Часть 8

Они спали втроём на одной кровати, потому что так было легче, Фадиме кормила грудью и не хотела вставать каждый час, а Исо боялся, что сын замерзнет в своей кроватке, хотя в комнате было достаточно тепло. Хасан лежал между ними, на специальной подставке с бортиками, чтобы они его не придавили. Он спал, раскинув руки в стороны, как маленькая звезда, и иногда вздыхал во сне, так глубоко, будто переживал что-то очень важное. В три пятнадцать ночи он закричал. Это был не плач, это было требование. Резкое, громкое, без предупреждения. Одна секунда тишины, и в следующую крик, от которого у Фадиме подскочило сердце, а Исо подпрыгнул на кровати, как подброшенный пружиной. — Я возьму, — сказал Исо, хотя она уже взяла. Фадиме прижала Хасана к груди, и он тут же замолчал, потому что чувствовал её запах — тёплый, молочный, родной. Но молчал он ровно до тех пор, пока не понял, что еду не дают. — Он голодный, — прошептала она, расстёгивая сорочку. Фадиме погладила Хасана по голове  волосы были мягкими, как у него. Тёмные, как у неё.  Фадиме усмехнулась, не поднимая глаз. Улыбаться ночью было трудно, слишком хотелось спать. — Ты вставал к нему в час, — напомнила она. — Вставал. Он обмочил меня. — Так бывает, это не единичный случай, Исо.  — Он целился в меня специально. — Конечно. У него снайперское зрение в две недели. Хасан оторвался от груди, на секунду замер, потом снова припал. Фадиме поглаживала его спинку, маленькую, узкую, с позвонками, которые прощупывались сквозь кожу. Он такой крошечный, а уже командует взрослыми людьми. Исо откинулся на подушку, запустил руку в волосы. — Может, назовём его Полуночник? — Исо. — Ну, он же всегда ночью орет. — Он орет днём тоже. — Значит, просто крикун. Фамильное. — Это твои гены, — Фадиме переложила Хасана к другому боку, и он снова зачмокал.  — Я не буду перечислять подвиги твоей семьи, особенно Гезепа. Закончив есть, Хасан уснул не сразу. Он лежал на руках у матери, смотрел в потолок — на ночник, который отбрасывал на стены кружевные тени от резного абажура. Фадиме медленно покачивала его, чувствуя как тяжелеют веки. За последние недели ей ну удавалось выспаться в полной мере.  — Укачай его, — попросила она, передавая сына Исо. Исо взял Хасана, прижал к груди. Мальчик закряхтел, потёрся носом о футболку отца, нашёл удобное положение и замер. Исо похлопывал его по спинке ровно, нежно, будто задавая ритм сердечному стуку. — Ты неплохо справляешься, — сказала Фадиме, сворачиваясь клубком, наблюдая за мужем и сыном.  — Я читал книжку. Там было про «кенгуру». — Кто бы мог подумать, что ты запомнишь про это.  В десять утра они поехали к Адилю. Эсме звонила вчера и сказала, что Енги соскучился по кузену, хотя Енги было всего два года и он вряд ли понимал, что такое скучать. Но Фадиме хотелось выбраться из дома, а Исо хотел показать сына шурину, ну заодно и похвастаться. Дорога заняла двадцать минут. Хасан спал в автокресле, его головка болталась на поворотах, но он не просыпался. Фадиме сидела сзади, подстраховывала голову рукой, чувствуя, как нагревается пластик от солнца. Ранняя весна уже пробовала себя: снег сошёл, на деревьях набухали почки, и воздух пах землёй и прелой листвой. Адиль встретил их во дворе, с широкой улыбкой и с любопытством в глазах. Енги держался за его штанину и разглядывал приехавших настороженно. — Дядя Исо, — произнёс Енги и отошёл от отца.  — Привет, мелкий, — Исо потрепал Енги по голове, открыл заднюю дверь и достал Хасана. Тот проснулся от смены температуры и заверещал, но не сильно, скорее не хотел, чтобы родители расслаблялись.  Эсме выбежала на крыльцо с широкой улыбкой на лице, хотелось поскорее увидеть маленького племянника, которого она давно не видела.  — Давай его сюда! Фадиме передала ребёнка, и Эсме прижала его к себе, нашептывая что-то ласковое. Хасан затих, видимо, решил, что тётя тоже пахнет молоком. — Выглядит здоровым, — сказал Адиль, подходя ближе и заглядывая в личико племянника. — Не такой страшный, как наш был. — Адиль, не говори так да, — возразила Эсме, но беззлобно. Все прошли в дом. Енги притащил свои игрушки, выстроил их в ряд перед Хасаном, который лежал на пледе на полу и пялился в потолок и не обращал внимания на брата, его на самом деле мало что сейчас волновало.  — Он не играет, — пожаловался Енги. — Он маленький, — объяснила Фадиме. — Он пока только ест и спит. — Скучный. — Вырастет — будет играть и ещё покажет тебе, будешь просить забрать его.  Енги вздохнул и ушёл катать машинку по дивану. Взрослые пили кофе на кухне, говорили о своём, Адиль жаловался на цены на корма, Эсме хвасталась новостями от Элени, Исо рассуждал о поставках на фабрику. Фадиме слушала вполуха, наблюдая за сыном. Хасан вдруг закряхтел, покраснел, напрягся и выдал результат. По запаху это стало понятно сразу. — Он обделался, — констатировала Фадиме, поднимаясь. — У вас всё ещё есть пеленальный столик? — В детской, специально решили не убирать, — Эсме кивнула в сторону коридора. Фадиме взяла Хасана, отнесла в комнату, перепеленала быстро и ловко, Исо смотрел из-за двери, восхищённо покачивая головой. — Какая ты быстрая, дорогая жена, — заметил он. — Учусь быть быстрой, пока он не заорал. Хасан не заорал. Он был доволен, чистый, сухой, снова голодный. Фадиме покормила его, сидя в кресле-качалке в своей комнате, глядя в окно на голые ветки яблони. За стеклом маячил Енги, который пытался пнуть мяч. Мяч не летел, но Енги не сдавался. Она подумала о том, что когда-то Хасан будет таким же неуклюжим, упрямым, живым. А сейчас он просто маленький человек, которого она иногда боялась брать на руки.  Дома Фадиме накормила Хасана ещё раз, он ел жадно, будто боялся, что молоко исчезнет, если он отвлечётся. Она смотрела на его сжатые кулачки, на хмурые брови, которые разглаживались только во время еды, и думала о том, как странно устроена природа: этот маленький человек ещё не умеет ничего, кроме как, кричать и пачкать подгузники, но он уже управляет их жизнью полностью. Каждый час, каждую минуту. Потом она укачала его, медленно, почти не двигаясь, только покачиваясь всем телом в такт дыханию. Хасан сначала кряхтел, тыкался носом в её ключицу, искал тепло, а потом вдруг обмяк, расслабился, превратился в тёплый мешочек с косточками. Фадиме подождала ещё минуту, прислушиваясь к его дыханию — ровному, чуть свистящему, — и осторожно, стараясь не скрипеть половицами, подошла к кроватке. Она опустила сына на матрас с такой осторожностью, будто закладывала мину замедленного действия. Сначала ноги, потом попа, потом спина, голова  последней. Хасан вздохнул, пошевелил рукой, замер. Фадиме задержала дыхание, считая про себя до десяти. Не заплакал. Спит. Она села на пол рядом с кроваткой, прислонившись спиной к прохладной стене. Голова гудела — не больно, а так, тупо, как после долгой дороги. Веки слипались, но она запретила себе закрывать глаза. Нужно было дождаться, пока он заснёт крепко, так крепко, чтобы даже громкий звук не разбудил. За окном темнело. Ветер колыхал занавески, и они отбрасывали на стену длинные тени, похожие на ветки деревьев. Где-то вдалеке лаяла собака — лениво, без надрыва, просто так, для порядка. В доме пахло молоком, детским кремом и чем-то ещё — тем неуловимым запахом нового человека, который уже впитался в одежду, в одеяла, в воздух. Хасан сопел. Его ресницы — длинные, как у отца, — лежали на щеках двумя пушистыми полукружьями. Рот приоткрылся, из него вырывалось тёплое, чуть влажное дыхание, и иногда он причмокивал во сне — видимо, продолжал есть. Одна ручка выскользнула из-под одеяла, пальчики растопырились, будто он пытался поймать что-то невидимое. Фадиме уже знала: если она возьмёт его за эту ручку, он сожмёт её в кулачок — так сильно, что удивительно, откуда в таком маленьком теле столько силы. Она смотрела на него и вдруг почувствовала, как что-то ломается внутри. Не боль — нет, боль была бы легче. Это было похоже на трещину в плотине, которую она строила девять месяцев. Камни — страхи — ложились один на другой: «я не справлюсь», «я не умею любить», «я передам ему свою боль», «я стану такой же, как те женщины, которые кричат на детей в супермаркетах». Она утрамбовывала эти камни глиной молчания, замазывала их цементом гордости, и ей казалось, что плотина стоит крепко. Что она готова. Что страх остался где-то там, в прошлом, вместе с первым тестом и токсикозом. Но сейчас, глядя на спящего сына, на его раскинутые пальцы и приоткрытый рот, она почувствовала, как плотина дрогнула. Трещина пошла от самого основания, и через неё хлынуло то, что она так долго прятала. Не вода — слёзы. Они потекли сами собой — сначала одна, потом другая, потом целый ручей. Фадиме не вытирала их. Она сидела на полу, прижав колени к груди, и плакала молча, без всхлипов, без звука. Только плечи иногда вздрагивали, да руки, сложенные на коленях, сжимались в замок. Это были не слёзы горя. И не слёзы радости — во всяком случае, не только они. Это было облегчение. Такое огромное, что оно не помещалось в груди, распирало рёбра и выходило через глаза. Хасан спал. Он не знал, что его мама только что победила что-то очень старое и очень страшное. Он просто лежал, поджав ножки, и видел десятый сон. Фадиме вытерла лицо тыльной стороной ладони, шмыгнула носом и вдруг поняла: всё было не напрасно. Страхи оказались просто тенями на стене — они пугали, пока было темно, а сейчас утро наступило, и тени исчезли. Она держит его на руках каждый день, кормит, меняет подгузники, гладит по голове, и ничего страшного не происходит. Она не кричит. Она не ломается. Она просто делает то, что нужно делать — и ещё немного сверху. Ей больше не страшно. То есть страшно, конечно, но по-другому. Теперь она боится не себя, а мира — того, что кто-то обидит её сына, что он упадёт и разобьёт коленку, что он вырастет и уедет далеко. Но это уже другой страх — родительский, нормальный. С ним можно жить. — Ты чего? — голос Исо раздался за спиной, чуть хриплый после дневного сна. Она обернулась. Он стоял в дверях детской, в старой футболке, с всклокоченными волосами, и смотрел на неё с той смесью тревоги и нежности, которая появлялась у него только в последние две недели. — Ничего, — Фадиме шмыгнула носом и попыталась улыбнуться. Получилось кривовато, но он не заметил — или сделал вид. — Радуюсь. Исо не стал спрашивать, почему. Он присел рядом на пол, обнял её за плечи, прижал к себе. От него пахло чаем, потом и чем-то деревянным — наверное, он возился на улице , пока она кормила. Он поцеловал её в висок, потом прижался щекой к её щеке. Щетина кололась, но Фадиме не отстранилась. Так они сидели на полу детской комнаты, в полумраке, где светил только ночник, а за окном уже совсем стемнело. — Ты слышишь, как он дышит? — прошептала она. — Слышу. — Это самое лучшее, что я когда-либо слышала. — Даже лучше, чем мой голос? — в голосе Исо проскользнула привычная усмешка. — Твой голос я слышу уже много лет, а этот — только две недели. — Значит, я проиграл новорождённому. — Ты проиграл новорождённому в первый же день, когда он обмочил твою любимую футболку. — Это была не любимая. Это была просто... — Любимая. Я видела, как ты смотрел на пятно. Он вздохнул, но не стал спорить. Они помолчали ещё немного. Хасан пошевелился в кроватке и Фадиме, и Исо замерли, как два охотника, услышавшие шорох в кустах. Но мальчик только перевернул голову на другой бок и снова затих. Через десять минут Исо сказал: — Он пошевелился. — Это во сне, — ответила Фадиме, не открывая глаз. Она уже почти дремала, прислонившись к его плечу. — Не вставай. — А если он проснётся? — Тогда мы с ним и поговорим. Объясним, что ночь нужна для сна. — Он не поймёт. — А ты попробуй. Исо не попробовал. Хасан спал ещё целый час — рекорд для последних дней. Фадиме успела задремать, прислонившись к мужу, и ей приснилось что-то тёплое и бесформенное, как облако. Потом Хасан открыл глаза — и, вместо того чтобы заплакать, как обычно, он посмотрел на мать и улыбнулся. Первый раз осознанно. Первый раз по-настоящему, в губы, широко, показывая розовый беззубый рот. Фадиме заплакала снова, но на этот раз даже не пыталась скрыть. Она взяла сына на руки, прижала к груди, и слёзы капали ему на лоб, а он моргал, улыбался и, кажется, был счастлив. Исо сделал вид, что не заметил он уже знал, что в такие моменты лучше не лезть с расспросами. Он встал, потянулся и пошёл на кухню греть воду для чая. — Чай с мятой? — спросил он из коридора. — С ромашкой, — ответила Фадиме, глядя на сына. — И покрепче. К закату они выбрались на веранду. Солнце уже село за горы, но небо ещё горело — розовым у краёв, лиловым в середине, с первой нетерпеливой звездой. Исо прихватил с собой целый чайник чая, и поставил на стол.  Хасан лежал в переноске на старом столе, закутанный в плед с оленями — тот самый, связанный Зарифе. Олени вышли кривыми и разноцветными, один вообще смотрел в противоположную сторону, но мальчика это не волновало. Он спал, иногда посапывая и вздрагивая, словно ему снились горные кручи. На улице было зябко. Местный ветер гонял по доскам сухие листья и трепал занавески. С гор тянуло дымком, соседи жгли прошлогоднюю траву, и этот горьковатый запах мешался с ароматом чая и влажной земли. Фадиме откинулась в плетёном кресле, и оно жалобно скрипнуло — в последнее время кресло жаловалось на жизнь всё чаще. — Хорошо, — выдохнула она, прикрывая глаза. — Угу, — согласился Исо, задрав лицо к небу. — Вон звезда упала. — Загадай желание.  — Нечего загадывать, — он помолчал, щурясь. — Сын и любимая жена. Комплект. — Скромный муж.  В переноске завозился Хасан — крякнул, дрыгнул ножкой, высунув её из-под пледа. Фадиме поправила одеяло, сунула конечность обратно в тепло, поцеловала сына в макушку. Тот затих, видимо, признал авторитет. — Знаешь, — начал Исо после долгой паузы, отставляя чашку, — давай ещё одного? Фадиме замерла. Открыла глаза и посмотрела на него тем взглядом, который обычно предвещал скандал. — Думаешь, это смешно? — Нет, серьёзно, — он выставил ладони вперёд, как бы защищаясь. — Ему нужен брат, знаешь как нам втроёми было весело.  — Исо, ему две недели, я ещё до конца не восстановилась, а ты мне про ещё одного ребёнка?  — Я же не говорю прямо сейчас, так через годик.  Она покачала головой, но в её глазах уже заплясала знакомая усмешка. — Костлявый муж, мне не нравится эта идея.  — Фадиме, я так тебя люблю.  Фадиме взяла его за руку, шершавую, царапанную, с вечным синяком на большом пальце. Посмотрела на их переплетённые пальцы, подумала о чём-то своём, потом сказала: — Давай сначала этого вырастим. — Потом будет поздно. — У нас есть время, нам не сорок. — Договорились. Они замолчали. Ветер снова принёс дым, и звёзд на небе стало больше — целый рассыпанный мешок. И тут Хасан во сне издал звук. Громкий, сочный, не оставляющий сомнений в своей природе. Исо фыркнул, потом расхохотался так, что чашка в его руке задребезжала на блюдце. Фадиме шлёпнула его по плечу, но и сама не сдержалась, сначала усмешка, потом тихий смех, переходящий в слёзы, но не горькие, а светлые, какие бывают только когда очень устаёшь и очень любишь. — Он сказал «нет», — выговорил наконец Исо, вытирая глаза. — Он сказал «все проваливайте, я сплю». — Одно и то же. Они ещё посидели в тишине, глядя на звёзды и слушая, как в горах перекликаются ночные птицы. Через час Хасан, разумеется, проснулся с требовательным криком. Он был ребёнком Фадиме и Исо и не собирался делать их жизнь лёгкой.  Но в ту короткую минуту тишины, пока они сидели на веранде, ей показалось, что она слышит, как где-то далеко, у подножия гор, начинается прилив. Ранний. Не по расписанию. Как и всё в их жизни