О пользе лимона в улуне и прочих ошибках начинающей Пожирательницы Смерти

      Комната утопает в серебристо-зеленом полумраке: тяжелые портьеры из драконьей шерсти задернуты, хотя за окнами еще светло — Леди Вольдемара не выносит яркого солнца. Воздух пропитан запахом старинного дерева, воска и едва уловимым ароматом аконита, который сочится из ее собственных духов. Стол накрыт скатертью, расшитой серебряной нитью: пауки, сотканные из ворса, кажутся живыми. Фарфор сервирован идеально, но каждая чашка будто знает, что ее могут разбить в любой момент.       Леди Вольдемара, облаченная в элегантное, но угрожающе черное платье с воротником-стойкой, который подпирает подбородок так, что шея кажется неестественно длинной и хрупкой, будто стебель ядовитого цветка. Ткань — шелк, пропитанный укрепляющим зельем; он шелестит при каждом движении, как змеиная чешуя. Рукава заканчиваются острыми мысами, закрывающими половину ладони — пальцы видны только тогда, когда она берет чашку. Ее темные волосы уложены в высокий пучок, скрепленный гребнем из слоновой кости, вырезанным в форме крыльев. Ни одного выбившегося локона — она терпеть не может небрежности. На бледной коже запястий проступают синие прожилки, и если приглядеться, можно заметить, что под тонкой кожей что-то движется — эхо темной магии, слишком долго жившей в этом теле. Ее ногти идеально отполированы, но длинные настолько, что, когда она берет чашку, создается впечатление, будто фарфор вот-вот пронзят когти. Повелительница Тьмы, но сейчас она вынуждена играть роль аристократки. Безумно могущественна, но совершенно не понимает, зачем нужны эти крошечные ложечки.       Справа от нее сидит Беллатор Блэк. Ему очень жарко. Сюртук темно-бордовый, с серебряными пуговицами, которые вот-вот отлетят — ткань на груди натянута так, что виден каждый шов. Воротник сюртука трет шею, и Беллатор то и дело дергает головой, будто пытается стряхнуть невидимую осу. Его волосы, черные и жесткие, зачесаны назад и смазаны чем-то, чтобы не торчали — Нарцисс лично проследил, но один завиток на затылке все равно взъерошен. Глаза — темные, с красноватым отливом, сейчас они мечутся по столу с хищным интересом. Пальцы у него крупные, с узловатыми суставами; в одной руке он вертит крошечную ложечку для варенья, и кажется, что ложка вот-вот согнется. Под ногтями — ни грамма грязи, но они все равно кажутся опасными, словно в любой момент готовы вцепиться в горло. Он смотрит на заварной крем так, будто тот оскорбил его мать. Обычно он решает проблемы с помощью Круциатуса, но сегодня ему выдали задание «держать сахарницу и молчать»       Напротив сидит Реджина Блэк. Ее идеально выпрямленная спина выглядит неестественно. Она боится пошевелиться, потому что ее пышное платье сиреневого цвета шуршит при каждом движении, а она поклялась себе, что сегодня не опозорит семью. Лиф расшит мелкими черными бусинами — семейный герб Блэков вышит на груди серебряной нитью. Корсет затянут так туго, что Реджина дышит только верхней частью легких; под грудью темнеет синяк от шнуровки, но она не жалуется — мать учила: красота требует жертв. Тихая, вежливая, идеальная девочка из высшего общества. Втайне пишет стихи о смерти и безумно боится Леди Вольдемару, но пытается это скрыть за безупречными манерами.       Леди Вольдемара откидывается на спинку стула. Ее ладони лежат на подлокотниках, пальцы чуть касаются дерева — она не опирается, а именно касается, словно даже мебель должна помнить, кто здесь главная. В ушах у нее серьги с рубинами; камни тускло мерцают в полумраке, отбрасывая красные блики на шею.       — Реджина… — ее голос течет медленно, как расплавленный воск, обволакивая каждую гласную, — я наслышана о вашей… лояльности. Однако, я ожидала увидеть вашу сестру.       Она делает паузу и чуть наклоняет голову. Воротник скрипит. На мгновение Реджине кажется, что шея Повелительницы может повернуться на сто восемьдесят градусов — но это просто игра теней.       Реджина делает вдох — настолько резкий, что корсет болезненно сдавливает ребра. Она чувствует, как капелька пота медленно ползет по позвоночнику, застревая в кружеве нижней юбки. Веки опущены — так учила мать: смотреть в глаза вышестоящему можно только после приглашения. Ее ресницы дрожат.       — Сири, Леди Вольдемара, всегда отличалась… дурным вкусом. Она предпочла общество грязнокровок и предателей крови. Я же считаю за честь разделить с вами трапезу. Прошу, позвольте мне налить вам чай, — произнесла Реджина, втягивая воздух через нос. Голос дрожит, но она держится ровно.       Реджина тянется к фарфоровому чайнику. Тот стоит на высоких ножках, расписанный вручную золотыми павлинами. Ручка чайника тонкая, изогнутая, и когда Реджина обхватывает ее, пальцы соскальзывают — на ладонях выступила испарина. Чайник тяжелый, почти неподъемный; она поднимает его обеими руками.       Носик чайника ударяется о край чашки. Звук — тонкий, пронзительный, похожий на писк летучей мыши. Чай проливается на скатерть, собираясь в маленькую темную лужицу. Реджина замирает, чувствуя, как кровь приливает к щекам, делая их пунцовыми, будто она уже наелась клубники.       Леди Вольдемара даже не смотрит на чай. Она смотрит на пятно на скатерти — и Реджина видит, как под гладким лбом Темной Леди дергается крошечная венка.       — Тише. — В голосе появляется металлическая нотка. — Вы льете чай или пытаетесь отправить послание азбукой Морзе? Я ценю энтузиазм, но не люблю, когда заливают скатерть.       Реджина открывает рот, чтобы извиниться, но в этот момент Беллатор решает проявить инициативу.       Он резко протягивает руку, чтобы поправить чашку, сюртук предательски трещит под мышкой. Его пальцы сжимают щипцы для сахара — те самые, с фигурными головками в виде дракончиков. И тут же разжимаются, потому что Беллатор не рассчитал силу: щипцы вылетают из рук, описывают дугу и плюхаются прямо в хрустальную вазу с пуншем.       Пунш — ярко-красный, ягодный — взметается фонтаном. Темные капли оседают на белой скатерти, на серебряной сахарнице, на рукаве сюртука. Несколько капель попадают на лицо Реджины — она чувствует сладкий запах и липкость на щеке, но не смеет вытереть ее.       Беллатор замирает. Его глаза расширяются, обнажая белки. Он медленно переводит взгляд с вазы на свою манжету — на бордовом сюртуке пятна почти незаметны, но он видит их.       Из его горла вырывается шипение, похожее на звук раскаленного железа, опущенного в воду:       — Вот дерь…       — Беллатор, — даже не повышая тона, но стальным тоном одергивает Вольдемара. Ее пальцы, до этого расслабленно лежавшие на подлокотнике, сжимаются — дерево издает едва слышный треск.       Беллатор застывает с открытым ртом. Его палочка уже наполовину выскользнула из рукава, но он медленно, мучительно медленно, заталкивает ее обратно. Затем его лицо — обычно перекошенное яростью или безумным восторгом — складывается в некое подобие улыбки. Это страшная улыбка: губы растягиваются слишком широко, обнажая чуть удлиненные клыки, глаза остаются пустыми.       — Я лишь хотел сказать, — его голос звучит неожиданно вежливо, даже с оттенком услужливости, — что кусочки сахара недостаточно квадратные, моя леди. Это неуважение. Я пойду, разберусь с домовиком. Лично.       Он делает движение, чтобы встать, но Леди Вольдемара поднимает руку. Ладонь повернута вниз, пальцы чуть растопырены — жест, не терпящий возражений. В полумраке гостиной ее рука кажется выточенной из мрамора.       — Сядь, — велит Темная Леди. — Ты будешь пить чай и делать вид, что у тебя нет садистских наклонностей хотя бы ближайшие полчаса.       Беллатор садится. Он высокий, мускулистый, с налитыми кровью глазами, сидящий за крошечным столиком. Он берет малюсенькую пиалу для варенья своими пальцами и пытается изобразить утонченность. Костяшки хрустят.       — Беллатор… — Реджина сглатывает. Ее голос звучит пискляво, и она ненавидит себя за это. — Тебе, должно быть, очень удобно в этом сюртуке. Нарцисс упоминал, что заказывал ткань у фей-портных.       Беллатор медленно переводит взгляд на нее. В его глазах нет угрозы — только недоумение, смешанное с обидой. Он дергает воротник сюртука указательным пальцем, и пуговица на вороте жалобно звенит.       — Мне удобно в броне, — отвечает он с расстановкой. — А это… — он снова дергает воротник, на этот раз с такой силой, что нитка трещит, — удавка. Если я хочу кого-то убить, я делаю это открыто, а не застегиваясь на все пуговицы.       Он замолкает, и в тишине становится слышно, как где-то за стеной часы отбивают четверть. Реджина замечает, что у Беллатора на шее, чуть выше воротника, виднеется красная полоса — сюртук действительно трет.       Леди Вольдемара тем временем берет тост. Они поданы на отдельном блюде, под серебряным колпаком, который снимает домовик, — и вот уже перед ней лежит тонкий ломтик поджаренного хлеба, еще теплый, с золотистой корочкой. Она берет нож с ручкой из слоновой кости — и начинает намазывать масло. Движения выверенные, почти хирургические: лезвие скользит по поверхности, не оставляя неровностей, масло ложится ровным тонким слоем. Подносит чашку к губам. Тончайший фарфор почти просвечивает, с внутренней росписью в виде вьющихся роз. Ее пальцы обхватывают ее так, что мизинец отставлен — это не жеманство, а выработанная годами привычка: когда у тебя ногти как когти, иначе нельзя.       Она делает глоток.       На секунду в гостиной воцаряется абсолютная тишина. Даже Беллатор перестает дышать.       Лицо Леди Вольдемары не меняется — оно остается непроницаемым, как маска. Но что-то происходит с ее глазами. Они сужаются, зрачки превращаются в вертикальные щелочки, и в красноватой глубине радужки вспыхивает что-то, похожее на зарево далекого пожара.       — Здесь… — она ставит чашку на блюдце. Фарфор касается фарфора с таким звуком, будто кто-то щелкнул по лезвию ножа, — …лимон.       Эти два слова повисают в воздухе, как приговор. Реджина чувствует, как ее сердце пропускает удар, а затем начинает биться где-то в горле. Она слышит, как ее кровь шумит в ушах. Крахмальная юбка кажется ей железной клеткой.       Реджина открывает рот. Ни звука. Она облизывает внезапно пересохшие губы — и чувствует вкус пунша, который попал на лицо несколько минут назад.       — Я… — Ее голос ломается, как у подростка. Она делает усилие, находит в себе силы говорить ровно, хотя каждое слово дается с трудом. — Я положила два кусочка. Для свежести. Вам не нравится лимон, Леди Вольдемара?       Леди Вольдемара смотрит на нее. В этом взгляде нет гнева. В нем есть что-то похуже — глубокая, вселенская усталость, смешанная с почти материнским разочарованием.       — Дорогая моя, — она наклоняет голову, и прическа ни на миллиметр не смещается, — я пережила создание крестражей, войну с Министерством и тот ужасный год, когда в моде были челки с филировкой. Но я никогда, слышите вы меня, никогда не опускалась до того, чтобы портить хороший улун цитрусовыми. Это варварство.       Она поднимает чашку и протягивает ее в сторону Беллатора, даже не глядя на него.       — Беллатор, убери лимон.       Беллатор вскакивает с такой скоростью, будто его ударило током.       — Могу я выбросить его в окно вместе с садовником, который его вырастил? — В его голосе звучит неподдельная надежда.       — Просто убери.       Беллатор протягивает руку к ее чашке. Пальцы — шершавые, с мозолями от рукояти палочки — обхватывают тонкий фарфор. Он не пользуется щипцами. Он просто запускает два пальца в чашку, выуживает дольку лимона, плавающую в темной заварке, и отправляет ее в рот. Его челюсти смыкаются. Раздается хруст — но это не лимон. Это край чашки. Беллатор откусил кусочек фарфора вместе с лимоном и теперь жует это с выражением человека, который ест овсянку без сахара — без удовольствия, но с чувством долга.       Реджина смотрит на чашку. Край, к которому Темная Леди только что прикасалась губами, теперь имеет неровную щербину. По фарфору идет тонкая трещина.       — Беллатор… — шепчет она, не в силах отвести взгляд, — ты… ты съел заварку.       Беллатор проглатывает. Его кадык дергается. Он облизывает губы — на них осталась белая фарфоровая пыль.       — Она была с лимоном, — объясняет он, как ребенку. — Я ее нейтрализовал.       Леди Вольдемара закрывает глаза. Ее ресницы — длинные, неестественно длинные — касаются бледных щек. В гостиной слышно только тяжелое дыхание Беллатора, шуршание юбок Реджины и тихое, едва уловимое потрескивание магии, которая клубится вокруг Повелительницы, как туман.       Она медленно, очень медленно открывает глаза.       — Беллатор. — Голос звучит устало, но твердо. — Садись.       Блэк садится. На этот раз стул не скрипит — он просто покорно принимает вес своего хозяина.       Леди Вольдемара переводит взгляд на Реджину. Изучает ее. Видит пятна пунша на лице, побелевшие костяшки пальцев, сжимающих салфетку.       — Реджина. Мне нужен новый Пожиратель. — Она произносит это так, будто говорит «мне нужна новая шляпка». — Тот, кто умеет держать язык за зубами, не ест посуду и не падает в обморок при виде Темной Метки. Я слышала, вы умеете хранить секреты.       Реджина чувствует, как по спине пробегает холод — и тут же сменяется жаром. Ее щеки становятся пунцовыми. Она открывает рот, чтобы ответить, но слова путаются.       — Я… да, моя леди, — ее голос срывается на фальцет. Она замолкает, делает глубокий вдох и продолжает более ровно: — Я хранила секрет о том, что Сири сбежала, целых три дня, пока мама не выбила это из меня…       Она замолкает. Осознание того, что она только что сказала, приходит мгновенно. Ее лицо, только что красное, становится серым. Она смотрит на скатерть, на свои руки, на откушенную чашку — куда угодно, только не в глаза Леди Вольдемары.       Беллатор оживляется впервые за последние десять минут. Он поворачивается к Реджине, и его лицо озаряется искренним, почти восторженным интересом.       — Отличная стрессоустойчивость! — Его голос гремит на всю гостиную. — Три дня под пытками — это достойно. Моя жена сдала меня через два дня.       Он произносит это с гордостью, будто сообщает о спортивном достижении. Реджина не знает, как реагировать, и просто сидит, широко раскрыв глаза.       Леди Вольдемара смотрит на Беллатора. Долго. Очень долго. На ее лице нет ни одной эмоции — только легкое подергивание уголка губ, которое можно принять за улыбку, если не знать, что она никогда не улыбается.       — Я не про пытки. — Она переводит взгляд на Реджину. — Я про… это.       Она делает плавный жест рукой, обводя стол. Жест получается царственным, почти благословляющим — но он описывает хаос: пятна пунша на скатерти, откушенную чашку, раздавленную пиалу для варенья, опрокинутую солонку, хотя никто не заметил когда это случилось.       — Про умение пить чай, не убивая никого за то, что сахар недостаточно бел. — Она смотрит на Реджину в упор. — Вы справитесь, Реджина?       Реджина вскакивает. Она делает это так резко, что стул за ее спиной опрокидывается с оглушительным грохотом, ударяясь о паркет. Юбка взметается, как парашют, и Реджина запутывается в подоле нижних юбок. Она пытается сделать поклон — ноги подгибаются, потому что каблуки скользят по натертому полу.       Она падает.       Падение длится вечность. Она чувствует, как бусины на лифе впиваются в грудь, как где-то в прическе что-то ломается. Она приземляется на пол и быстро тараторит откуда-то из-под стола:       — Я готова служить! Даже если это означает дегустировать лимон! Простите меня за мою неуклюжесть!       Она пытается встать, но левая нога застряла в подоле, правая — в опрокинутом стуле. Она дергается, и в этот момент ее локоть задевает вазочку с клубничным джемом.       Вазочка летит.       Джем — густой, ярко-красный, с кусочками ягод — вываливается прямо на голову Реджине. Теплая липкая масса стекает по ее локонам, по лбу, по носу. Капля зависает на кончике ресницы. Реджина сидит в луже джема, на коленях, вся в красном, и тихо, очень тихо говорит:       — …ох.       Леди Вольдемара смотрит в потолок. Там — лепнина в виде ангелов, держащих герб Малфоев. Один из ангелов, кажется, подмигивает ей. Она решает, что это галлюцинация от стресса.       — Я создала Темную Метку, чтобы внушать страх, — произносит она медленно, словно диктуя мемуары. — Я хотела, чтобы меня боялись. А вместо этого я сижу здесь, вся в джеме, пунше, с верным последователем, который жует стекло, и неуклюжей девчонкой.       Она встает.       Платье струится черным водопадом. Она делает несколько шагов, и Реджина, сидящая на полу, оказывается в ее тени. Тень длинная, холодная, и в ней нет ничего человеческого. Леди Вольдемара наклоняется. Ее лицо оказывается в нескольких дюймах от лица Реджины. Джем капает с волос юной Блэк на туфельки Повелительницы — те самые, из драконьей кожи, с серебряными пряжками.       — Реджина Блэк. — Голос тихий, но в нем вибрирует магия, заставляющая воздух вокруг звенеть. — Вы принимаете Метку?       Реджина смотрит снизу вверх. Она видит бледное лицо, высокий воротник, рубиновые серьги, и за всем этим — бездну. Но вместо страха она чувствует что-то другое. Возможно, это то самое безумие, которое сделало Блэков великими.       — Да, моя госпожа.       Леди Вольдемара выпрямляется. Ее лицо снова становится непроницаемым. Она отряхивает подол — на нем нет ни пятнышка, магия работает безупречно.       — Отлично. Тогда первое задание. — Она поворачивается к двери и идет через гостиную, обходя опрокинутый стул, лужицу пунша и валяющиеся щипцы для сахара. На пороге она останавливается и говорит, не оборачиваясь: — Идите к Нарциссу и скажите, что если он еще раз накормит Беллатора перед важной встречей кофеином, я превращу его коллекцию антикварных горшков в настоящих горгулий, которые будут гадить ему на клумбы.       Она делает паузу. Затем, все так же не оборачиваясь, добавляет:       — А вы… — Она чуть поворачивает голову, и профиль ее на секунду становится виден: длинный нос, острый подбородок, темный глаз. — Вы останетесь и поможете мне отстирать это кружево. Кровь отходит легко, а клубника — это сущий ад.       Беллатор до сих пор сидит за столом. Он переводит взгляд с Реджины, сидящей в джеме, на Леди Вольдемару, стоящую в дверях. Его лицо озаряется надеждой.       — Мне убить кондитера?       В тишине гостиной этот вопрос звучит почти невинно.       Леди Вольдемара и Реджина отвечают одновременно. Голос Повелительницы — ледяной, голос девушки — отчаянный, но слова звучат в унисон:       — Закрой рот и пей чай!       Беллатор послушно берет ту самую чашку с откушенным краем, подносит к губам и делает большой глоток. Чай холодный, горький, с привкусом фарфоровой пыли. Он пьет его не морщась.       Реджина сидит на полу, чувствуя, как джем медленно засыхает в волосах, превращая их в сосульки. Ее платье безвозвратно испорчено. Корсет треснул по шву. Она выглядит как жертва неудачного покушения.       И впервые за весь вечер она улыбается.