под глазами и подрагивающие ресницы, и начала откровенно беспокоиться. Фарида снова ушла на кухню, автоматически заварила чай — чашка, заварка, мед, — даже если он будет ругаться. Пока отвар настаивался, она сверилась со временем — можно впихнуть в него еще одну таблетку, но если и она не поможет, придется вызывать скорую или что здесь сейчас работает под видом скорой. Коллер будет против, будет спорить, но сбежать не сможет — уже не в том состоянии. Ей не нравилась эта идея, но температура выше тридцати восьми с половиной в течение нескольких часов плюс бред и отсутствие реакции на жаропонижающее — это не то, с чем можно шутить. Она вернулась в спальню с чашкой. Коллер снова что-то бормотал, но теперь тише, словно устал даже бредить. — Вацлав, — она поставила чашку на тумбочку, села рядом и тронула его за плечо. — Надо выпить таблетку. Он не открыл глаза, но затих. — Вацлав. Ты меня слышишь? — ...slyším, — едва слышно выдохнул он. — Давай помогу. Коллер попытался приподняться, но сам уже не смог. Фарида помогла ему сесть, поправила подушку. Он открыл мутные глаза и уставился на на нее, едва узнавая, кто перед ним. — Выпей, — Малик сунула таблетку ему в ладонь, поднесла чашку. — И запей чаем. Коллер посмотрел на таблетку, потом на нее, и, кажется, медленно начал что-то соображать. — Еще одну? — Последнюю. Потом посмотрим. Он не стал сопротивляться, с трудом проглотил, поморщился от меда в чашке, но уже ничего не сказал и съехал по изголовью обратно на подушку, закрыв глаза. Фарида поставила чашку на тумбочку, помогла ему лечь удобнее, подоткнула одеяло, пошла в ванную, нашла в ящике бинт — начатый, но чистый, — размотала его, намочила, взяла с собой небольшую миску с теплой водой и вернулась в спальню. Коллер продолжал разговаривать с кем-то в своей голове, но уже медленно и почти без интонации. Фарида села рядом, осторожно провела влажным бинтом по его лбу. Вацлав на секунду затих, как будто прикосновение вернуло его в реальность. Она протерла ему щеки, шею, снова лоб. Коллер тяжело дышал, но не сопротивлялся. Фарида повторила еще раз — бинт нагрелся, она заново намочила его, приложила к вискам. В момент, когда она погладила его щеке, Коллер вдруг повернул голову, прижался к ее ладони и почти неслышно прошептал: — Maminko... Фарида замерла. Это слово она знала, но почти никогда не слышала его от Коллера именно так — уязвимо, по-детски, без всякой его обычной бравады. Он никогда толком не рассказывал ей о своих родителях. Фарида мельком видела старую фотографию, которую он куда-то спрятал почти сразу, как они начали ремонт. Она тогда не стала спрашивать: если человек не показывает фотографии и не рассказывает истории, значит, ему больно об этом вспоминать. Сейчас Вацлав вспоминал во сне, и Фарида считала, что не вправе это комментировать. Малик убрала руку, отжала бинт, протерла ему шею еще раз. Коллер затих, начал дышать спокойнее, прекратил бормотать. Фарида посмотрела на часы — половина пятого утра. Если за час ничего не изменится, если температура не начнет падать, если он снова начнет бредить... Она понимала, почему он против. Скорая — это привлечение внимания, вопросы, документы. Коллер без лицензии, подпольный хирург, его мастерская — все это всплывет, если кто-то начнет копать. Но если ему станет совсем плохо, если эта болячка полезет дальше... Фарида посмотрела на него — он не кашлял, по крайней мере, пока. Это единственное, что ее успокаивало: значит, воспаление легких, возможно, не началось, это просто тяжелая простуда, с которой организм справится, если ему помочь. Она смочила бинт в последний раз, прошлась по вискам, шее. Коллер вздохнул, повернулся на бок, свернулся клубком. Он перестал трястись, только изредка вздрагивал от озноба, который никак его не отпускал. Малик поставила миску с водой и бинтом на пол подальше от кровати, посидела рядом несколько минут, прислушалась — вроде, стало получше. Она осторожно, чтобы не разбудить его, забралась на свою половину, и уставилась в потолок, уже размышляя, во сколько завтра позвонить в компанию, предупредить, что она, возможно, не выйдет на рейс. Соврет, что сама заболела — не объяснять же диспетчерам, что ее мужчина лежит с температурой, и она не может его оставить. Фарида закрыла глаза, но сон толком не шел. Она пыталась считать минуты до того момента, когда можно будет снова измерить температуру. Если таблетка не поможет, она вызовет скорую, и плевать, что он будет против. Если поможет — значит, они пережили эту ночь. Где-то на грани между бодрствованием и сном Коллер пошевелился, подполз ближе, уткнулся лбом ей плечо. Фарида не отодвинулась, обняла его свободной рукой, погладила по спине. — Все хорошо, — тихо сказала она. — Спи. Он не ответил и глубоко и устало вздохнул. Фарида продержалась еще несколько минут, а потом уснула и сама. Коллер проснулся сам, когда за окном уже окончательно рассвело. Он сначала не понял, который час, где находится, и почему голова такая тяжелая, будто кто-то налил в нее бетона. Потом память предложила ему кусочки: дождь, подвал, паяльник, Фарида, которая трясла его за плечо и совала градусник. Он повернул голову: Малик спала рядом, спокойная, но на вид очень уставшая. Коллер осторожно приподнялся на локте — голова закружилась, но не сильно. На тумбочке стояла пустая чашка, рядом валялись начатая пачка жаропонижающего и градусник, на полу — миска с водой, в которой плавал размотанный бинт. Футболка, в которой он спал, промокла насквозь и противно липла к телу. Коллер потянулся к тумбочке, подцепил оттуда градусник. Цифры поползли вверх и остановились на 36,9 — его обычной температуре. Все закончилось — самая тяжелая ночь осталась позади, и теперь оставалось только хлюпать носом пару дней и ждать, пока организм доделает свою работу. Фарида не шевелилась. Коллер посмотрел на нее, на миску с бинтом, на пустую чашку и прикинул, что Малик не спала, наверное, половину ночи — сидела рядом, вытирала его, поила, мерила температуру. Он смутно помнил, как она пихала ему таблетки, заставляла пить чай с этим дурацким медом, который он ненавидел, обнимала, чтобы согреть, но после этого — провал. Возможно, он бредил, возможно, говорил что-то, чего не следовало. Вацлав не знал и не хотел спрашивать. Коллер осторожно спустил ноги на пол, стараясь не скрипеть кроватью. Слабость накатила сильнее, чем он ожидал, — колени подкосились, и он ухватился за край тумбочки, чтобы не упасть, постоял секунду, привыкая к вертикальному положению, и медленно побрел в ванную. Душ привел его в чувство. Теплая вода смыла липкий пот и разогнала остатки озноба. Грязную футболку Вацлав не бросил на пол, как делал обычно, а аккуратно сунул в корзину для белья — не потому, что вдруг за одну ночь стал образцовым домохозяином, а из уважения к женщине, которая сейчас спала, вымотанная внезапным ночным дежурством. На кухне он действовал по-партизански. Вторую турку Фарида притащила себе пару дней назад, и Вацлав не видел разницы между новой и старой, но запомнил, как она себе обычно варит: положить молотый кофе, добавить кардамон, залить водой, поставить на медленный огонь. Кардамон нашелся в шкафу рядом с сахаром. Пока кофе закипал, Вацлав залез в холодильник и нашел на средней полке кастрюлю, о существовании которой до этого момента и не подозревал. Он снял крышку — куриный бульон с морковкой и луком: Фарида сварила его вчера, пока он спал, а сама, наверное, так и не поела. Он закрыл холодильник, выключил огонь под туркой, перелил кофе в ее любимую чашку, потянулся за сахаром и ложкой и опрокинул подставку. Ложки и вилки с грохотом разлетелись по всей кухне. — Sakra, — шепотом выдохнул он. Коллер потянулся было поднимать, но опоздал — через минуту он услышал шаги. Заспанная и растрепанная Фарида появилась в дверях кухни, посмотрела на бардак, на Вацлава, на кофе, потом снова на Вацлава. — Ты чего не в постели? — Уже утро, — ответил Коллер, разводя руками. — Я сварил кофе. Малик подошла, приложила ладонь к его лбу, как вчера, но теперь жест получился не тревожным, а проверочным. — Температуры нет. — Я же говорил, что быстро пройдет. — Ты вчера говорил много чего. Фарида устало села за стол, взяла чашку, сделала глоток. — Кофе хороший. Спасибо. — Я запомнил, как ты делаешь. Коллер стоял у плиты, не зная, куда деть руки и всего себя целиком, и чувствовал себя неловко — как будто его поймали на чем-то постыдном. — Ты как? — наконец спросила Малик. — Нормально. Слабость, но это пройдет. Немного голова болит. И нос заложен. — Сопли — это не страшно. Страшно было, когда ты вчера бредил. Коллер напрягся. — Бредил? — Говорил что-то, я не поняла, о чем. Про какого-то профессора, про формулу, которая не сходится. Вацлав выдохнул — ничего страшного: рабочие воспоминания, школьные годы, никаких секретов, которые могли бы ее напугать или поставить под удар. — Извини, — сказал он. — Я не помню. — Я знаю, что не помнишь. Ты спал. Фарида допила кофе, поставила чашку на стол. — Сегодня в подвал не идешь, — заявила она. — Но у меня заказ... — Заказ подождет. Если люди умные, они поймут, что больной кибернетик — это хуже, чем задержка на один день. Если не умные — тем более подождут, потому что если ты сляжешь совсем, им вообще не к кому будет обратиться. Коллер открыл рот, чтобы возразить, но Фарида посмотрела на него так, что он закрыл рот обратно. — Хорошо, — согласился он. — Сегодня не иду. — И завтра, возможно, тоже. Посмотрим по состоянию. — Ты командир. — В этой квартире — да. Вацлав на всякий случай не стал спорить. Малик встала, потянулась, посмотрела на часы на стене и вдруг замерла. — Черт. Я опаздываю. Фарида метнулась в спальню, на ходу стаскивая футболку. Коллер предусмотрительно остался на кухне, чтобы не мешаться под ногами, пока она там суетится, гремит вешалками в шкафу, ругается себе под нос, набирает кого-то по телефону — диспетчера, наверное, чтобы предупредить, что скоро будет. Через пять минут она вылетела в прихожую уже одетая и с сумкой через плечо и принялась натягивать ботинки. — Ты бульон ел? — спросила она. — Нет еще. — Поешь. В холодильнике. Разогрей. — Хорошо. — И таблетки, если голова болит. — Хорошо. — И не смей спускаться в подвал, я проверю. — Как ты проверишь, если ты на работе? — Найду способ. Вацлав не понял, шутит она или нет, но решил не искушать судьбу. Фарида выпрямилась, подошла к нему, чмокнула в щеку. — Спасибо за кофе, — сказала она. — Береги себя. — Ты тоже, — ответил он. — Осторожнее в небе. Она кивнула и выскочила за дверь. Коллер постоял в прихожей, пока ее шаги не затихли на лестнице, потом вернулся на кухню и уставился в пустую чашку. Оставаться одному в квартире оказалось странно. За те несколько недель, что они жили вместе, он почти привык к новому месту и к ее присутствию — к шуму в ванной по утрам, к запаху ее кофе, к тому, как она ворчит, когда он разбрасывает вещи. Сейчас квартира казалась слишком большой и слишком пустой. Коллер заставил себя поесть — разогрел половину тарелки, уже зная, что больше не влезет, кое-как впихнул в себя, помыл посуду, вытер стол. Он подумал, что надо прибраться в спальне — конечно, сейчас не самое лучшее время для трудовых подвигов, но можно хотя бы попытаться унести миску с бинтом и сменить простыни. Он занимался этой нехитрой работой медленно, с длинными передышками, потому что сил почти не оставалось, но к тому времени, как часы показали одиннадцать, в квартире стало относительно чисто: постель перестелена, мокрые вещи убраны в стирку, на тумбочке больше не валялись лишние упаковки из-под лекарств. Коллер плюхнулся в кресло, закрыл глаза, но через десять минут сполз обратно — под входной дверью дурниной орал кот. Вацлав впустил Бруно, который тут же обошел территорию, обнюхал все важные для него углы и уставился на своего глупого хозяина. — Что ты смотришь? — спросил Коллер. — Заболеть нельзя? Кот моргнул, мяукнул и ушел в спальню. Через пару часов на лестнице раздались знакомые шаги. Коллер выбрался из кресла, добрел до прихожей и открыл дверь до того, как Фарида успела достать ключи — уставшая, с сумкой через плечо и какая-то странная — не злая, но озабоченная. — Ты чего вернулась? — спросил он. — Рейс отменили? — Нет, — Фарида шагнула внутрь, скинула сумку на пол. — Я слетала. Туда и обратно. Клиент был скучный, маршрут прямой, диспетчеры не бесили. — И? Она разулась, прошла на кухню, налила себе чай, покрутила в руках банку с медом. Коллер последовал за ней и остановился у плиты, еще не до конца понимая, что происходит. — И, — сказала Фарида. — На второй рейс меня не пустили. Жаропонижающее еще осталось? Коллер моргнул и посмотрел на нее внимательнее — щеки раскраснелись, глаза блестят. — Что случилось? — тихо спросил он. — Чувствую себя паршиво. Голова болит, тело ломит, и знобит, — беззлобно усмехнулась она. — Похоже, твои сопли все-таки заразные. Коллер молча открыл шкаф, достал упаковку, положил на стол — как он и предупреждал, теперь его очередь. — Все, командир, — сказал он. — Теперь я буду за тобой ухаживать.