Сладкий привкус обещаний

Петербург встречает гостей привычной роскошью северной весны: хмурое небо, тяжёлый лёд, идущий по Неве, гранит и ледяной ветер, который пробирает до костей даже сквозь тёплые куртки и стены «Юбилейного». Внутри ледовой арены же целая отдельная Вселенная, живущая по собственным законам и правилам. Здесь воздух насыщен ожиданием, вибрацией трибун и запахом льда, смешанным с надеждами, волнением и трепетными обещаниями. Сегодня вечером в этом месте решается судьба Кубка Первого канала, но для тех, кто находится в эпицентре, ставки давно превысили спортивный результат. На скамейке команды Санкт-Петербурга царит едкое напряжение, которое настолько очевидно, что его буквально можно резать лезвием конька. Тёмно-синие кофты в данном контексте смотрятся как-то особенно мрачно, словно осенний Финский залив — и эта метафора сегодня оказывается роковой. Пётр Гуменник — открытый, сопереживающий и, будто бы слишком добрый и чуткий для этого мира, ощущает тяжёлый груз командного поражения раньше, чем выходит на лёд для последнего соревновательного проката произвольной программы, полюбившейся миллионам в этом сезоне. Он всегда чувствовал музыку льда тоньше других. Евгений Онегин. Его коронный герой — замкнутый, гордый, не понятый толпой, сегодня кажется ему не просто ролью, а отражением собственного состояния. Пётр выходит на лёд под громкий гул с трибун, ведь для многих он стал кумиром, символом спокойствия и несгибаемой воли, а также воплощением благородства и особенной аристократической стати. Но его команда уже знает итог: победа ускользнула, и надежда умерла за несколько прокатов до того, как Гуменник оказался на арене. Прощание с образом, который стал для него знаковым, выходит ярким. Каждое движение — отточенное, почти болезненное в своей красоте. Парень вкладывает в прыжки настроение, свойственное его герою, а в дорожках шагов ощущается та самая пушкинская хандра. Финал — элегия, полная чести и достоинства. Когда музыка стихает, арена взрывается криками и аплодисментами, а на лёд летят мягкие игрушки, но в его собственном «синем» углу царит та тяжёлая, обречённая тишина, которая бывает, когда итог турнира решён ещё до последнего разряда. И при этом, светлый и лучезарный Петя, стоя у бортика неподалёку от командного дивана, смотрит на табло с замиранием сердца, трепетным взглядом и чистой надеждой. Желая ссобственной команде самого лучшего, он оборачивается на ребят и сжимает ладонь в кулак, приободряюще вскидывая её. Однако свои, питерские, уже опустили руки, погрузившись в горечь поражения. Лишь Влад Дикиджи — его друг и товарищ по команде, после оглашения баллов подходит к нему и, приобняв, хлопает по плечу с той силой, которая не требует слов: «Брат, ты сделал всё, что мог. Ты был лучшим здесь». Гуменник благодарю кивает, принимая поддержку. Он не держит зла и на остальных, ибо командный турнир — есть командный турнир, и если его судьба решена до твоего выхода, то каждый всё равно погружён в собственное разочарование. Сейчас важно только одно: финальный ритуал. Вскоре начинается церемония награждения, круг почёта. Победители и проигравшие перемешиваются на льду, стирая границы между «своими» и «чужими». Свет софитов дробится на миллиарды бликов, но он ищет глазами только один силуэт — маленький, стремительный, в вишнёвой кофте, что идёт ей куда больше, чем кому-либо другому. Аделия Петросян — капитан победившей команды Москвы, сияет так, будто только что выиграла не командный Кубок Первого канала, а настоящее олимпийское золото в личном зачёте. Она держит хрустальную статуэтку обеими руками, прижимая ту к груди, и смеётся, запрокидывая голову. В её улыбке отражается радость триумфа, но, когда их взгляды, наконец, пересекаются, в этой улыбке проскальзывает что-то ещё, похожее на тень беспокойства и нежности. Не сговариваясь, через несколько мгновений Гуменник приближается к ней. И Аделия, что-то весело крикнув своим девчонкам, тут же оказывается в его руках. Петя, кажется, не ожидав такой стремительности даже от самого себя, легко поднимает девушку над льдом. Она, хохоча, поднимает кубок вверх, и в этот момент их небольшой тандем становится центром Вселенной. Вспышки камер и объективы смартфонов выхватывают эти кадры, которые разлетятся по новостным лентам уже через каких-то десять минут. Но постепенно гул трибун стихает, а спортсмены расходятся в раздевалки. С Петросян он договаривается всё-таки успеть встретиться до того, как их команду автобус увезёт обратно в отель, а затем в аэропорт, после чего в следующий раз они встретятся лишь перед шоу Этери Георгиевны для постановки общего номера. Сейчас же у него есть ещё немного времени. Поэтому Пётр, переодевшись в сухую термокофту, выходит в служебный коридор, дабы для начала найти сестру, предупредив о том, что планирует пропасть на некоторое время, но тут же попадает в засаду. Фанаты. Их немного — самых преданных, тех, кого его сестра тайно провела за импровизированные кулисы. Они смотрят на него огромными глазами, и Гуменник, который совсем недавно казался неприступным Онегиным, мягко улыбается и вежливо здоровается — он всегда испытывает некоторую неловкость перед подобными спонтанными проявлениями любви, но никогда не позволяет себе быть неблагодарным. Фанаты начинают болтать наперебой, тут же окружая его, а в их руках виднеются несколько пакетов и коробок разного габарита. Подарки, коих в его жизни в последнее время стало слишком много — кажется, ещё чуть-чуть, и для них придётся специально покупать отдельную квартиру. Ему дарят подушку с вышитым изображением собственного лица — мило, забавно, немного неловко, а также конструктор Lego, что невероятно похож на образ из его показательного номера, в котором он перевоплощается в Оптимуса Прайма. Особенно трогательно выглядит тяжёлый альбом: лощёная бумага, лучшие фото спортсмена за всю спортивную карьеру на данный момент — в разных образах и прыжках, на пьедесталах, и милые надписи от руки рядом, выведенные цветными карандашами и гелевыми ручками. Но вскоре ему протягивают белую футболку. Хлопковую, самую обычную на вид, но как только Петя разворачивает её, сердце пропускает удар. Спереди красуется маленький, скромный логотип Олимпиады-2026 в Италии, стилизованные дуги Милана и Кортины. Он с трепетом проводит пальцем по ткани, а в голове тут же всплывают воспоминания — Милан, шестое место, тренировки бок о бок с Малининым, вечерние прогулки с Аделией… Его накрывает с головой. А когда парень переворачивает футболку, видит сзади надпись: "GUMENNIK". Не раздумывая, он стягивает с себя олимпийку и надевает такой ценный подарок прямо поверх тёплой термокофты. Ткань приятно холодит разгорячённое тело, и Пётр тут же ловит себя на мысли, что вещь эта — не просто подарок. Он осматривает себя, улыбаясь, а затем вновь переводит взгляд на группу поддержки. В его глазах читается безграничная благодарность, но на языке застывают слова, превращаясь в небольшую паузу, словно он собирается с духом перед важным заявлением. — Это потрясающе, очень здорово. Спасибо вам огромное, — искренне говорит он, осторожно одёргивая край, — Слушайте... а можно я сделаю одну вещь? Гуменник вновь смущённо замолкает, а фанаты замирают, готовые согласиться на всё. — Можно я... Вы не будете против? Я очень хочу подарить эту футболку своей девушке, — несмело интересуется он, желая поделиться с Аделией чем-то личным с этого турнира, — Обещаю, носить будем вместе, — тихо посмеиваясь, спешит заверить Пётр своих фанатов. В коридоре повисает секундная тишина, а потом поклонники начинают дружно кивать, умилённо переглядываясь. Кажется, только что они стали свидетелями чего-то более важного и грандиозного, чем только-только отгремевшее двухдневное мероприятие. Естественно, эти девушки в курсе всего — весь мир фигурного катания узнал на финале Гран-при России, когда Петросян, не заявленная на турнир, неожиданно появилась возле бортика, не сводя с него своего пронзительного взгляда карих глаз. А после награждения камеры выхватили их вместе — Петра с золотой медалью и Аделией на шее, которая без стеснения, не обращая внимания ни на что вокруг, крепко обнимала его, пока он сам, приподняв её над полом, сжимал в кольце своих сильных рук. В соцсетях случился взрыв — обо всём узнали не только случайные люди, но также и тренеры, родители. Благо, всё же с последними проблем не было совсем — только отец Аделии изъявил желание при возможности познакомиться с избранником дочери, но смягчился под уговорами своей прекрасной семьи, согласившись не торопиться и не пугать молодого человека таким резким поворотом событий. Этери Георгиевна, отпуставшая Петросян в Челябинск под предлогом "поддержать девочек", тоже была несколько озадачена новостью об этих отношениях, но одобрительно кивнула, попросив только думать головой и не совершать глупостей хотя бы раньше времени, если та мечтает поехать на следующую Олимпиаду. — Спасибо, — Петя ещё раз кивает, чуть смущённо улыбаясь. Он задерживается на пару минут для того, чтобы дать автографы и сделать несколько фотографий с фанатками, но мысли его уже там — в коридорах «Юбилейного», где неподалёку от раздевалки его ждёт Аделия. И Гуменник обязательно найдёт её, не просто, чтобы отдать футболку с олимпийской символикой и своей фамилией на спине, а ради момента снова увидеть, как у неё вспыхивают глаза, когда она смотрит на него. Сейчас же Пётр закидывает сумку на плечо и быстро оглядывается. Фанаты уже тихонько расходятся, их голоса стихают в конце коридора. Он делает шаг в противоположную сторону, но потом останавливается — смотрит на увесистый пакет с конструктором, подушкой, альбомом и другими подарками. Тащить всё это за собой сейчас не слишком удобно. Именно поэтому он заходит обратно в пустующую раздевалку петербуржцев, аккуратно ставит пакет на скамейку, бросив сверху свою командную кофту. Подушка с его собственным лицом смотрит в потолок с лёгкой иронией, но Петя лишь усмехается этому одним уголком губ. «Потом заберу», — мысленно обещает он и покидает тесное помещение, на ходу стаскивая с себя ту самую белую футболку, которую аккуратно складывает, продолжая удерживать в руках. Коридоры «Юбилейного» уже не гудят, ведь соревновательный день выжал из арены все звуки, оставив после себя только эхо шагов, да редкие хлопки дверей. Гуменник идёт быстро, уверенно сворачивая к крылу, где расположилась команда Москвы. Он знает, что сейчас его там быть не должно — они только недавно были соперниками, и его синяя форма формально всё ещё «чужая» на данной территории. Но ему плевать. У мужской раздевалки парень сбавляет шаг, дабы перевести дыхание, и в этот момент дверь с грохотом распахивается. На пороге появляется Марк Кондратюк — растрёпанный, в полурасстёгнутой куртке, но всё ещё полный энергии прошедших соревнований. Он замирает, узнав фигуру Гуменника, и на его лице расцветает широкая, чуть хулиганская улыбка. — Пётр Олегович, — парень прищуривается, распахивая руки, — Какими судьбами? Заблудились? Или решили сменить командную прописку? —Да, так… Решил проверить, как эвакуируются победители. Ничего не забыли? Его московский друг хмыкает, хлопает Петю по плечу, но в глазах у него мелькает понимание. Он переводит взгляд чуть дальше, в сторону женской раздевалки, и усмехается ещё шире. —А-а-а, — протягивает Марк, — Понял. Ну, удачи, боец, — пряча руки в карманы, кивает он, — Если что, то лишних кубков нет, а Камила с Аделией буквально минут пятнадцать назад скрылись в раздевалке. Так что, жди, — словно как бы "между прочим" добавляет парень и, насвистывая какую-то мелодию, скрывается в глубине коридора, оставляя Петра одного, — Бывай. Ещё свидимся, – единственное, что кидает он на прощание. Гуменник кивает, делает ещё несколько шагов вперёд и останавливается, прислонившись плечом к стене. Из женской раздевалки доносятся приглушённые голоса, а затем дверь приоткрывается, и в коридор выходят две девушки. Камила Валиева что-то говорит тихо, почти на ухо Аделии, жестикулируя с привычной для неё мягкой грацией, а она активно мотает головой, удерживая в руках сумку — волосы её чуть растрепались после праздничного хаоса, а щёки всё ещё горят румянцем то ли от катания, то ли от сказанного подругой. С каким-то особенным наслаждением Петя смотрит на неё, не отрываясь. Он любит наблюдать за ней такой — когда Аделия не на льду, не перед камерами, а в этой обычной, почти бытовой суете, когда она хмурится, о чём-то задумавшись, а потом вдруг улыбается чему-то сказанному. Однако Камила замечает его первой, слегка толкает девушку локтем и кивает в сторону. Среагировав достаточно быстро, Петросян поднимает глаза, и её лицо меняется мгновенно — усталость уходит, уступая место той самой улыбке, ради которой Пётр готов искать возможности хотя бы для маленький, мимолётной встречи. —Я сейчас, — бросает Аделия, оторвавшись от девушки и их беседы. —Хорошо, я буду в автобусе, — отвечает Валиева, и её голос звучит так, будто она, действительно, ничего не видела, — Не опаздывай. Вздохнув, Петросян кивает, не отрывая глаз от Петра, и, когда Камила скрывается за поворотом, делает несколько скорых шагов к нему. — Ты всё-таки пришёл, — тихо произносит она, и в её голосе слышится усталость счастливых, бесконечно долгих, но при этом таких мимолётных двух дней соревнований. — Пришёл. Разве я мог отпустить тебя так просто? — Петя притягивает её к себе, убирая выбившуюся прядь девичьих тёмных волос за ухо. Они отходят к окну в конце коридора. За стеклом тот же тёмный питерский вечер, фонари отражаются в мокром асфальте, а где-то вдалеке мигает рекламный билборд и огни многоэтажек. Внутри же тишина, нарушаемая лишь их дыханием и шагами где-то в дальних коридорах. — Мы уже сегодня улетаем, — Аделия вздыхает, прижимаясь спиной к подоконнику, — Через два часа выезд в аэропорт. Я так расстроена... — она переплетает свои пальцы с его, провожая данный жест взглядом шоколадных глаз,— Не могу задержаться ни одного лишнего дня, а ведь мы бы могли ещё погулять здесь. Я так хотела побыть с тобой подольше. Гуменник замечает, как девушка хмурится, а уголки её губ опускаются, и буквально физически ощущает, как у него внутри что-то обрывается, заставляя парня сжать хрупкую девичью ладошку в ответ. — Эй, — тихо произносит он, и девушка вынужденно поднимает взгляд, — Ты чего? Я же скоро приеду к вам в Москву. У нас с тобой постановка общего номера для шоу Этери Георгиевны, разве нет? — стараясь смотреть на ситуацию оптимистично, продолжает Петя, — Так что я буду торчать у вас в Хрустальном, скорее всего, даже больше недели, а также таскать тебя на руках и кормить вкусностями. И, естественно, мы просто обязаны устроить хотя бы пару прогулок вне катка и хореографического зала, — всё это звучит, действительно, вдохновляюще, — Короче, ещё надоесть тебе успею. Петросян слабо улыбается, но в глазах всё равно плещется тоска. —Ага, до этого дожить как бы надо, — она немного недовольно фыркает, что вызывает на лице парня только кроткую улыбку, — И вообще. Ты точно сын священника, а не змей-искуситель? Знаешь ведь, что я дико люблю сладкое, но мне его нельзя в том количестве, в котором хотелось бы. Аделия выглядит очень мило в подобных своих небольших истериках и возмущениях, которые, впрочем у самого Гуменника вызывают лишь нежные, трепетные чувства. Он слишком уравновешен и невозмутим, чтобы бурно реагировать на эмоциональность своей девушки, а его взгляд, направленный на неё, полон любования, благоговения и особой чистой настоящей любви, которая только постепенно зарождается между ними, вырастая из неловкой, почти детской симпатии и влюблённости. Тихий смех Петра раздаётся по пустому коридору, смывая остатки грусти. — Спокойно, я всё придумал. Тебе нужно лишь дождаться. А, учитывая, наши графики, эта неделя пролетит невероятно быстро — ты даже не успеешь подумать, как я уже буду рядом. Практически не моргая, Петросян смотрит на него, переваривая информацию, и напряжение в её плечах начинает понемногу отпускать. Поддержки, общий номер, что они так и не смогли поставить на Олимпиаде, а ещё вечера, которые после тренировок можно проводить вместе... Это всё звучит слишком сладко. — В середине апреля же начинается тур — города, переезды, гостиницы, совместный лёд... — в его глазах загораются огни, — Целых две недели, Адель. Мы практически не будем расставаться. Каждый день. Она замирает на мгновение. Две недели. Не два дня, не короткие встречи на соревнованиях, не прощальные минуты в аэропорту, а целые две недели в одном графике, в одной команде, в одних гостиницах. — Ты это специально говоришь, чтобы я не ныла? — её тон выдаёт особый девчачий каприз, и кажется, что ей для более грозного вида нужно ещё топнуть ножкой, но даже так Аделия не станет выглядеть более внушительно и серьёзно, пока рядом с ней абсолютно спокойный и собранный Гуменник, который лишь снисходительно вздыхает. — Я это... — Пётр делает паузу, чуть наклоняясь вперёд, — ...чтобы ты помнила: подобное расположение вещей не навсегда. Москва и Петербург — это просто география. А мы — это мы. И через неделю я приезжаю к тебе. — Ладно, — наконец, соглашается она, и голос звучит уже ваолне нормально, даже почти весело, — Уговорил. Возмущаться и злиться слишком долго, когда Петя рядом, практически невозможно. К тому же, он так старается и делает всё возможное ради их отношений, что показывать свой характер было бы даже неправильно и эгоистично. — И ещё, — парень бережно отпускает хрупкую ручку, вспомнив о футболке, которая уже несколько минут лежит на подоконнике рядом, — Я тут кое-что принёс. Подарок, — с предвкушением её реакции, он протягивает ей ту самую вещицу, — Это тебе. Петросян принимает её с неподдельным интересом и тут же разворачивает, выставляя на вытянутых руках перед собой. Сначала девушка видит только лицевую сторону — маленький олимпийский логотип Олимпиады-2026 в Италии. —Откуда она у тебя? — Фанаты подарили сегодня, — объясняет Петя, — Я надел сразу, но понял, что она должна быть у тебя, как напоминание о наших прогулках по Милану, ночных переписках и планах на совместное светлое будущее. Девушка собирается перевернуть футболку и рассмотреть детали, но не успевает, ведь из-за поворота раздаётся мягкий, но при этом достаточно строгий голос Даниила Глейхенгауза: — Аделия, сбор через десять минут, автобус подан! Поживее, пожалуйста. Вздрогнув, как от щелчка хлыста, она тяжело вздыхает. Время вышло. —Петь, я не... — Петросян торопливо запихивает футболку в раскрытую спортивную сумку, даже не глядя, куда она падает, зажатая между бутылкой с водой и коньками, — Я посмотрю дома. Обязательно. Поджав губы, девушка поправляет сумку на плече и на мгновение замирает. Она смотрит на Гуменника, и в её взгляде смешивается всё — благодарность, предвкушение скорой встречи, сожаление от того, что этот вечер заканчивается слишком быстро, и любовь, о которой они оба пока не научились говорить вслух. —Спасибо... Они смотрят друг на друга. Секунда. Две. Пётр первым делает шаг навстречу, обхватывает её лицо ладонями и, наклонившись, целует — коротко, но так, чтобы она почувствовала всё: как он скучал, как ему жаль, что они снова расстаются, и то, насколько сильно верит в их апрель и возможное общее будущее. Приподнявшись на носки, Аделия отвечает на поцелуй с теплом и нежностью, пока тоненькие пальцы цепляются за край его кофты. Когда же поцелуй заканчивается, она утыкается лицом ему в грудь — всего на мгновение. Парень обнимает её, бережно прижимая ближе к себе, и, кажется, буквально слышит биение их сердец. — Увидимся, — произноноссит Гуменник куда-то ей в макушку. — Увидимся, — эхом отзывается она. Из коридора снова доносится голос Глейхенгауза, но в этот раз настойчивее. Петросян поднимает голову, смотрит на Петра серьёзно, словно в попытке запомнить каждую черту его лица. — Звони, пиши, как только сможешь, — тихо, но уверенно просит девушка. —Обязательно. Накронец, нехотя, Аделия отступает — делает шаг назад, потом второй. И в конце коридора, перед тем как окончательно свернуть и скрыться из виду, оборачивается и машет ему рукой. Петя остаётся у окна, лишь провожая её взглядом. Вскоре дверь закрывается, и коридор снова погружается в тишину. Он стоит так ещё несколько секунд, чувствуя на губах тепло её поцелуя. Вздохнув, Гуменник немного устало проводит рукой по лицу, и направляется обратно в раздевалку. Впереди — ночной Петербург, квартира, в которой его ждёт семья, разбор прокатов с Вероникой Анатольевной. А потом — Москва, лёд Хрустального, поддержки, которые они будут учить вдвоём, смех, споры, вечера в уютных кофейнях. И две недели тура. Целых четырнадцать дней без разлуки и бесконечного «скоро увидимся». На улице же автобус уже урчит двигателем, готовый сорваться с места. В салоне царит привычная после турнира атмосфера: кто-то досыпает, наслаждаясь долгожданным спокойствием, откинувшись на спинку кресла, часть тихо переговаривается, листая телефон, а некоторые просто смотрят в тёмное окно на подсвеченный яркими огнями «Юбилейный». Команда Москвы заняла свои места, и только одно кресло рядом с Камилой пустует. Даниил Глейхенгауз стоит прямо у передней двери, поглядывая то на часы, то на выход из здания. На его лице красуется привычная собранность, но пальцы барабанят по поручню чуть быстрее обычного. Он всё понимает. Этот мужчина вообще в данной команде понимает больше всех остальных, потому что привык замечать то, что скрыто от посторонних глаз. Но график… И несколько личных предупреждений. — Ну, где она? — бросает кто-то с задних рядов, и в голосе слышится не раздражение, а, скорее, искреннее любопытство. Глейхенгауз не оборачивается, а только тихо, почти себе под нос, произносит: — Сейчас будет. И она действительно появляется. Аделия буквально вылетает из дверей спортивного комплекса, придерживая сумку, которая так и норовит сползти с плеча, и на бегу поправляет хвост, растрепавшийся за время активных попыток догнать команду. Её спина прямая, лицо сосредоточенное, но в глазах горит тот самый свет, который невозможно спрятать. Петросян бежит не потому, что боится опоздать, а просто из-за того, что если пойдет медленнее, то обязательно захочет оглянуться. А делать это повторно категорически нельзя — иначе вообще не уедет. Двери автобуса открываются с обыкновенным шипением, и Аделия буквально взмывает внутрь, едва не споткнувшись об одну из ступенек. — Успела... — выдыхает она, хватаясь за поручень, но тут же встречается с взглядом хореографа. Глейхенгауз встречает её прямо на входе. Не сдвинувшись с места, он скрещивает руки на груди, смотрит с высоты своего роста, и в этом взгляде читается целая гамма эмоций: усталость от долгого дня, понимание, а также лёгкое, почти отеческое недовольство, которое на самом деле давно уже стало особой формой заботы. — Адель, — начинает мужчина, и голос звучит строже, чем обычно, — Ты хоть понимаешь, что мы тебя одну ждали? Я же просил не задерживаться... — Я знаю, Даниил Маркович, простите, — она виновато опускает голову, но уголки губ предательски подрагивают, — Обещаю, больше не повторится, — прекрасно знает, что неправда, ведь каждый раз последние минуты будут посвящены именно ему. Глейхенгауз выдерживает паузу, вглядываясь в её лицо, и что-то в его глазах меняется. Строгость отступает, уступая место чему-то более тёплому. — Всё нормально? — спрашивает он уже более тихо — так, чтобы слышала только лишь сама Петросян. Аделия поднимает взгляд и утвердительно кивает. Этот жест выглядит так уверенно, что сомнений не остается — всё не просто "нормально". Всё лучше, чем просто "нормально". — Хорошо, — мужчина легонько касается её плеча, подталкивая в глубь салона, — Садись. Выезжаем. Кивнув ещё раз, она быстро проскальзывает на свободное место рядом с Камилой, которая предусмотрительно заняла два кресла — своё и для подруги. Сумка с глухим стуком падает на пол, Аделия плюхается на сиденье и только сейчас позволяет себе выдохнуть, откинувшись на мягкую спинку. Автобус трогается, и за окном начинают проплывать вечерние огни Петербурга, а Валиева смотрит на неё с лёгкой улыбкой, откладывая телефон в сторону. — Ну? — спрашивает она, и в этом одном слоге умещается целый допрос. — Что — "ну"? — Аделия старается сохранить невозмутимость, но голос выдает её, ведь кажется сейчас слишком звонким и загадочным. — Ты вылетела оттуда так, будто за тобой гнались. Или, — Камила делает многозначительную паузу, — Словно оттуда не хотелось уходить. Петросян в ответ лишь вздыхает и прикусывает губу, пытаясь спрятать улыбку, но удаётся ей это по-настоящему плохо. — Мы уже серьёзно начали думать, что Гуменник тебя в плен взял, — всё же, продолжая, смеётся девушка. — Камила! — она округляет глаза, но уже открыто заливается смехом в ответ, — Он просто пришёл попрощаться, — наконец, уже более спокойно объясняет Аделия, понижая голос до шёпота, — Сказал, что на следующей неделе приезжает в Москву. Мы с ним общий номер ставим для шоу — будем начинать подготовку. — Общий номер? — переспрашивает подруга, и её в интонации явно слышится заинтересованность, — Дуэт? — Дуэт, — буквально сияя, подтверждает Петросян, — Почти как у парников — с поддержками и тодесами. Валиева быстро оглядывается назад, где в нескольких рядах от них сидят девочки из команды — Алиса, Даша, ещё несколько знакомых лиц. Они о чём-то перешёптываются, время от времени бросая взгляды в сторону Аделии. — Ну, теперь-то понятно, чего все так оживились, — Камила произносит это так, словно констатирует общеизвестный факт, кивая в их сторону. — Из-за того, что я опоздала и задержала всех здесь..? — пожимает плечами девушка, словно не понимая, на что та намекает. — Нет, скорее, обсуждают то, из-за чего ты опоздала. Или из-за кого... — поправляет она подругу, — Они ведь тоже не слепые — все видели сегодня, как Петя тебя с кубком поднимал. И, думаю, в курсе вашего будущего совместного показательного. Некоторое время Петросян молчит, обдумывая услышанное. С одной стороны — ей плевать, а с другой — она достаточно долго в этом мире, чтобы понимать то, что чужие разговоры имеют свойство обрастать деталями, менять смысл и возвращаться в самый неподходящий момент. — Не думай слишком много. Это абсолютно не заслуживает того, чтобы ты зацикливалась. Важно то, что они завидуют. — Завидуют? — Аделия смотрит на девушку с удивлением, — Чему? Мы всего месяц встречаемся. Он в Питере, я в Москве. У нас даже толком свиданий не было — лишь единственное в Милане. А так… Только эти турниры, перелёты — пара часов здесь, пара часов там... — Адель, ты — капитан команды-победительницы, у тебя появился такой красивый, талантливый, взрослый парень, который приходит к раздевалкам после собственного проигранного турнира, чтобы просто увидеться и попрощаться. По-моему, очень мило и романтично. Буквально мечта любой девчонки, — игриво поигрывая плечиками отвечает Валиева, — А общий номер ещё больше распаляет желание обсудить происходящее. — Пусть шепчутся, — девушка отмахивается на слова подруги, и в голосе появляется уверенная твёрдость, которую все знают по выступлениям на льду, — Мне нечего скрывать. — Ладно, — Камила выпрямляется, возвращаясь к своему обычному тону, — Береги его. Таких, как Гуменник, сейчас мало... Автобус уносится вдаль по вечернему Питеру, увозя команду Москвы в отель забрать вещи. Позади — победа, впереди — дом, а между этими двумя точками ещё одно связующее звено — сегодняшние завершение турнира: коридор у раздевалок, белая футболка, поцелуй и обещание встретиться через неделю. В самом отеле так же всё происходит по давно отлаженному сценарию: быстрый подъем по лестнице, потому что лифт слишком медленный и не больше получаса на то, чтобы сложить все вещи и проверить документы. Аделия действует практически механически, не отвлекаясь на лишние разговоры с девочками, но мысли её точно не здесь — она думает про Петю, который, возможно, уже добрался до дома и садился за ужин, рассказывая родителям о сегодняшнем соревновательном дне и результатах...

***

Аэропорт встречает их усталой суетой, что уже становится привычной — стойки регистрации, лента багажа, бесконечные очереди. Чемоданы улетают в багажное отделение, ручная кладь остается с ними, и вся команда растягивается по зоне вылета, хотя мест, к сожалению, хватает не всем. — Рейс задерживается, — объявляет Глейхенгауз, сверяясь с табло, — На час, может, больше. Так что располагайтесь. По залу проносится коллективный вздох. Адель оглядывается по сторонам, ища, где можно было бы сесть поудобнее. Или хотя бы просто сесть... Но лишнего свободного места нет. — Идём, — внезапно перед ней появляется Даша Садкова с обычным спортивным ковриком в руках, — Я тут нашла местечко у стены. Петросян кивает, и они вместе с Камилой следуют за девушкой в дальний угол зала, где немного свободнее и нет постоянного потока проходящих мимо пассажиров. Лёгким движением руки Даша расстилает коврик прямо на полу — тот самый, с которым они не расстаются на сборах и соревнованиях. Валиева опускается первой, Аделия садится рядом, подгибая ноги под себя, а хозяйка спасительного коврика устраивается с другой стороны. — Это даже лучше, чем жёсткие кресла, — Камила усаживается поудобнее, вытягивая гудящие после насыщенного дня ноги. — Намного, — соглашается Петросян, прислоняясь спиной к стене. Они сидят втроём на расстеленном спортивном коврике, словно на маленьком островке среди огромного, шумного аэропорта. Рядом разбросаны сумки, коньки в чехлах, кто-то из парней проходит мимо и бросает шутливую фразу, но их это абсолютно не волнуют, ведь девушки уже успели погрузиться в свой мир, вновь прокручивая в голове череду последних событий. Прикрыв глаза, Аделия чувствует, как напряжение дня постепенно отпускает. Всё остаётся где-то позади. Сейчас же имеет значение только этот коврик, хоть какая-то относительная тишина, усталость в ногах и будто бы бесконечное ожидание самолёта, который унесёт их в Москву. Неожиданно телефон в кармане пальто Петросян начинает вибрировать, заставляя обратить на себя внимание. Петя. Ну, конечно. Любимый стратег🤍: "Вы уже в Пулково?"

Моя Адель❤️ :

"Да. Наш рейс задержали. Ждём... Ты как?"

Любимый стратег🤍 "Доехал домой, сумку с подарками еле дотащил." "Скучаю уже." "Хочешь, приеду? Ты же, наверное, ещё и совсем голодная."

Моя Адель❤️:

"Не нужно, отдыхай. Всё в порядке. У меня есть на всякий случай с собой небольшой перекус."

"И я по тебе очень скучаю!"

"Встретимся через неделю."

Любимый стратег🤍: "Ладно, я не сплю — пиши-звони, если что. Не стесняйся. Договорились?"

Моя Адель❤️:

"Договорились!"

"Мурр🤍"

Любимый стратег🤍: "Мурр❤️" Выключив телефон, она устало потирает переносицу пальцами, а после притягивает к себе поближе сумку, вспоминая про ту самую футболку, которую Петя подарил ей сегодня после турнира, и хмурится в попытке найти её. Но та, видимо, как на зло, завалилась в дальний угол. Петросян качает головой и, рассерженно застегнув сумку, вновь всматривается в экран собственного телефона. Камила, приоткрыв один глаз, замечает эту картину и спешит сделать небольшое замечание. —Всё, — начинает она с наигранной строгостью, — Хватит. Сейчас ты начнешь истерить из-за того, что в этом хаосе невозможно ничего найти, потом будешь вздыхать всю дорогу, а за тобой следом и мы все. На слова подруги Аделия, естественно, театрально закатывает глаза и вздыхает, но спортивная сумка с футболкой внутри по-прежнему лежит у неё на коленях. И руки с неё она не убирает. Вокруг лишь усталые лица, пластиковые стулья, объявления о рейсах и их переносах, вязкое ожидание... Но в трепетной душе теплится тихая уверенность, что всё складывается правильно. Победа, кубок, его руки, поднимающие её над льдом, эта загадочная футболка и обещание, которое он абсолютно точно исполнит. Сейчас она позволяет себе просто быть счастливой. Прямо здесь — на полу аэропорта, среди чемоданов и усталости. Ибо счастье, на самом деле, это не громкие победы, а человек, который готов отдать тебе самое дорогое, даже не думая. Тот, кто заботится, беспокоится и бесконечно любит, пусть и не говорит пока об этом вслух. Всё придёт, но не сразу. Их время обязательно настанет — нужно только подождать.