Особенное тепло

Объявление о посадке разрывает тяжёлую тишину зоны ожидания. Аделия открывает глаза, не сразу понимая, где находится — голова на плече у Камилы, шея затекла, а на коленях вообще лежит чья-то чужая куртка. Два часа задержки растянулись в бесконечность, но теперь, кажется, всё, наконец, сдвигается с мёртвой точки. — Подъём, соня, — Валиева легонько толкает подругу в бок, — Домой летим. Девушка приподнимает голову, трёт глаза, зевает и начинает скручивать коврик вместе с Дашей, делая это всё словно на автомате. Вокруг оживает суета — фигуристы подхватывают сумки, проверяют билеты, потягиваются после вынужденного сидения на одном месте и начинают постепенно двигаться к стойке регистрации. Глейхенгауз пересчитывает команду, словно курица-наседка своих цыплят, и кивает — все в сборе. Два часа задержки позади, впереди же ещё полтора часа полёта и, наконец, Москва, где всё понятно, привычно и обыденно. Но нет его. Самолёт взлетает почти сразу, без долгого ожидания на полосе. Аделия с усталостью и лёгкой грустью смотрит в иллюминатор, пока огни Петербурга не превращаются в тонкую светящуюся паутину, а после и вовсе исчезают под облаками. И он тоже остаётся там, внизу. Может, уже спит... Или нет, если просил написать, как только она доберётся домой. Обременять Петю не хотелось, но, зная его упёртость и принципиальность, спорить смысла не было. Да, и сил, если честно, тоже — эти три дня турнира и подготовки выжали из неё все силы. Собственно, поэтому весь полёт проходит в полудрёме — Камила рядом смотрит какой-то заранее скачанный сериал, Марк в соседнем ряду спит, согнувшись в три погибели, пристёгнутый ремнями, Даша что-то тихо обсуждает с Алисой где-то позади. Петросян снова закрывает глаза и проваливается в сладостное, но очень короткое небытие, из которого выныривает только от мягкого толчка шасси о взлётно-посадочную полосу Шереметьево. Весенняя Москва встречает прохладой и сонной негой, в которую хочется безвозвратно отдаться. Но в аэропорту достаточно людно, хоть время и перевалило уже за полночь. Девушка медленно шагает за командой к выходу в город, буквально физически ощущая, как веки слипаются, а сумка на плече кажется тяжелее, чем обычно. В толпе встречающих она сразу замечает маму, которая стоит чуть в стороне от остальных, смотрит в телефон и время от времени оглядывается по сторонам. — Мам, — ускорив шаг, Аделия подходит ближе, прижимается к ней и на секунду разрешает себе побыть просто уставшей девочкой, а не звёздной фигуристкой и капитаном недавно победившей команды Москвы. — Устала, малыш? — красивая, ещё достаточно молодая женщина, гладит её по голове и тут же перехватывает чемодан, не спрашивая разрешения, — Поехали домой. Они идут к парковке, фигуристка плетётся сзади, едва переставляя ноги. Коньки где-то внутри сумки гремят, ударяясь друг о друге на каждом шаге, чем раздражают ещё больше. Женщина открывает багажник, помогает закинуть вещи, и уже через пару мгновений они обе оказываются внутри автомобиля. В салоне тепло, пахнет кофе и мамиными духами, что дополнительно расслабляет, заставив погрузиться в атмосферу спокойствия и умиротворения. Аделия буквально падает на пассажирское сиденье, пристёгивается и устремляет свой взгляд карих глаз в окно, пока мама выруливает с парковки, направляясь домой. — Как всё прошло? Ты довольна? — спрашивает Петросян-старшая, не отрывая глаз от дороги, но искренне улыбаясь при этом. — Да. Команда отличная — все ребята очень старались и поддерживали друг друга. Мы победили, — рассказывает Аделия, мило зевая, хотя на сто процентов уверена в том, что мама смотрела трансляцию и уже в курсе всех событий, — Кубок наш. — Я видела, — подтверждая догадки дочери, она кивает, — Ты такая красивая была с этим кубком. И когда Петя тебя поднял... Фигуристка просто молчит, не зная, что ответить, да и, по правде, от усталости не сильно желая с кем-либо обсуждать все произошедшие события. Мама не спрашивает прямо — пока не спрашивает, но в её голосе всё же слышится то самое материнское любопытство, смешанное с осторожностью. Адель прикрывает глаза, давая понять, что сейчас — не время. В ответ женщина тихо вздыхает, но не настаивает. В машине играет тихая музыка, и это убаюкивает окончательно, заставив девушку задремать. Они живут в частном доме — не в центре, но в хорошем месте, где тихо и уютно, по утрам поют птицы, а летними вечерами из приоткрытого окна пахнет жасмином. Петросян всей душой любит это место — свою розово-девчачью комнату на втором этаже, кухню, где по утрам собирается их семья, беседку во дворе. Несколько десятков минут в дороге, и вскоре Аделия заходит внутрь, едва волоча ноги, но находит в себе силы, чтобы скинуть пальто. Чемодан же остаётся в прихожей, а сумку она забирает с собой, затаскивая ту словно на автомате. Дома тишина. Папа, наверное, уже спит, ведь сегодня он встал слишком рано. Мама тихо говорит что-то про ужин, но девушка только отмахивается. — Я иду спать. Всё остальное утром. Она поднимается по лестнице и спустя ещё несколько шагов оказывается в своей комнате. Оставив сумку у двери, Петросян просто падает на кровать прямо в той же повседневной одежде, не разбирая вещей, не достав футболку, которую так и не рассмотрела. Однако пересилив себя, девушка кое-как поднимается, дабы переодеться в родную мягкую пижаму, что в настоящий момент становится будто бы ещё более уютной, нежели раньше. Да, действительно, спать в шортах и футболке намного удобнее, чем в тесных брюках и мешковатой толстовке. Переодевшись, Петросян наконец-то нормально ложится в постель, укрывшись воздушным хрустящим одеялом, которое буквально пышит негой, чистотой и обещает снять любую усталость. Но где-то на грани между реальностью и сном, когда настигает ощущение, будто летишь вниз с высоты многоэтажного дома, девушка распахивает глаза и, присев на кровати, судорожно хватается за телефон. Она обещала написать Пете, когда доберётся до дома, но из-за спутанных мыслей и огромного желания побыстрее уснуть, просто забыла об этом. Где-то внутри Аделия чувствует укол вины, ведь там, в Петербурге, один парень в глубокой ночи не спит, а ожидает весточки от неё.

Моя Адель❤️:

"Господи… Извини меня, я совсем забыла, что обещала написать тебе."

"Буквально зашла в дом, добралась до кровати и всё."

"Уже практически отключилась, когда вспомнила."

Сообщения прочитываются буквально через несколько секунд после отправки. Как и предполагала Петросян — он точно ждал. Любимый стратег🤍: "Ничего страшного, ты просто устала." "Отдыхай)" "Всё хорошо? Нормально добрались?"

Моя Адель❤️:

"Да, всё в порядке."

"Меня встретила мама, и мы сразу поехали домой."

"Тебе тоже пора спать, а я тут тебя задерживаю. Ужас… "

Любимый стратег🤍: "Отлично." "Ты — дома, я знаю об этом, поэтому теперь точно могу не беспокоиться. Так что не наговаривай на себя." "Позвоню тебе ближе к вечеру. А сейчас — спать." "Сладких снов)"

Моя Адель❤️:

"Ладно, почти уговорил..."

"Буду ждать!"

"Сладких снов)"

В последний раз улыбнувшись яркому экрану, девушка всё-таки откладывает телефон в сторону и снова опускается на подушку. Темнота, наполненная теплом и усталостью, обволакивает, постепенно забирая её в объятия сна. В этот раз Петросян погружается туда постепенно, словно летом в жаркий день входишь в прогретую, но освежающе-прохладную воду. Вскоре веки тяжелеют, она перестаёт размышлять, а её тело мягко расслабляется, позволив себе, наконец сбросить всё напряжение, накопившееся за несколько дней тренировок и соревновательных дней.

***

Утро начинается с солнечного света, пробивающегося сквозь шторы — яркого, ласкового, по-настоящему весеннего. Аделия же лишь морщится и переворачивается на другой бок, но, увы, сон уже ушёл, растаял, оставив после себя только тяжесть в теле и странное ощущение, что вчерашний день был вовсе не с ней. После она ещё долго лежит на спине, глядя в потолок в попытке собрать себя по кусочкам после вчерашнего марафона — Питер, лёд, победа, его глаза, их поцелуй, задержка рейса, вопросы от мамы. Кажется, прошла вечность, хотя это было всего несколько часов назад. Утренние процедуры — быстрые, привычные. Душ, чистые вещи, расчёска. Петросян смотрит на себя в зеркало: под глазами всё ещё залегают тени, но лицо вполне отдохнувшее. Вчерашняя усталость осталась где-то позади. Из кухни доносится запах кофе и чего-то жареного, а также звучный мамин голос и уверенный папин бас. Накинув на босые ноги свои любимые тапочки, она спускается вниз, ощущая, как живот предательски урчит и скручивает то ли от голода, то ли от разговора, который абсолютно точно её ждёт. Отец сидит за столом с чашкой кофе и ноутбуком, листая последние новости. Когда Аделия входит, он поднимает голову, и его лицо с красивыми армянскими чертами которые частично угадываются и в лице самой девушки, светлеет, озаряясь мягкой улыбкой, которая предназначена только для дочери. — Ах, моя чемпионка проснулась, — оборачиваясь на звук шагов, говорит он с лёгким, едва заметным акцентом, который не исчезает даже спустя стольких лет в Москве, — Доброе утро, милая. Мужчина тянется к ней, желая обнять, и она с улыбкой подходит ближе, вскоре оказываясь в кольце знакомых родных рук, в которых всегда чувствовала себя уютнее всего. — Доброе утро, пап, — весело отвечает девушка, осторожно поглаживая его по спине. — Ну, присаживайся скорее. Наверное, проголодаться уже успела. Фигуристка не отрицает данного факта, ведь голод, на саом деле, уже давал о себе знать, поэтому она просто садится напротив и подхватывает чашку с чаем, которую ставит перед ней мама вместе с тарелкой омлета. С этой женщиной Аделия здоровается так же тепло и в ответ получает нежный поцелуй в макушку. Всё же она не может отрицать того факта, что ей достались потрясающие родители — заботливые, добрые, любящие, чуткие. Именно поэтому в ней теплится уверенность в том, что они обязательно поймут её и не будут слишком сильно наседать и расспрашивать про всё, что осталось за кадром прошедшего турнира. Вскоре мама тоже занимает своё место за столом, и семья приступает к трапезе. Некоторое время они едят молча — это их особая традиция: не начинать серьёзных разговоров, пока тарелки не опустеют хотя бы наполовину. И в данный момент младшая Петросян неимоверно этому благодарна, ведь хочется хоть немного успокоить урчащий живот прежде, чем кто-то из родителей поинтересуется соревнованиями. Но папа не выдерживает первым. — А наш дорогой капитан расскажет нам что-нибудь про турнир? Как всё прошло, дочь? — мужчина с добродушной усмешкой смотрит на девушку, у которой внутри в этот момент всё переворачивается, — Это мама смотрела полностью. Я, к сожалению, видел лишь завершение, но очень переживал за вашу команду. — Да, всё хорошо было. Ребята —сильные, очень дружные, старались неимоверно, выложились по максимуму. Далее она рассказывает вкратце обо всём произошедшем — о прокатах, необычных заданиях, кубке, а также упоминает особенную атмосферу данных стартов, уверяя родителей в том, что, действительно, поехала не зря. Отец слушает внимательно, периодически кивая, иногда задавая уточняющие вопросы — он всегда интересовался любимым спортом дочери и её успехами, хоть сам и совсем далёк от фигурного катания. Мать же лишь подливает чай, молчит, но Аделия буквально ощущает на себе её изучающий взгляд. Повисает небольшая пауза. Мужчина снова утыкается в ноутбук, и мама, чуть наклонившись вперёд, задаёт вопрос, который, кажется, ждала весь завтрак: — А как там Петя? Аделия замирает с чашкой у губ. Вопрос был задан спокойно, осторожно, но в нём чувствуется та материнская чуткость, которая не дремлет никогда. — Всё в порядке. Он очень хорошо откатал обе программы, — с некоторой опаской начинает ответ Петросян младшая, вспоминая, как в прошлый раз после их разговора о Гуменнике отец резко захотел с ним познакомиться, — Мы перед отъездом успели немного поговорить. — Он так красиво тебя поднял, когда вы круг почёта делали. Не всегда удаётся найти в жизни такого мужчину, который бы тебя на руках носил, — женщина приподнимает бровь, и в её голосе появляется лёгкое лукавство. Даже не успев ничего ответить, девушка ощущает, как щёки начинают явно гореть. Отец в это время поднимает голову, вновь отрывая глаза от экрана. Его взгляд становится чуть более проницательным, хоть лицо и сохраняет прежнее спокойствие. — Петя, — он произносит это так, будто пробуя его имя на вкус, оценивая, — Это тот фигурист из Питера? Гуменник? — Да, — девушка ставит чашку на стол, — Ну, тот, с которым мы... встречаемся. Уже месяц. Сказать это вслух, да ещё и в лицо отцу было труднее, чем она думала. Мужчина смотрит на неё несколько секунд, и в его глазах мелькает что-то особенное — не гнев, не разочарование, а, скорее, тихая настороженность. Он всегда был защитником, старался уберечь и держал дочь в некотором отдалении от того, что считал лишним, пусть и давал ей достаточную свободу. Но парни из другого города, да ещё и с таким плотным графиком, явно попадали в категорию "лишнее". — Встречаетесь, — повторяет он медленно, — Да, я помню. А ещё, кажется, он старше тебя на пять лет. — Пап, — вздохнув, Аделия переводит взгляд, чтобы посмотреть ему прямо в глаза, стараясь говорить спокойно, но твёрдо, насколько это возможно при её голосе, — Мне восемнадцать, летом вообще будет девятнадцать уже. Я взрослая. Мама наблюдает за ними обоими, но пока не вмешивается, давая дочери самой научиться выстраивать личные границы, хоть и готова в любой момент прийти на помощь. Она всегда была мягче и умела сглаживать углы. — Тигран, — произносит женщина негромко, — Она ведь не ребёнок уже, правда. Молчание. Мужчина не говорит ничего. Только его пальцы барабанят по столу — привычный жест, когда он что-то обдумывает. Аделия задерживает дыхание, чувствуя, как напряжение растягивается между ними, словно резиновый жгут. — Ладно, — кивает отец, возвращаясь к чаю, — Ты у нас умная девочка. Я верю тебе. Но если он тебя обидит... — в голосе появляется та самая стальная нотка, которая не оставляет никаких сомнений в следующей фразе, — Я найду способ до него добраться. По всему Питеру будет от меня прятаться и бегать, но это ему всё равно не поможет. — Тигран! — вновь повторяет мама и шлёпает супруга по руке, но без злости, скорее, для порядка. — Что? — мужчина пожимает плечами, но в его глазах загораются яркие смешинки, — Я серьёзно. Аделия смеётся в ответ легко и свободно впервые за последние сутки, ощущая, как в этом смехе растворяются остатки вчерашней усталости, тревога, и напряжение. Всё хорошо. Она дома, где её любят, ценят, ждут и всегда поддержат. — Не обидит, пап, — заверяет девушка, доедая омлет, — Обещаю. А вообще... — секунда на раздумье, — Он настолько хороший, спокойный и уравновешенный, что тут, наверное, быстрее я его обижу. Все тихо смеются — прекрасно, значит, никто, действительно, не против. Завтрак продолжается. Отец опять берётся за ноутбук, проверяя электронную почту, мама подливает чай, Аделия же попутно делится новостями про тур, новый образ, а также совместный номер с Петей, идея которого появилась ещё в Милане, когда его не пригласили на показательные. Отставляя пустую тарелку в сторону, она возвращается к мыслям о том, что через неделю Гуменник будет здесь. В Москве. На льду Хрустального. Петросян улыбается в чашку и чувствует, как внутри разливается тепло, которое не имеет ничего общего с чаем, который, к тому же, уже успел остыть. Оставшуюся часть дня Аделия проводит в медленном, тягучем ритме, который так необходим после турнирной гонки. Она, наконец, разбирает чемодан: одежда, которая не пригодилась, отправляется на полки шкафа, форма — в стирку, мелочи вроде косметики и украшений раскладываются по своим местам. Сумку с коньками, водой и прочим небольшим тренировочным инвентарём, а также той самой футболкой, которая лежит где-то на дне, она не трогает. Завтра на тренировку — закинуть туда ещё пару вещей, и можно будет взять с собой. После обеда девушка отправляется на прогулку с собачкой по знакомым улочкам, которые в это время привычно пустынны. Холодный весенний ветер треплет её тёмные локоны, но дышится как-то очень легко, будто внутри неё самой зарождается что-то тёплое, постепенно поднимается, готовясь в будущем расцвести. В какой-то момент Петросян начинает мысль, что она слишком давно не чувствовала себя такой беззаботной, свободной и счастливой. Только вечером после выполнения всех заданий по учёбе, ужина с родителями и душа девушка забирается на кровать с телефоном, дожидаясь обещанного звонка от Пети. — Устала? — спрашивает парень, и голос в трубке звучит близко, почти по-домашнему, словно он совсем-совсем рядом. — Есть немного, — признаётся Петросян, — Но это хорошая, приятная усталость. Они болтают о разном — о его сегодняшней тренировке у Вероники Анатольевны и подготовке нового номера, её собачке, о том, какой чай был сегодня утром, и как отец Аделии обещал в случае чего отыскать Гуменника в любой подворотне Петербурга. Пётр также рассказывает, что уже созванивался с Даниилом Марковичем по поводу деталей их совместного номера и обсуждения музыкальных композиций. Улыбаясь в темноту, Петросян внимательно слушает парня, а в голове всплывают воспоминания — его сильные руки, светлый добрый взгляд, мягкие волосы и тёплые осторожные губы в том коротком поцелуе. Разговор длится настолько непринуждённо, что время пролетает незаметно, и засыпает Аделия с его "Спокойной ночи" , после которого, на самом деле, спится особенно сладко.

***

Утро следующего дня начинается, когда на улице только-только занимается заря. Будильник звенит ровно в шесть утра, и фигуристка, привычно подавляя желание перевернуться на другой бок, идёт в душ. Быстрый завтрак — йогурт, мюсли, зелёный чай, пара глотков воды, и вот она уже собирает сумку. Ту самую. Особо не заглядывая внутрь, доливает в бутылку свежей воды, закидывает чистую форму и вскоре выходит из дома. Москва лишь начинает постепенно просыпаться, когда Петросян уже появляется в знакомых дверях Хрустального, который уже успел стать практически её вторым домом. Здесь привычно пахнет горячим кофе, напряжением льда и хрупкими надеждами. Шумно вздохнув, девушка скрывается в глубине коридоров. ОФП проходит ровно — без особого блеска и энтузиазма, но и без провалов. Она осторожно прорабатывает все мышцы, пристальное внимание уделяя укреплению спины, ибо восстановление после травмы всё ещё не закончено до конца. Далее по плану хореография, которая помогает разгрузить голову и отпустить лишние мысли. Следуя за музыкой, Аделия буквально плывёт в каждом изящном взмахе руки, натянутом носочке и мягком плие. Только после всех пройденных занятий и небольшого перерыва на обед их группу ждёт лёд, поэтому Петросян возвращается в раздевалку, дабы переодеться и зашнуровать коньки. Она открывает шкафчик, доставая оттуда сумку, затем расстёгивает молнию, достаёт чёрную термокофту и надевает её. Сверху добавляется футболка. В этот же момент дверь раздевалки распахивается, и внутрь входит Алиса Двоеглазова. Конфликт между ними тянется уже достаточно давно — ещё с той поры, когда решались путёвки на квалификационный турнир в Пекине. Аделия тогда уверенно отобралась, Алиса же стала лишь запасным вариантом. И, пусть шестое место Петросян на Олимпиаде трудно назвать триумфом, но сам факт данной поездки въелся в их отношения, словно заноза. С тех пор каждая встреча на льду или случайная фраза в раздевалке — всё читается между строк. А теперь появились ещё и новые обстоятельства — Аделия начала встречаться с Петром Гуменником. Умный, статный, красивый, добрый и воспитанный парень, который, к тому же, старше на пять лет. Конечно, никого это не должно волновать, но слухи, которые появляются вокруг их пары, подливают масла в огонь, так и подбивая уколоть побольнее. — Привет, — Алиса бросает небрежно, вешая куртку на крючок. — Привет, — отвечает Аделия, даже не поднимая головы, ведь по голосу узнаёт Двоеглазову. Та же специально садится на соседнюю скамейку, стягивая кроссовки. Несколько секунд молчания — напряжённого, словно струна, и разговор возобновляется, но только легче от этого не становится. — Ну как, отдохнула после Питера? — голос Алисы звучит сладко, но в этой сладости столько яда, как в том самом яблоке из сказки про Белоснежку, — Говорят, вы там с Гуменником совсем близко общались... Пока мы, между прочим, тебя всем автобусом ждали. Петросян замирает, но быстро берёт себя в руки. Будет она ещё тут раскисать из-за всяких необоснованных претензий, ведь задержалась совсем на немного, да, и они никуда не опоздали. Всё равно вылет по итогу задержали... — Да, мы общаемся. Это не секрет, — уверенно заявляет Аделия, поправляя свою причёску. — Ну, конечно, — Двоеглазова усмехается, завязывая шнурки на коньках, — Просто я слышала... Ну, ты знаешь, как люди болтают. Про него и Туктамышеву. Сердце пропускает удар, но Петросян заставляет себя дышать ровно. Это всего лишь очередная провокация... Петя, её Петя никогда бы так не поступил. Ни с Лизой, ни, тем более, с ней самой. Глупо ревновать парня, который настолько серьёзно и ответственно подходит ко всему, за что берётся, поэтому вряд ли бы он стал предлагать ей встречаться, если бы действительно любил Туктамышеву. А обманывать их обеих — точно не в его принципах, которые, наоборот, строятся на предельной честности и искренности. — Это слухи, — Аделия поднимает голову, смотря Двоеглазовой прямо в глаза с явным осуждением, — И я не собираюсь их обсуждать. — Конечно-конечно, — та лишь отмахивается и пожимает плечами, но в её голосе появляется елейная заботливость, — Я просто переживаю за тебя, Адель. Он же старше... У него своя жизнь в Питере, — вполне себе серьёзно добавляет фигуристка, — А то, что он вдруг номер с тобой ставить собрался... Не обольщайся, будто бы данный факт что-то значит. Для него это просто работа, не более. Ваш номер всего лишь выгоден всем сторонам — вот и всё. — Алиса, — голос Петросян становится тише, но твёрже, — Не лечи меня, пожалуйста. Я сама разберусь. — Ой, да чего ты сразу так всё в штыки воспринимаешь? — девушка поднимает руки в примирительном жесте, но в глазах отчётливо читается холодное удовольствие, — Я только предупредить хотела. Девчонки же должны поддерживать друг друга. Разве нет? Кроме них в раздевалке находятся ещё Софья Акатьева и Даша Садкова, которые тоже готовятся к выходу на лёд. Соня сосредоточенно заклеивает тейпом голеностоп, делая вид, что не слышит этой перепалки. Даша же мельком поднимает глаза, встречаясь взглядом с Аделией в знак молчаливой поддержки. — Спасибо за заботу, — Петросян встаёт, забирая сумку, чтобы убрать ту обратно в шкафчик, — Но я справлюсь без предупреждений и советов. Она хочет уйти — просто выйти из раздевалки, сделать глубокий вдох и забыть данный разговор. Но Алиса, видимо, не готова отпускать её так рано, поэтому тут же вновь окликает. — Знаешь, — Двоеглазова встаёт следом, и в девичьем голосе появляются новые нотки, похожие на неприкрытую злость и агрессию, — Ты ведёшь себя так, будто бы уже что-то доказала, но шестое место на Олимпиаде — это не повод строить из себя королеву. И то, что Петя обратил на тебя внимание... Это реально ненадолго. Ты — всего лишь малолетняя избалованная девчонка. Даже у такого, как Гуменник, выдержки и нервов не хватит терпеть все твои истерики и капризы. — Всё, хватит! — восклицает Адель, тем самым, хоть и не нарочно, привлекая внимание остальных девочек, которые тоже находятся в раздевалке. — Правда, Алис, хватит… Нам уже пора на лёд, — не выдержав, в диалог всё же вмешивается Садкова, — Этери Георгиевна будет очень злиться, если мы не появимся через пять минут. Но их сокомандница не унимается. Слово за слово — напряжение достигает предела. Закатив глаза, девушка подхватывает свой стакан с апельсиновым бамбл кофе и делает пару глотков. Петросян проходит мимо, но случайно задевает ту плечом, и данный жест рассматривается самой Двоеглазовой совершенно критично. В итоге тот самый кофе, который она держит в руке, выплёскивается из стаканчика прямо на грудь Аделии, которая в самый последний момент успевает хоть немного отпрыгнуть в сторону с громким вскриком. Фигуристка замирает на секунду, ощущая, как холодное сладкое пятно постепенно расползается по ткани. В раздевалке на секунду повисает напряжённая, звенящая тишина. Софья Акатьева и Даша Садкова рядом тоже буквально теряют дарт речи, наблюдая за немой картиной напротив. Соня замирает, нагнувшись к ноге с носком, а Даша резко охает, прижимая ладошку к губам. — Алиса, ты с ума сошла?! — мотнув головой, Садкова всё-таки находит слова, бросаясь к Аделии с небольшим полотенцем. Двоеглазова лишь смеривает их гордым холодным взглядом и, не сказав больше ни слова, вылетает из раздевалки, громко хлопнув дверью. Этот звук заставляет всех остальных девушек невольно вздрогнуть. Суетясь, Дарья начинает промакивать мокрую форму, но понимает, что это бесполезно. — Сейчас, сейчас, — бормочет она, — Адель, надо снять... Петросян окидывает взглядом испорченную вещь. Кофе въедается в ткань, расползается по ней тёмными разводами — она просто не может выйти на лёд в таком виде. — Что же делать... — шепчет она, пытаясь унять нервозность и спрятать свои трясущиеся руки. И тут ей в голову внезапно приходит идея. Сумка. Которую она так и не разобрала после приезда из Петербурга. А внутри — белая футболка с олимпийской символикой, подарок Петра. Лучше ведь, чем совсем ничего, да? Не раздумывая, Аделия судорожно стягивает испачканную форму, достаёт футболку из сумки и быстро натягивает её поверх термобелья. Времени нет — скоро тренировка. Она даже не смотрит, что там написано, не обращает внимания на спину, которую так и не успела рассмотреть. Одёрнув длинный край, который прикрывает собственные бёдра, девушка поправляет причёску и, зашнуровав коньки, выбегает из раздевалки. В коридоре, ведущем на ледовую арену, Петросян сталкивается с Сашей Игнатовой, которую, впрочем, многие до сих пор именуют девичьей фамилией. Трусова только что закончила прогон нового номера и теперь направляется к раздевалке, перекинув через плечо тёплую кофту. Её волосы собраны в небрежный пучок, а на лице красуется усталая, но довольная улыбка. Увидев Аделию, она оборачивается, когда та, кивнув в знак приветствия, буквально проносится мимо. — Ого, Адель, — Саша скользит взглядом по белой футболке, наблюдая за девушкой со спины, пока её глаза загораются тёплым, немного лукавым огоньком, — Классная футболка. И фамилия тебе очень идёт, кстати. Она подмигивает — по-доброму, без капли злости, с той лёгкостью, которая бывает лишь у тех, кто уже нашёл своё счастье и желает его другим. Петросян застывает на мгновение, не сразу понимая, о чём речь, но знакомая уже машет рукой, скрываясь за поворотом. Аделия делает несколько шагов вперёд и замечает на стене коридора большое зеркало, перед которым фигуристы обычно поправляют форму до выхода на арену. Она подходит ближе, рассматривая своё отражение с разных сторон, и через пару мгновений замирает. Белая футболка. Олимпийский логотип спереди. А на спине, крупными чёткими буквами — "GUMENNIK". Сердце пропускает удар. Саша видела. Но ведь она не из тех, кто побежит сплетничать — Игнатова улыбнулась, пошутила и ушла к мужу и сыну. Внутри же Петросян всё сжимается от смущения, но времени на раздумье и лишней чистой футболки у неё нет. Да, и тренировка уже начинается. Стараясь не смотреть больше в зеркало, фигуристка быстро выходит на арену. Лёд встречает её привычным холодом, но сегодня он кажется каким-то чужим и особенно прозрачным, как стекло, за которым видно каждое её движение. Младшие девочки уже заканчивают упражнения со своим тренером, но они пока далеко. Алиса, Соня и Даша остались где-то в районе раздевалок и тоже ещё не видели, но уже скоро появятся здесь. Тренеры пока не вернулись после перерыва. Не слыша собственного дыхания, девушка съезжает со льда, поднимается на трибуну и вжимается в кресло, стараясь стать незаметной. Футболка сидит на ней, словно вторая кожа, фамилия Петра горит на спине, и спрятаться от этого уже невозможно. Щёки пылают от смущения, но где-то глубоко внутри теплится странное, почти запретное чувство — ей понравилась фраза, сказанная Сашей: "Фамилия тебе очень идёт". Она сидит, сжавшись в комок, и понимает, что обратного пути нет. Вскоре появляются девочки из её же группы. Первой выходит Софья Акатьева — она скользит легко, и в её движениях чувствуется та самая плавная уверенность, которую не спутать ни с чьей другой. Окинув взглядом взглядом арену, Соня замечает Аделию, вжавшуюся в кресло трибуны, и на секунду хмурится, но тут же отвлекается на разминку, когда та прячет от неё свои глаза. Следом за ней выходит и Даша Садкова, которая аккуратно поправляет рукав формы, оглядывается по сторонам и сразу же перехватывает взгляд Сони. Фигуристка кивает в сторону трибуны — туда, где Петросян сидит, сжавшись в комок. Дарья скользит к краю катка, останавливается у бортика и поднимает голову, привлекая внимание подруги. — Адель, ты чего? — голос у Даши тихий, но явно обеспокоенный, — Всё в порядке? Девушка в ответ кивает, натянув улыбку, которая выходит кривой и неубедительной. Всё же врать, тем более друзьям, она не привыкла. — Да, всё нормально. — Точно? — Садкова не отводит взгляда, — Может, тебе чем-нибудь помочь? — Точно, — Аделия хватается за края кресла, ощущая, как ногти царапают пластик, и спиной ещё сильнее прислоняется к креслу, — Даш, правда, всё хорошо. Иди. Фигуристка колеблется секунду, но потом, вздохнув, отъезжает, растворяясь в общей массе разминающихся девушек. Третьей на лёд неспешно ступает Алиса. Она надменно вскидывает подбородок, а в её глазах разливает холодное удовлетворение — она не знает, что случилось после её ухода, но замечает главное — Аделия сидит одна в странной белой футболке и не выходит на лёд. Двоеглазова усмехается про себя и выезжает на середину, демонстративно начиная разминку резко, с вызовом, будто показывая: "Вот так надо работать, а не прятаться по углам!". Через несколько минут на арену возвращаются Этери Георгиевна Тутберидзе и Даниил Маркович Глейхенгауз. Они разговаривают о чём-то своём — женщина смотрит серьёзно, а хореограф держит в руке планшет, явно показывая ей что-то важное. Они останавливаются у бортика, наблюдая за разминкой. Соня делает выезд, Даша отрабатывает шаги, Алиса демонстрирует очередной прыжок — чисто, сухо, без лишних эмоций. Тренеры переглядываются, кивают, что-то отмечая про себя. Этери Георгиевна молча обводит взглядом лёд — привычный контроль, ни одна деталь не ускользнёт от неё. И вдруг пронзительный взгляд замирает. — А это что за зритель? — её голос вполне спокойный, но в нём слышатся отблески стали. Она переводит взгляд на трибуну и хрупкую фигурку, вжавшуюся в кресло, — Адель? Ты почему не на льду? Петросян вздрагивает, будто на неё вылили ведро холодной воды. А чего она ожидала? Тутберидзе не станет церемониться с ней. Да, и она, в любом случае, заметила бы её здесь. — Я... — девушка запинается, чувствуя, как лицо заливается краской, — Всё нормально, Этери Георгиевна. Я сейчас. — Нормально? — тренер приподнимает бровь, тут же отражая целую гамму невысказанных вопросов, — Тогда чего сидишь? Выходи. Тренировка не ждёт. Но она медлит. Секунду. Вторую. Ей хочется провалиться сквозь это кресло, трибуну, бетонный пол — куда угодно, лишь бы не выходить на лёд в этой футболке перед всеми. — Адель, — голос Тутберидзе становится на полтона ниже, и в нём становится различима не просто просьба, а приказ, — Я же сказала — выходи. Или назови мне объективную причину, по которой ты не можешь сегодня приступить к тренировке. — Дайте мне минуту. Пожалуйста. Петросян растягивает время — наклоняется и начинает поправлять шнуровку коньков, хоть её пальцы предательски дрожат и не слушаются. Она ждёт, пока Этери Георгиевна отвернётся. Краем глаза заметив, что тренер вновь общается с Глейхенгаузом, она, наконец, выпрямляется, встаёт и, отталкнувшись от бортика, выезжает на лёд. Первые секунды самые трудные. Девушка чувствует себя будто бы голой, выставленной напоказ, хотя на ней обычная белая футболка. Ну, почти обычная. Аделия старается постоянно двигаться, лишь бы не привлекать слишком пристального внимания к своей персоне. Поэтому она катается по периметру, держится подальше от бортика, где стоят Этери Георгиевна и Даниил Маркович, прыгает в дальнем конце катка, делает вращения там, где никого нет. Но прыжки не идут. Она срывается с того самого проклятого четверного тулупа, не докручивает риттбергер, а потом и вовсе падает на ровном месте — просто на дуге, споткнувшись о собственное смущение. Подобное поведение девушки никак не может ускользнуть от Тутберидзе, которая, мягко говоря, весьма удивлена и поражена происходящим. Что-то не так. Петросян обычно выходит на лёд с холодной головой и горячими ногами — собранная, готовая работать. Сейчас же она похожа на загнанного зверька, который мечется по клетке. — Что с ней? — тихо спрашивает женщина у хореографа, который серьёзно хмурит брови, что совсем для него не свойственно. Даниил Маркович молчит, всматриваясь внимательнее. Его взгляд скользит по фигуре Аделии — осанка, руки, движения... и задерживается на футболке. Белая, явно не по размеру — великовата в плечах, длиннее обычного, спереди какой-то логотип. Он не сразу понимает, что именно, но потом его взгляд скользит выше по изящной девичьей спинке, когда та поворачивается. На белой ткани, крупными черными буквами, выведено: "GUMENNIK". — Ну, понятно, — мужчина тихо усмехается сначала только уголками губ, но потом всё же сдержанно хмыкает Этери оборачивается на него. — Что? В этот момент Петросян пытается вновь повторить тулуп, но падает. Нелепо, по-детски растопырив руки. Лёд холодный, колено ноет, но вставать не хочется. Наоборот, появляется желание лечь и забыться, отключившись от реальности хотя бы на время. — Аделия! — Глейхенгауз кричит через весь каток, но она многозначительно игнорирует хореографа, продолжая лежать, — Гуменник, — уже более громко повторяет он, но в его голосе нет строгости, а только что-то немного насмешливое, почти доброе. Девушка вздрагивает так, словно её ударило током, и быстро вскакивает на ноги. Правда, так и замирает на середине льда, широко распахнув глаза. На её лице читается напускное недоумение, будто бы ей совершенно не понятно, почему мужчина обратился к ней данной фамилией. Этери Георгиевна переводит взгляд с Аделии на своего коллегу, потом обратно. В её глазах — шок, а также искреннее удивление. — Гуменник? — переспрашивает она, — Даниил Маркович, вы чего? — Присмотритесь. Тутберидзе, следуя совету, всматривается. Аделия стоит посреди льда растерянная, сжимая кулаки, но с места не двигается. Сначала тренер замечает логотип Олимпиады в Италии, откуда они не так давно вернулись, а затем, когда фигуристка делает неловкий шаг, поворачиваясь боком, видит и буквы на спине. Женщина не говорит ни слова, просто многозначительно вздыхает и, сложив руки на груди, кивает собственным мыслям. — Гуменник, — повторяет ещё раз Глейхенгауз, не сводя с девушки взгляда, пока та растерянно указывает на себя пальцем, словно перепроверяя, не ослышалась ли, — Да-да, Адель, я к тебе обращаюсь. Подойди сюда, — он манит её рукой, настойчиво кивая для подтверждения собственных слов. Петросян кусает от волнения губы и невольно скользит к бортику, но останавливается в паре метров от тренеров, не решаясь подойти ближе. Взгляд бегает от Этери Георгиевны к Даниилу Марковичу, и в конце-концов упирается в лёд. — Ну-ка, повернись, — Глейхенгауз делает круговой жест пальцем. — Может, не надо? Пожалуйста... — девичий голосочек сейчас звучит ещё тоньше, нежели обычно, пока она смотрит на тренеров из-под длинных чёрных ресниц. Но они остаются непреклонны, поэтому, тяжело вздохнув, фигуристка медленно поворачивается, прикрывая лицо от стыда одной рукой. Фамилия Петра прожигает спину так, что хочется сжаться. Она слышит, как Глейхенгауз снова тихо смеётся, а Этери Георгиевна качает головой — то ли с укоризной, то ли с какой-то невысказанной нежностью. — И что это всё значит? — коротко бросает Тутберидзе, заглядывая в шоколадные глаза своей ученицы, когда та вновь поворачивается к ним лицом. Аделия опускает голову, ощущая, как вместе со щеками теперь начинают гореть и уши. Собравшись с духом, она говорит быстро, сбивчиво, стараясь, чтобы каждое слово звучало честно и не оставляло места для лишних догадок: — Это... — и всё же в самом начале девушка запинается, сжимая край белой ткани пальчиками, — Данную футболку мне подарил Петя на Кубке Первого канала. Вообще это был презент от фанатов для него, но он решил отдать её мне на память о турнире, ну и... Об Олимпиаде, Милане, — она пожимает плечами, — Я её в сумку кинула, даже не успела посмотреть, потому что очень торопилась. А сегодня... — на мгновение она замолкает, мнётся, подбирая слова, — Тренировочную форму испачкала — случайно пролила кофе. Мне просто не во что было больше переодеться, поэтому надела её, — вздохнув, добавляет фигуристка и обхватывает саму себя руками, словно для поддержки, — Я не специально, честно. Про Алису Петросян не говорит специально, ибо не время, не место, да и не хочется, на самом деле, быть ябедой. Это лишь временное обострение до нового олимпийского цикла, а сейчас им всем просто нужно выпустить пар. Тутберидзе и Глейхенгауз переглядываются. И в этих взглядах читаются практически одинаковые эмоции, которые они разделяют — принятие, понимание, а также лёгкое удивление. — Так, — Этери Георгиевна склоняет голову набок, — Значит, футболка с фамилией твоего молодого человека совершенно "случайно" оказалась на тебе, и ты решила выйти в ней на лёд на глазах у всей команды? Аделия в данный момент чувствует себя так, словно готова исчезнуть. Просто стать невидимкой или призраком. И всё. — Я... я не подумала, — шепчет она, — Да, и выбора особо не было. — А чего это ты тогда с такой-то фамилией на спине позволяешь себе настолько отвратительно прыгать? — добавляет женщина, пристально всматриваясь в зажатую хрупкую девичью фигурку, — Твой Пётр, между прочим, на Олимпиаде пять четверных приземлил в произвольной, а ты всё с этого несчастного тулупа падаешь, — взгляд Этери постепенно смягчается. Аделия поднимает глаза в недоумении, не веря, что они не ругаются на неё за эту маленькую шалость в виде футболки, которая сегодня заменила ей привычную форму. — Так что, давай, переставай страдать из-за ерунды и принимайся нормально за работу. Раз, Гуменник тебе не помогает, то возвращай нам прежнюю Аделию, — уже более мягко произносит Тутберидзе. — Да, пока нас вполне и Петросян устраивает. Так что носи с достоинством на льду свою фамилию, — Глейхенгауз звучит почти серьёзно, но скрывает внутри чистейшее добродушие, — А его — дело десятое. Ещё успеешь, — шутит он, одобрительно кивая. Этери Георгиевна, вскинув брови, смотрит на него, а затем снова на Аделию. Но в её взгляде нет гнева — скорее, только усталое понимание. Она вздыхает. — Даниил Маркович! — до Петросян только-только доходит смысл слов, сказанных хореографом. Она краснеет заново и прикрывает лицо руками, ведь они встречаются всего месяц. Ещё крайне рано думать о том, что когда-нибудь ей предоставится возможность носить фамилию Петра уже официально. И не только на спине, а ещё и в паспорте. Но, признаться, звучит эта идея весьма заманчиво и трогательно. — Ну, вы даёте, конечно... Ромео и Джульетта прям, — вздыхает мужчина с улыбкой, до сих пор поражаясь всей этой истории, — Только наши "фигурнокатательные", — шутит он. — Даниил Маркович, давайте вот без этого только. Нам трагических финалов здесь не нужно, — сдержано усмехается тренер, но тут же опять поднимает глаза на Петросян, — Адель, иди работай. И больше не отвлекайся — футболка отличная, но главное, чтобы она не мешала тебе заниматься. Все переживания, связанные с личной жизнью, должны оставаться за бортиком. На льду ты — спортсменка, фигуристка в образе, а не просто влюблённая девочка. Поняла? — Поняла, — Аделия немного виновато выдыхает, чувствуя, как буквально гора сваливается с плеч. — Всё, иди, — Тутберидзе указывает в сторону льда, — Иначе я вам обоим такой совместный номер устрою — разведу по разным сторонам арены, чтобы друг на друга не отвлекались. Девушка кивает с улыбкой, разворачивается и скользит обратно. В груди тепло и легко — такого она точно не ожидала. Не ругань, не долгие расспросы, не угрозы, а простая человеческая реакция, понимание. Сзади вдогонку доносится голос Глейхенгауза, который, как и всегда, старается сгладить ситуацию: — И всё же передай своему Петру, что мы ждём его на постановку, — Петросян оборачивается, — Но без футболок с твоей фамилией, ладно? Ему явно не по размеру будет. Встретившись со светлым взглядом хореографа, Аделия, усмехнувшись, кивает. Затем, глубоко вздохнув, поднимает голову, расправляет плечи и делает круг, чувствуя, как лёд снова становится её стихией. Постепенно она набирает скорость и прыгает свой злосчастный четверной тулуп. На этот раз — чисто. Фамилия Петра всё ещё никуда не делась, она по-прежнему на спине, но теперь больше не жжёт, а, наоборот, согревает, заставляя тепло волнами разливаться по всему телу.