Кара за мордобой

Шли недели. Маэдрос честно пытался злорадствовать, глядя, как Мелькор буднично жжет кожу на конфорке, пока варится кофе. Но удовлетворения не было. Это напоминало не триумф над врагом, а бесконечное наблюдение за работой патологоанатома. Однажды Маэдрос не выдержал. Вид того, как Мелькор с постным лицом прижимает раскаленный утюг к плечу, вызывал не торжество, а тошнотворный зуд во всем теле. Этот скучный, техничный мазохизм бесил неимоверно. — Да хватит! — рявкнул Маэдрос, отшвыривая ноутбук. — Убери это дерьмо. Смотреть противно. Я сейчас сам тебе морду набью, по-настоящему, как врагу. Мелькор мгновенно оживился. Он отбросил утюг, вытер пот со лба и с какой-то извращенной радостью подался вперед, вытягивая шею и подставляя челюсть. — Ну давай, эльф! Вложи в это всю свою ненависть. За отца, за камни, за всё! Маэдрос с рыком вложил в удар всю мощь своего гнева. Кости хрустнули, Мелькор отлетел к холодильнику, оставляя на белой дверце кровавый след. Он сполз на пол, тяжело дыша, но в глазах его светилось торжество. Они оба синхронно повернули головы к «больномеру» на столе. Шкала не шелохнулась. Багровая жидкость замерла, словно издеваясь — показывая, что чужие побои не дают «искупления». Ярость Мелькора, спавшая эпохи под гнетом «графика выплат», внезапно рванула наружу. Он вскочил и с размаху съездил Маэдросу по лицу. Маэдрос отлетел к дивану, прижимая ладонь к горящей щеке. И в этот момент оба застыли. Раздался странный, хрустящий звук, похожий на скрежет металла. Стеклянная колба больномера начала... растягиваться. Она удлинилась почти вдвое. — Опсс... — выдохнул Мелькор, глядя на прибор. — Кажется, мордобой в моем исполнении облагается налогом. — Придурок, — процедил Маэдрос, поднимаясь с пола. — Теперь тебе придется не пальцы в розетку совать, а голову в микроволновку, чтобы эту шкалу заполнить. Прошло еще несколько недель. Выполнять «новую норму» оказалось не в пример тяжелее. Мелькор серел на глазах. Его движения стали механическими и медленными. В его взгляде больше не было мазохистского задора, он не щеголял своим «мне нравится» — он просто выживал, выскребая из себя остатки боли, чтобы не упасть в бездну. Маэдрос наблюдал за ним, и внутри него росло нечто, чего он сам себе не мог простить. Жалость. Он помнил Ангбанд. Голос крови Феанора кричал — «Это Моргот. Это тот, кто повесил тебя на скале. Тот, кто погасил свет Древ. Он заслужил вечность худших мучений! Радуйся, идиот! Смотри, как он издыхает под грузом собственной вины!» Но сердце предательски сжималось при виде того, как некогда великий Вала сползает по стенке, не в силах больше зажечь конфорку. Маэдрос понимал: Мелькор полезет драться, если почувствует эту жалость. И снова нарвется на кару. Он ненавидел врага, ненавидел себя за сострадание, но перед глазами был не Черный Враг Мира. Перед глазами был замученный «сосед», который в отчаянии пытался выкупить право не быть перемолотым в труху. И самое страшное — Маэдрос помнил это чувство. Он помнил холод цепи на запястье и то, как надежда вытекает по капле.