Часть 1. Удушье рыжего цвета

      Холод был первым, что он почувствовал. Но не тот бодрящий, сухой мороз монгольской степи или кондиционированный воздух сеульского метро, а липкая, копошащаяся сырость, пробирающаяся под кожу. Сүхбаатар попытался сделать вдох, но легкие наполнились тяжелым ароматом старой шерсти, жареного жира и чего-то сладковато-тревожного, напоминающего запах гниющих яблок в подвале.       За окном бесновалось серое британское утро. Косой, нескончаемый дождь лупил по стеклу, которое было вставлено в раму так криво, что тонкий свист ветра заменял собой любой будильник. Небо казалось грязным полотном, натянутым над холмами Девона, и в этом свете комната выглядела декорацией к бюджетному хоррору, который Сүхбаатар когда-то смотрел в общежитии, спасаясь от подготовки к экзаменам по корейскому. Он попытался сесть, но тело отозвалось странной, непривычной слабостью. Мышцы были мягкими, кости — короткими, а центр тяжести сместился так резко, что голова закружилась. Сүхбаатар замер, вцепившись пальцами в одеяло. Оно было ярко-оранжевым, грубой вязки, и от этого цвета, бьющего по глазам в серых сумерках, его едва не стошнило.       «Где мой телефон?» — первая мысль была автоматической, глупой. Пальцы искали знакомый холодный прямоугольник под подушкой, но наткнулись лишь на сухую солому и пыль.       В углу комнаты что-то шевельнулось. Сүхбаатар затаил дыхание, его зрачки расширились. В кресле, заваленном горой поношенной одежды, само по себе дергалось старое вязальное перо, выписывая в воздухе сюрреалистичные петли. Это не было похоже на изящную магию из дунхуа, где заклинатели в шелках призывали сияющие мечи. Это выглядело как конвульсии мертвого насекомого. Противно. Неправильно. Он заставил себя встать. Пол под ногами был ледяным и скрипучим. Стены, оклеенные плакатами с какими-то двигающимися людьми в оранжевых мантиях, казались живыми — они дышали, подрагивая от ветра, проникающего сквозь щели. Каждый шаг давался с трудом, словно он заново учился управлять собственным скелетом.       На стене висело кривое зеркало в треснувшей раме. Сүхбаатар замер перед ним, боясь поднять взгляд. В его памяти всё еще жил образ восемнадцатилетнего парня с четкими скулами, узким разрезом глаз и темными волосами. Он помнил себя студентом, человеком, у которого впереди была жизнь в Корее, карьера, цели.       Когда он наконец посмотрел в стекло, из его груди вырвался хриплый, ломающийся звук, который никак не мог принадлежать мужчине. Из зеркала на него глядело нечто чужеродное. Бледное, как сырое тесто, лицо, густо усыпанное крупными, похожими на капли ржавчины веснушками. Длинный нос, нелепо торчащие уши и волосы — ядовито-рыжие, спутанные, напоминающие костер, который забыли потушить. Это было лицо ребенка. Лицо Рона Уизли. Сүхбаатар коснулся своих щек.                   Отражение повторило жест, но пальцы в зеркале были длинными, узловатыми и дрожали от мелкой дрожи. — Это не я, — прошептал он.       Голос был тонким, высоким, с отчетливым британским выговором, который он никогда не учил. Слова сами срывались с языка, магия этого мира насильно впихивала его сознание в чужую глотку. Внутри него поднялась волна паники. Это не была красивая история о перерождении. Это была кража личности. Его заперли в теле неудачника, в доме, который вот-вот развалится, в мире, где за улыбками скрываются монстры.       Снизу донесся оглушительный грохот, заставивший стены содрогнуться. Кто-то закричал — громко, властно, и этот голос пронзил барабанные перепонки, словно игла. — Ронни! Живо спускайся завтракать, или я отправлю гномов тебя будить! Сүхбаатар отшатнулся от зеркала. «Выживание», — всплыло в голове слово из его любимых новелл. Раньше оно казалось романтичным. Теперь, глядя на свои дрожащие детские руки, он понял: если он не возьмет себя в руки прямо сейчас, эта «сказка» пережует его и выплюнет в первую же неделю. — Иду, — выдохнул он, пробуя вкус чужого имени на языке, и это было похоже на глоток горечи.