Часть 6. Финальная петля.

      Они не поехали на съемки на следующий день. Чанбин сам позвонил менеджеру и сказал, что команде нужен ещё один выходной. Менеджер ругался, угрожал штрафами, но парень был непреклонен. Он использовал все свои аргументы — усталость, профилактика травм, психологическая разгрузка. В конце концов менеджер сдался. Остаток дня они провели в общежитии. Играли в настольные игры, смотрели фильмы, заказали пиццу. Это был обычный день, таких было много, но для Чанбина он ощущался как подарок. Он смотрел на участников и пытался запомнить каждую деталь. Как Джисон жульничает в игре и делает вид, что ничего не было. Как Минхо, проиграв, надувает губы и требует реванша. Как Хёнджин смеется, запрокинув голову, от чего начинает смеяться и Банчан. Он видит как Феликс и Чонин сидят рядом, и даже не глядя, чувствуют настроение друг друга. И Сынмин. Парень, который улыбался, но в глазах его все еще была тень. Парень знал, что эта тень не исчезнет быстро. Возможно, не исчезнет никогда. Четыре петли — три смерти, которые Сынмин помнил так же ясно, как свое имя. Это не забывается. Но Сынмин был здесь. Он был живым, дышащим, настоящим. И когда их взгляды встретились, Сынмин слегка кивнул, словно говоря: «Я в порядке. Не волнуйся». Он отвел взгляд и посмотрел на свое запястье. Серебряная нить была почти незаметна на коже — тусклая, тонкая, как паутинка. Он знал, что способность никуда не делась. Она все еще была с ним, шептала на ухо: «Ты можешь все исправить. Ты можешь сделать идеально. Просто откатись назад». Но он больше не хотел идеально. Он хотел реально. Со всеми ошибками, потерями, болью. Потому что реальность — это не та версия, которую он выбирает, перематывая время. Реальность — это то, что происходит здесь и сейчас, с ними всеми, вместе. Ночью, когда все легли спать, Чанбин вышел на балкон. Было холодно, но он не чувствовал холода. Он смотрел на огни Сеула, которые мерцали вдалеке, и думал. Он думал о том, что завтра они поедут на съемки. И возможно, случится что-то плохое. Возможно, автобус попадет в аварию, кто-то пострадает, или же кто-то... Он не позволил себе закончить мысль. — Не спится? Он обернулся. На балкон вышел Сынмин, кутаясь в толстовку. — Тоже не спится?— вопросом на вопрос ответил парень. Сынмин встал рядом, опершись на перила. Несколько минут они молчали, глядя на город. — Знаешь, — сказал наконец парень, — я думал сегодня о том, что сказал тебе. О том, что дай мне умереть, если это судьба. Чанбин напрягся. — Я не это имел в виду, — он покачал головой. — Не то чтобы я хотел умереть. Просто... я хотел, чтобы ты перестал нести этот груз в одиночку. — Какой груз? — Ответственность. За всех нас. За каждую нашу ошибку. За каждую травму. За каждую смерть. — Сынмин повернулся к нему. — Ты не бог, Чанбин. Ты просто человек. И люди не могут контролировать всё. Это не твоя вина, если что-то случится. И не твоя заслуга, если ничего не случится. — Но если я могу что-то предотвратить... — Ты уже предотвратил, — он взял его за руку. — Ты предотвратил катастрофу. Мы живы. Мы здесь. И этого достаточно. — Но ты помнишь то, что было. И это моя вина. — Это не вина, это цена. И я готов ее платить. Но не бесконечно. Понимаешь? Я готов платить один раз. Но не каждый день. Чанбин смотрел на их сцепленные руки. Серебряная нить на его запястье почти не светилась, но он чувствовал ее — тепло, обещание новой попытки, новой петли. — Что, если я не смогу остановиться? — спросил он наконец. — Что, если завтра случится что-то ужасное, и мое тело само откатит время, даже если я не захочу? Сынмин задумался. — Тогда мы справимся с этим вместе, — сказал он. — Как в прошлый раз. Как в этот. Ты не один, Чанбин. Ты никогда не был один. Просто ты всегда думал, что должен защищать нас, а мы хотели просто быть рядом. — Даже если рядом опасно? — Особенно если рядом опасно, — Сынмин улыбнулся, и в этой улыбке впервые за долгое время не было тени. — Мы же "Бродячие дети". Мы всегда были теми, кто идет против течения. Даже если это течение — время. Чанбин засмеялся — тихо, почти беззвучно. Он прав. Они всегда были такими. И, возможно, в этом была их сила — не в способности возвращать время, а в способности идти вперед, несмотря ни на что. Они простояли на балконе еще час, болтая о всякой ерунде — о музыке, о танцах, о том, что Феликс снова пересолил ужин, а Хёнджин спрятал пульт от телевизора, чтобы никто не смотрел его любимый сериал без него. Обычные разговоры, обычная жизнь. Когда они вернулись в комнаты, Чанбин лег в кровать и посмотрел на серебряную нить. Она была почти невидима в темноте, но он знал, что она там. Часть его. Часть того, кем он был. «Прощай», — мысленно сказал он. — «Не то чтобы я хотел от тебя избавиться. Просто... мне нужно научиться жить без постоянного права на ошибку. Мне нужно научиться ошибаться, проигрывать. И терять. Потому что без этого нет настоящей победы. Настоящей жизни». Он закрыл глаза и почувствовал, как серебряная нить пульсирует в последний раз — не больно, не ярко, а тепло, как прощальное объятие. А потом стало темно.