Часть 5. Петля четвёртая.

      Он установил новую точку сохранения сразу после разговора с Сынмином. 7:15 утра, кухня, они стоят друг напротив друга. Если что-то пойдет не так, он вернется сюда. План был простым: не позволить никому сесть в автобус. Любой ценой. Чанбин собрал всех в гостиной за полчаса до выезда. Они смотрели на него с недоумением — Джисон еще жевал тост, Хёнджин пытался дотянуться до пульта от телевизора, Минхо сонно щурился. — Ребята, — сказал парень, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Я хочу предложить кое-что. Давайте сегодня не поедем на съемки. — Чего? — Джисон перестал жевать. — Ты чего, заболел? — Нет, я просто... — Чанбин замялся. — У меня предчувствие. Плохое. — Предчувствие? — Хёнджин поднял бровь. — Ты серьезно? — Абсолютно. Феликс и Чонин переглянулись. Минхо нахмурился. — Чанбин, мы не можем просто так взять и отменить съемки. У нас контракты, график... — Я знаю, — он чувствовал, как отчаяние сжимает горло. — Но я прошу вас. Поверьте мне. Пожалуйста. Он посмотрел на Сынмина. Тот стоял у окна, скрестив руки на груди, и выражение его лица было нечитаемым. Но он кивнул — едва заметно, только для него. — Я за то, чтобы остаться, — сказал Сынмин, и все повернулись к нему. — У меня тоже голова болит. Может, и правда отдохнем сегодня? Джисон посмотрел на него, потом на Чанбина. — Вы двое странно себя ведете, — сказал он. — Что происходит? — Ничего, — ответил Чанбин слишком быстро. — Просто... давайте устроим выходной. Когда мы в последний раз просто сидели дома? — Вчера, — сказал Хёнджин. — Мы вчера весь день сидели дома. — Ну так еще один день ничего не изменит! Спор продолжался еще минут двадцать. Менеджеры звонили, спрашивали, где они. Чанбин отвечал, что все заболели, что нужно перенести съемки. Менеджеры ругались, но в конце концов согласились — перенести на завтра. Парень выдохнул. Первая часть плана сработала. Остаток дня он провел как в тумане. Он не спускал глаз с участников, проверял, чтобы никто никуда не выходил, не садился в машину. Они играли в игры, смотрели фильмы, заказали еду. Обычный день, каких было много. Но Чанбин не мог расслабиться. Он знал, что опасность не миновала. В прошлой петле авария случилась вечером, когда они ехали на репетицию. Сегодня репетицию отменили, но это не значило, что что-то не случится вместо нее. Он сидел в гостиной, наблюдая, как Джисон и Хёнджин играют в какую-то видеоигру, и ждал. Ждал неизвестно чего. Прошёл час. Два. Три. Ничего не происходило. К восьми вечера Чанбин начал верить, что на этот раз всё получилось. Он отменил выезд, никто никуда не поехал, аварии не случилось. Может, он наконец нашел правильный способ. Парень пошел на кухню, чтобы выпить воды, и столкнулся с Сынмином. — Кажется, сработало, — сказал он, и впервые за день на его лице появилось подобие улыбки. Сынмин не ответил. Он стоял, прислонившись к холодильнику, и смотрел на Чанбина странным взглядом. — Сынмин? — Я помню, — тихо сказал тот. — Я помню автобус. Я помню, как мы падаем. Я помню, как ты кричишь. Я помню всё. Чанбин замер. — Это невозможно, — сказал он. — Ты не можешь помнить. Этого не случилось. — Этого не случилось в этой петле, — Сынмин поправил его. — Но это случилось в другой. И я помню. Я помню каждую петлю. Каждую смерть. Каждый раз, когда ты возвращался. — Но... как? — Я не знаю, — парень провел рукой по лицу. — Может, потому что ты откатываешь время слишком близко к моменту моей смерти. Или, потому что я был в сознании. А может быть это из-за того что я... — он замолчал, словно подбирая слова. — Может, потому что я держал тебя за руку в самый последний момент? Чанбин вспомнил. В первой петле, перед тем как откатить время, Сынмин сжал его пальцы. Он был почти без сознания, но сделал это. Словно передал что-то. — Мне больно, Чанбин, — сказал он, и его голос дрогнул. — Не физически. Здесь, — он прикоснулся к груди. — Я чувствую, как что-то во мне ломается. Каждый раз, когда ты возвращаешься, я теряю часть себя. Я не знаю, как это объяснить. Это как... как будто меня стирают. Перезаписывают. И старые версии не исчезают полностью, они накладываются друг на друга, и я больше не понимаю, какая из них настоящая. — Сынмин... — Я боюсь, — прошептал он. — Я боюсь, что если ты сделаешь это еще раз, я перестану существовать. Не умру — я просто исчезну. А на моем месте будет кто-то другой, кто помнит чужие смерти и носит чужую боль. Чанбин смотрел на него и понимал, что это правда. Он видел, как изменился Сынмин за эти четыре петли. От спокойного, уверенного в себе человека осталась тень — бледная, дрожащая, с запавшими глазами и руками, которые не переставали трястись. — Я обещал, — сказал парень. — Я обещал, что это последняя попытка. И она сработала. Вы все живы. Никто не пострадал. Сынмин покачал головой. — Ты не понимаешь. Это не конец. Ты остановишься сегодня. Но завтра что-то случится снова. И послезавтра. И ты снова захочешь все исправить. Потому что ты не можешь иначе. Это твоя природа — защищать нас. Даже ценой себя. Даже ценой нас. — Нет, я... — Я знаю тебя, Чанбин, — Сынмин посмотрел ему прямо в глаза. — Я знаю, что ты уже думаешь о том, чтобы установить новую точку сохранения на завтра. На случай, если что-то пойдет не так. Чанбин молчал, потому что это была правда. — Ты не можешь контролировать всё, ты не можешь спасти нас от всего. И если ты продолжишь пытаться... ты погубишь нас всех. Не тела — души. Ты сделаешь из нас марионеток, которые живут не своей жизнью, а той, которую ты для них выбираешь. — Я просто хочу, чтобы вы были в безопасности... — А кто будет в безопасности, если мы перестанем быть собой? — Сынмин подошел ближе. — Если я перестану быть Ким Сынмином, который боится пауков и любит петь по утрам, который спорит с Минхо о том, кто лучше танцует, и который... который... Он запнулся, и Чанбин увидел, как по его щеке скатилась слеза. — Я уже забываю, — прошептал он. — Я забываю, каким был до первой петли. Я помню, как умирал. Я помню твое лицо, когда ты смотрел на меня в последний раз. Но я забываю, что ел на завтрак в тот день. Я забываю, о чем мы говорили. Я забываю, каково это — просто жить, не ожидая, что время снова перемотается. Чанбин стоял, не в силах пошевелиться. Он хотел сказать что-то — извиниться, объяснить, утешить — но слова застревали в горле. — Хватит, — сказал Ким, и в его голосе была такая усталость, что у Чанбина сжалось сердце. — Дай мне умереть, если это судьба, но перестань стирать мне память. Я чувствую, как я рассыпаюсь. Парень закрыл глаза. Он вспомнил их всех — Джисона, который смеется, запрокинув голову, Минхо, который делает вид, что злится, но на самом деле самый заботливый человек на свете, Хёнджина, который рисует по ночам и никогда не показывает никому свои работы, Феликса, чей смех не забыть, услышав его хоть раз, Чонина, который умеет слушать так, что хочется рассказать ему все секреты мира. Бан Чана, который выбрал их, и сделал одной дружной семьёй. И Сынмина. Сынмина, который всегда был рядом. Который всегда понимал без слов. Который сейчас стоял перед ним и просил позволить ему умереть. — Я не могу, — опустив глаза прошептал Чанбин. — Я не могу вас потерять. — Ты нас уже потерял. В тот момент, когда в первый раз откатил время. Мы умерли. И ты не даешь нам уйти. Он поднял глаза. Парень напротив смотрел на него с болью, и это было хуже любого упрека. — Что мне делать? — спросил Чанбин, и голос его был голосом ребенка, который потерялся в темноте. — Отпусти, — сказал парень. — Отпусти контроль. Позволь времени идти своим чередом. Позволь нам жить своей жизнью, даже если эта жизнь закончится завтра. — А если завтра случится что-то плохое? — Тогда это случится, — Сынмин пожал плечами. — И мы встретим это вместе. Без петель. Без возвратов. Как люди. Чанбин молчал долго. Он думал о серебряной нити на запястье, о тех шестнадцати годах, когда эта способность была его секретным оружием, его спасением, его проклятием. Он думал о том, сколько раз он возвращал время ради мелочей, и сколько раз — ради важного. И всегда думал, что поступает правильно. Но сейчас, глядя в глаза напротив он понял: нет ничего правильного в том, чтобы заставлять другого человека умирать раз за разом, даже если физически он остается жив. — Я попробую, — сказал он наконец. — Я не знаю, получится ли у меня это, ведь это часть меня. Я не знаю, как перестать. — Может, не надо переставать, — Сынмин улыбнулся слабой улыбкой. — Может, надо просто научиться принимать, что не всё нужно исправлять. Чанбин кивнул. Он подошел к другу и обнял его — крепко, как в тот последний момент в автобусе, когда время замирало между ударами сердца. — Прости меня, — прошептал он. — За всё. Сынмин обнял его в ответ, и Чанбин почувствовал, как дрожит его тело. — Тебе не за что просить прощения, — сказал он. — Ты пытался спасти нас. Это... это самое лучшее, что кто-то может сделать. Просто иногда лучший способ спасти — это отпустить.