Часть 7

— Мы всё перепробовали, — произнесла Фадиме, медленно раскачиваясь на фитболе посреди гостиной и перечитывая в десятый раз потрёпанный список народных методов вызова родов. В шерстяных носках с оленями было тепло, но ноги всё равно отекали к вечеру. — И острую еду, и долгие прогулки, и массажи. Даже твой дурацкий совет с касторовым маслом, после которого я полдня не отходила от туалета. Исо, развалившийся на диване с книжкой про воспитание детей, только вздохнул и перевернул страницу. В комнате горел торшер, мягкий, тёплый свет падал на его лицо, выхватывая скулы и лёгкую щетину, которую он не брил второй день. — Я же говорил, что не надо было вливать в себя полстакана. В интернете пишут, что достаточно столовой ложки. — Ты мне что, интернет-врач? — Фадиме швырнула в него листок с распечатки. Бумажка бессильно легла на ковёр. — Я уже неделю хожу как бочка, сплю по три часа, потому что этот маленький эгоист пинается, а тебе всё смешно. Уже неделя прошла с назначенного срока. Сумка с вещами стояла в коридоре у двери, перепроверенная раз десять. При каждом малейшем намёке на схватки, даже если просто тянуло поясницу, Исо хватался за сумку, и они неслись в больницу. Медсёстры в приёмном покое уже узнавали их в лицо и приветливо говорили: «Опять вы? Ну проходите, проверим». А потом отправляли домой с неизменной фразой: «Ложные схватки, не волнуйтесь. Приезжайте, когда интервал сократится». Фадиме начала подозревать, что ребёнок унаследовал её упрямство и вредность Исо, гремучая смесь, которая отказывалась покидать уютное убежище. — Он просто не хочет встречаться с твоей сумасшедшей семьёй, — Исо подкинул подушку и сел на диван, отложив книгу. Но, увидев взгляд жены, тяжёлый, с прищуром, тот самый взгляд, от которого обычно даже сами Кочари сбегали в горы, он сразу же улыбнулся и поднял руки в жесте полной капитуляции. — Шучу! Шучу, дорогая жена. Он просто слишком сильно тебя любит. Не хочет вылезать наружу, потому что там холодно и шумно. — Очень смешно, — Фадиме сползла с шара, тяжело оперлась о стену и посмотрела на мужа. — Знаешь что, Исо Фуртуна? Это всё ты виноват. Если бы ты не сделал мне этого ребёнка… — То есть ты считаешь, что я один его сделал? — Исо притворно возмутился и приложил руку к груди, изображая оскорблённую невинность. — Я, конечно, талантлив, но не до такой степени. Ты тоже была там, если помнишь. По-моему, даже кричала что-то вроде «не останавливайся». Фадиме почувствовала, как кровь прилила к щекам. — Не умничай! — она швырнула в него второй подушкой. Попала прямо в лицо. Исо даже не увернулся, только хмыкнул. — Ты сегодня особенно агрессивна, — констатировал он, откладывая подушку в сторону. — Опять гормоны или просто я заслужил? — Заслужил, — она отвернулась и тяжело опустилась на диван рядом с ним. Живот не давал сидеть прямо, пришлось откинуться на спинку и вытянуть ноги, положив ступни на пуфик. — С детства заслужил, с того самого момента, как ты впервые посмотрел на меня. — А я думал, там ты посмотрела на меня, — возразил Исо, наклоняясь ближе. — И чуть не убила взглядом. — Не убила же, — она вздохнула. — Хотя очень хотела. На несколько секунд в комнате повисла тишина. Слышно было только тиканье настенных часов и далёкий лай собак за окном. Луна светила в щель между шторами, рисуя серебряную полосу на полу. — Я скучаю по тебе, — вдруг сказал Исо, и в голосе его не было шутки. — По тем дням, когда ты могла лежать на мне, не боясь раздавить. Когда ты смеялась, не схватившись за поясницу. Когда ты не просыпалась каждые два часа, чтобы сходить в туалет. — Я тоже скучаю, — тихо ответила Фадиме. — По своим кроссовкам, которые завязываются без посторонней помощи. По кофе по утрам. По тому, чтобы чувствовать себя не бочкой, а женщиной. — Ты всегда женщина, — он взял её за руку. — Самая красивая женщина из всех, что я знал. Даже с этим… — он слегка погладил её живот, — вот этим арбузом. — Если ты ещё раз назовёшь мой живот арбузом, — начала Фадиме, но в голосе уже не было злости. Только усталая нежность. — Апельсином? Тыквой? Глобусом? — Исо. — Молчу. Он не молчал. Он сжал её пальцы, потом поднёс её руку к губам и поцеловал, сначала костяшки, потом ладонь, потом запястье, где билась тонкая, учащённая жилка. Фадиме почувствовала, как по телу разливается тепло, не то, которое приносит боль, а другое, забытое за последние недели. Ей захотелось быть ближе. — Иди сюда, — прошептала она и потянула его за руку. Исо подвинулся на диване, почти вплотную, осторожно, чтобы не задеть живот. Фадиме повернулась к нему, положила ноги ему на колени и взяла его лицо в ладони. Руки её были тёплыми, чуть влажными, она всегда волновалась, когда дело касалось близости, даже после стольких лет. — Ты невыносим, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Знаю, — ответил он, не отводя взгляда. — Но ты всё равно меня любишь. Она поцеловала его. Сначала легонько, в уголок губ, пробуя вкус, мятная паста, которую он чистил зубы час назад, и что-то своё, родное, до боли знакомое. Потом серьёзнее, глубже, с лёгким укусом нижней губы, от которого у Исо перехватило дыхание. Он обнял её осторожно, но крепко, одной рукой обхватив за плечи, другой придерживая за поясницу. Живот мешал прижаться вплотную, но Фадиме всё равно чувствовала его тепло, его запах дерево, дезодорант и почему-то хлеб, свежий, только испечённый. Или ей просто казалось. — Если мы не остановимся, — прошептал он между поцелуями, уткнувшись носом в её щёку, — то можем навредить ребёнку. В книжке написано, что осторожность… — Заткнись со своей книжкой, — перебила Фадиме, притягивая его ближе за воротник футболки. — Врач сказала, что можно. Если нет угрозы. А угрозы нет. — А ты уверена? Вдруг он испугается? — Он каждый раз, когда ты кладёшь руку на живот, толкается. Значит, одобряет. — Она поцеловала его в подбородок, в уголок рта, в шею — туда, где бьётся пульс. — Или ревнует. — К кому? — голос Исо стал хриплым. — Ко мне. Исо рассмеялся тихо, грудью, так, что вибрация передалась ей. — Ты говоришь о ребёнке или о себе? — Обо всех сразу, — она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то от той прежней Фадиме - дерзкой, живой, не раздавленной страхами и гормонами. — А теперь или раздевайся, или я буду делать это сама, и тогда ты точно пострадаешь. — Угроза, — он поцеловал её в лоб. — Принимается. Они целовались долго, как в первые дни, когда наконец осознали, что ненависть превратилась в нечто большее, и не могли насытиться друг другом. Фадиме чувствовала, как внутри разливается волна, не боль, не усталость, а то самое забытое тепло, которое поднималось от живота и расходилось по всему телу. Ей казалось, что даже ребёнок затих, прислушиваясь. Она провела рукой по его груди, по плечам, сжала пальцами край футболки и потянула вверх. Исо помог, стянул её через голову, бросил на пол. Фадиме коснулась его кожи, горячей, чуть влажной, с родинкой на левом боку, которую она целовала сотни раз. Теперь она провела по ней губами, и он выдохнул что-то неразборчивое. — Ты сводишь меня с ума, — прошептал он, зарываясь пальцами в её волосы. — Даже сейчас. Особенно сейчас. — Хорошо, — ответила она, отстраняясь ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. — Потому что ты тоже сводишь меня с ума. И я хочу тебя. Прямо сейчас. У него перехватило дыхание. — Прямо здесь? На диване? — А где ещё? Кровать далеко. Он помог ей лечь поудобнее: подсунул под спину мягкую подушку, вторую под поясницу, чтобы снять напряжение с позвоночника. Фадиме откинулась на них, глядя, как он торопливо, почти неуклюже, расстёгивает пуговицы на своих штанах, путается в ремне, чертыхается. — Ты когда-нибудь раздевался быстрее? — спросила она, и в голосе её слышалась усмешка. — Я могу напомнить тебе, — ответил он, наконец стягивая с себя всё лишнее. — Но сейчас у меня жена на девятом месяце, и я боюсь навредить. Так что прости за скорость черепахи. — Прощаю, — она протянула к нему руки, потянула на себя. Он лёг рядом осторожно, полубоком, чтобы не давить на живот. Одна его рука легла под её шею, вторая на её бедро. Фадиме прижалась к нему всем телом, насколько это было возможно, чувствуя его дыхание, его сердцебиение, его желание. Они целовались снова и снова, то мягко, то нетерпеливо, то с лёгкой горечью от того, что всё это скоро закончится. — Исо, — выдохнула она между поцелуями. — М? — Не останавливайся. Он и не собирался. Его пальцы скользнули по её спине, по животу осторожно, обходя самый выпуклый его участок, ниже. Фадиме закрыла глаза, отдаваясь ощущениям. Вот оно то, чего ей не хватало последние недели. То, что напоминало ей, что она не только будущая мать, но и женщина. Любимая. Желанная. — Я люблю тебя, — шепнул Исо ей в ухо. — Я тоже, — ответила она. Она уже чувствовала, как напряжение внутри нарастает, как тело расслабляется, как мир сужается до него, до его рук, его губ, его дыхания. И… — Исо, — выдохнула она, — я сейчас… Она не договорила. Потому что внизу живота не там, где ожидала, а глубже, сильнее, безжалостнее — ударила такая волна, что перехватило дыхание. Это было не похоже на ложные схватки, которые она чувствовала последние дни. Это было похоже на то, как будто кто-то схватил её внутренности и выжимает, как мокрую тряпку. Фадиме замерла, открыла глаза и уставилась в потолок, боясь пошевелиться. — Что? — Исо замер, чувствуя, как всё её тело напряглось. — Что случилось? — Кажется… — она сделала глубокий вдох, пытаясь досчитать до четырёх, но сбилась на двух. — Кажется, это оно. — Что «оно»? Ребёнок? — Схватка, придурок! — Фадиме схватила его за руку и сжала с такой силой, что он вскрикнул. — Очень сильная схватка! — Сейчас? Прямо сейчас? — Исо отпрянул, едва не скатившись с дивана. Глаза его расширились, лицо стало бледным. — Но мы же… мы только начали! Мы почти… я почти… — Хватит ныть! — прорычала Фадиме, когда боль наконец отпустила. — Дыши. Я сказала, дыши. Она сама дышала, вдох на четыре, задержка, выдох на шесть, как учила книжка. Исо, глядя на неё, начал повторять, но слишком часто, как загнанный пёс. — Не так быстро, идиот! — Извини, — он выдохнул, попытался успокоиться. — Значит, ребёнок решил, что хватит? Что мы слишком громкие? — Или просто у него чувство юмора, как у тебя, — Фадиме села, свесила ноги с дивана, и Исо тут же подал ей халат, который она любила. — Дай я помогу. — Не надо, я сама, — она закуталась, чувствуя, как дрожат руки. — Сумка? — В коридоре. — Носки? — На тебе. — Документы? — В рюкзаке, во внутреннем кармане. — Исо, — она посмотрела на него. — Ты молодец. — Я знаю, — он уже натягивал штаны, путая перед и зад, но быстро поправился. — А ты герой. Теперь не двигайся, я позвоню врачу. Он выскочил в коридор, слышно было, как он набирает номер, как его голос срывается на высокие ноты. Фадиме сидела, гладила живот и тихо говорила: — Ну что, маленький? Решил выходить? Не мог подождать ещё полчаса? Или тебе не нравится, что папа маму целует? В животе шевельнулось в ответ, или просто так. — Поняла, ревнуешь, — усмехнулась она, но усмешка вышла кривой — снова накатила схватка. Вторая схватка пришла через семь минут. Исо уже стоял у двери в куртке, с сумкой и ключами. Фадиме медленно, опираясь на стены, вышла следом. На пороге она обернулась, в последний раз посмотрела на дом, где они провели эти девять месяцев. На диван, с которого только что встала. На ночник в детской комнате, который горел голубоватым светом. — Вернёмся уже втроём, — сказал Исо, подхватывая её под руку. — Втроём, — повторила она. Ночь была звёздной. Где-то в горах ухал филин, и воздух пах морозной свежестью и чем-то ещё свободой, наверное. — Ну что, маленький, — прошептала Фадиме, садясь в машину и поглаживая живот. — Выходим. Хватит там сидеть. Мы тебя уже заждались. И папа твой уже всё уши прожужжал про футбол, так что лучше вылезай. Исо завёл двигатель, выехал со двора и, не глядя на жену, спросил: — Ты уверена, что это не ложные? — Исо, если ты сейчас развернёшься, я убью тебя собственными руками. А потом воскрешу и убью снова. — Понял, еду. Он нажал на газ. Машина рванула вперёд, в темноту, увозя их в роддом и в новую жизнь. Ночная парковка роддома была залита холодным светом фонарей. Исо заглушил двигатель, и в наступившей тишине стало слышно, как тяжело дышит Фадиме часто, с хрипотцой, каждый вдох давался через силу. Она сидела, вцепившись в ручку двери, костяшки побелели. Носки с оленями сбились, сползли на пятки, живот казался огромным, неестественным в полумраке салона. Исо вышел, обошёл машину, открыл её дверь. Холодный воздух ударил в лицо, и Фадиме вздрогнула не от холода, от напряжения. Он протянул руку, она вцепилась в неё, поднялась. Ноги слушались плохо, тело стало тяжёлым, чужим. Каждый шаг к входу в роддом был маленькой победой. В приёмном покое пахло хлоркой и чем-то сладковатым может духами медсестры, которая сидела за стойкой. Увидев Фадиме, она подняла глаза, узнала, улыбнулась краешком губ. — Опять вы? — спросила она. Но Фадиме молчала. Она не могла говорить. Схватка накатила снова, и она замерла, прислонившись к стене, сжав зубы. Исо замер рядом, не дыша, считал про себя, хотя она не просила. Раз, два, три, четыре там, в голове. Её рука в его руке хрустнула. Медсестра поняла. Встала, взяла карту, сказала что-то врачу по селектору. Голос её звучал приглушённо, будто из-под воды. Палата была маленькой, белой, с высоким окном, за которым чернело небо. Кровать с металлическими поручнями, стул, тумбочка. На тумбочке графин с водой и стакан, перевёрнутый вверх дном. Фадиме переодели в больничную сорочку тонкую, казённую, с завязками на спине. Она стояла босиком на холодном линолеуме, смотрела на кровать и боялась. Исо задержался в коридоре, говорил с врачом. Фадиме слышала обрывки фраз: «первородящая», «раскрытие», «нормально». Потом он вошёл, закрыл дверь. Взял её за руку, подвёл к кровати, помог лечь. Подушка пахла крахмалом и чем-то больничным, безликим. — Всё будет хорошо, — сказал он. Голос его дрожал, хотя он старался этого не показывать. Она не ответила. Закрыла глаза. Пришла акушерка молодая, круглая, с быстрыми руками. Осмотрела, сказала: «пять сантиметров». Фадиме не поняла, много это или мало. Потом пришёл врач пожилая женщина с седыми волосами, собранными в тугой пучок, и глазами, которые видели сотни таких же, как она. Врач говорила спокойно, будто разговаривала с детьми. — Рожаем. Муж, если останетесь, не мешайте. Если станет плохо то выйдите. Исо кивнул. Сел на стул у изголовья. Взял Фадиме за руку. Схватки стали чаще. Сильнее. Беспощаднее. Фадиме перестала следить за временем мир сузился до одной точки: боль накатывает, боль отпускает, боль возвращается. Она сжимала поручни кровати, костяшки побелели, мышцы рук занемели. Исо рядом, его рука в её руке, его голос что-то шепчет, но слова тонут в шуме крови в ушах. Она не кричала. Слишком много сил уходило на то, чтобы просто дышать. Вдох — раз, два, три, четыре. Выдох — раз, два, три, четыре, пять, шесть. Она сбивалась, начинала заново, сбивалась снова. Горло пересохло, губы потрескались, во рту привкус железа. Акушерка приходила каждые полчаса, проверяла раскрытие, хмурилась, уходила. Врач появлялась реже, но в её глазах Фадиме читала что-то нехорошее. — Прогресс медленный, — сказала врач кому-то за спиной, думая, что Фадиме не слышит. — Если через два часа не изменится будем думать о стимуляции. Фадиме слышала. Слово «стимуляция» ударило как пощёчина. Она знала, что это значит, капельница, уколы, искусственное усиление схваток. Ещё больше боли. Ещё сильнее. Она зажмурилась, попыталась представить что-то спокойное: горы, море, дом. Но перед глазами был только белый потолок и лампы, которые слепили, даже когда они были выключены. Прошёл час. Два. Исо вышел в коридор поговорить с врачом. Фадиме осталась одна. Тишина стала оглушающей. Она слышала, как капает вода в графине, как тикают часы на стене. Каждый удар секундной стрелки отдавался в висках. Врач вошла без стука. Лицо её было серьёзным, усталым. — Фадиме, — сказала она, садясь на край кровати. — Раскрытие стоит на месте уже три часа. Ребёнок не опускается. Сердцебиение малыша периодически замедляется, это признак того, что ей трудно. Мы не можем больше ждать. — Что вы предлагаете? — Фадиме удивилась, как спокойно звучит её голос. Внутри всё дрожало. — Стимуляцию окситоцином. Схватки станут сильнее и чаще. Это рискованно для вас большая нагрузка, для ребёнка стресс. Но если не поможет придётся делать кесарево сечение. Фадиме закрыла глаза. Она знала, что на кону. Её тело, её ребёнок. Другого выхода нет. — Делайте, — сказала она. Капельницу поставили быстро. Игла вошла в вену на левой руке, острая боль, но по сравнению со схватками мелочь. Фадиме смотрела, как прозрачная жидкость капает в трубку, и ждала. Первая схватка после стимуляции пришла через семь минут. Она была сильнее прежних не волна, а цунами. Фадиме вцепилась в поручни, выгнулась дугой, завыла протяжно, низко, как раненое животное. Исо вбежал в палату, схватил её за руку. — Я здесь, я здесь, — повторял он. Она не слышала. Вторая схватка пришла через пять минут. Третья через три. Между ними не было передышки, только короткие мгновения, когда боль чуть отпускала, чтобы нанести новый удар. Фадиме перестала дышать. Она хватала ртом воздух, выпучив глаза. Пот заливал лицо, сорочка промокла насквозь, прилипла к телу. Волосы свалялись в колтуны, губы потрескались до крови. — Слишком быстро, — сказала акушерка врачу. — У неё нет отдыха. — Ничего не могу сделать, — ответила врач. — Либо стимуляция, либо кесарево. Исо смотрел на монитор, где пульсировала зелёная линия — сердцебиение дочери. Ритм то учащался, то замедлялся. Каждое изменение заставляло его сердце пропускать удар. — Фадиме, — прошептал он, — ты должна держаться. Она не ответила. Она была уже не здесь. Она была где-то глубоко внутри себя, в месте, где есть только боль и тьма. Восьмой час. Раскрытие почти полное, но ребёнок не идёт. Врач вызвала реаниматолога - на всякий случай. Фадиме уже не стонала, не кричала. Она лежала с открытыми глазами, смотрела в потолок и почти не дышала. Каждая схватка выжимала из неё остатки сил. — Я не могу больше, — прошептала она. Врач посмотрела на монитор, на линию сердцебиения, которая снова упала. — У ребёнка брадикардия. Сердце бьётся слишком медленно. Мы не можем ждать. Будем делать экстренное кесарево. Исо побледнел так, что стал почти прозрачным. Губы его дрожали. — Нет, — сказала Фадиме, и голос её окреп. — Нет. Я рожу сама. Дайте мне последнюю потугу. Врач колебалась секунду, потом кивнула. — Хорошо. Одна потуга. Если не получится — операционная готова. Фадиме собрала всё, что у неё было. Всю свою жизнь, всю свою силу. Она схватилась за поручни, вцепилась в них так, что затрещали пальцы. Зажмурилась. И тужилась. Исо смотрел на неё, и ему казалось, что он видит богиню. Разрушенную, измученную, но непобеждённую. — Давай! — закричал он, сам не свой. — Давай! Фадиме закричала. Крик вырвался из самой глубины, из тех мест, где живут древние инстинкты и первобытная сила. Она кричала и тужилась, и вдруг почувствовала, как что-то сдвинулось. Ребёнок пошёл. — Вижу головку! — закричала акушерка. — Ещё! Ещё немного! Фадиме нашла силы. Откуда — она не знала. Может быть, из воздуха. Может быть, из рук Исо, которые сжимали её плечи. Может быть, из сердца ребёнка, которое билось там, внутри, в последней попытке выжить. Она тужилась последний раз и вдруг боль исчезла. Вместо неё пришла пустота. И тишина. А потом крик. Громкий, требовательный, злой. Крик новорождённого мужчины, который уже показывал характер. Фадиме упала на подушку, тело её обмякло. Она смотрела в потолок, слёзы текли по щекам, смешиваясь с потом. — Мальчик, — сказала врач. — Здоровый. Крик отличный. Исо заплакал. Громко, навзрыд, уткнувшись лицом в простыню. Он не мог остановиться, не мог сдержать слёз, которые копились часами. Фадиме не плакала. Она улыбалась. У неё не было сил на слёзы. Потом ей положили на грудь маленький тёплый комочек. Её сын. Красный, сморщенный, с тёмными волосёнками, прилипшими к голове. Кулачки сжаты, лицо напряжено он кричал, заливаясь, будто требовал ответа за все девять месяцев ожидания. Фадиме прижала его к себе и закрыла глаза. Она чувствовала, как сын дышит часто, поверхностно, как щенок. Как его сердце бьётся рядом с её сердцем. — Здравствуй, — прошептала она. — Я так тебя ждала. Исо обнял их обоих. Его рука дрожала на спине Фадиме, губы касались её макушки, солёные от слёз. — Хасан, — сказал он тихо. — Назовём его Хасаном. Фадиме открыла глаза. Посмотрела на мужа, потом на сына. Слёзы снова потекли. — Хасан, — повторила она, пробуя имя на вкус. — Хасан Фуртуна. Красиво. Малыш перестал кричать, открыл глаза тёмные, как у неё. Посмотрел на мать, будто видел её всю жизнь. Фадиме улыбнулась сквозь слёзы. — Добро пожаловать домой, сынок. Утро встретило их тишиной. Солнце поднялось над горами, заглянуло в окно палаты, осветило кровать, на которой спали трое. Фадиме с мокрыми ещё волосами, с синяками под глазами, с безмятежным лицом. Хасан на её груди, приоткрыв рот, подрагивая ресницами, крошечная рука сжата в кулачок. Исо на стуле, положив голову на край кровати, прямо на руку жены. Медсестра заглянула в палату, улыбнулась и тихо закрыла дверь. За окном пели птицы. Начинался новый день. Их первый день втроём. Через три дня они вернулись домой. Исо нёс автокресло с Хасаном, как самую драгоценную ношу. Фадиме шла рядом, опираясь на его плечо, медленно, но без остановок. Внутри всё болело, но сердце пело. Дом встретил их запахом свежего хлеба - Зарифе напекла. На столе стояли цветы — Эсме постаралась. В детской горел ночник, голубоватый свет падал на пустую кроватку. Исо поставил автокресло на пол, помог Фадиме сесть на диван, сам сел рядом. Они смотрели на сына, который спал, поджав ножки к животу, и не могли наглядеться. — У нас получилось, — сказал Исо. — Получилось, — кивнула Фадиме. Он наклонился, поцеловал её в лоб. — Спасибо тебе. За всё. — Не за что, — ответила она. — Это был самый долгий и самый страшный день в моей жизни. Но теперь он здесь. Хасан шевельнулся, сморщил носик, но не проснулся. Фадиме осторожно взяла его на руки, прижала к груди. Сердце её билось ровно, спокойно. Наконец-то. — Теперь нас трое, — прошептала она. — Теперь нас трое, — ответил Исо, обнимая их. За окном темнело, но в доме было светло. Светили любовью, надеждой и началом новой жизни.