Глава 2. Сломанный воин

Я не пошла к костру в тот вечер. Слышала, как Тук звала меня, но не ответила. Сидела в своей комнате, прижав колени к груди, и смотрела на светящуюся ленту над дверью. Она мерцала ровно, спокойно, и я считала её пульсации — раз, два, три. Сто двадцать три удара прошло, прежде чем шаги затихли в коридоре. Отец снова прошёл мимо. Я узнала его по походке — тяжёлой, неспешной, с лёгкой хромотой на правую ногу. Старая рана, полученная в какой-то стычке задолго до моего рождения. Он никогда не рассказывал о ней. Я узнавала такие вещи от других — от бабушки, от дедушки, от Тук. Они были моими глазами и ушами, когда отец молчал. А он молчал всегда. В детстве я не понимала этого. Мне казалось, что он не приходит, потому что я сделала что-то не так. Я перебирала в памяти свои поступки, искала ошибку, пыталась стать лучше, тише, незаметнее, чтобы он наконец заметил меня. В пять лет я решила, что он не любит меня, потому что я слишком громко плачу. В семь — потому что я похожа на неё, а ему больно на неё смотреть. В десять — потому что я вообще родилась. В тринадцать я перестала искать причины. Я просто приняла это как факт: мой отец не умеет быть отцом. Бабушка говорила: «Он любит тебя. Просто ему больно». Я кивала и ждала. Проходили месяцы, годы, а он всё стоял на краю поляны, смотрел на меня, а потом уходил. Иногда мне казалось, что он хочет подойти. Я видела, как он делает шаг вперёд, как его рука поднимается, будто он хочет позвать меня. Но в последний момент он опускал её и уходил в джунгли. Я смотрела ему вслед, и внутри меня что-то сжималось — не боль, нет, я привыкла к боли. Что-то другое. Пустота. Я перестала ждать. Не потому, что разлюбила. А потому, что поняла — он не придёт. Не сегодня. Не завтра. Может быть, никогда.

***

Утром я вышла из лаборатории, когда джунгли только начинали просыпаться. Небо над верхушками деревьев было бледно-розовым, воздух — влажным и прохладным. Я остановилась на крыльце, закрыла глаза, вдохнула полной грудью. Пахло мокрой землёй, цветами, чем-то сладким, неуловимым. Запах детства, который я почти забыла. Я спустилась по ступенькам, и трава коснулась моих лодыжек — мокрая, холодная, живая. Я не носила обувь, когда ходила по поселению. Бабушка говорила, что это неправильно, что я должна беречь ноги, но я любила чувствовать землю. Она была единственным, что не лгало. Я пошла по тропе, ведущей в поселение. Трава под ногами была мокрой от росы, и сандалии, которые я всё-таки надела, скользили, но я не сбавляла шага. Я хотела успеть до того, как солнце поднимется высоко, до того, как воздух станет тяжёлым от жары. Утренние джунгли были моими — тихими, сонными, ещё не проснувшимися до конца. Я любила это время. Любила, когда мир принадлежал только мне. Поселение встретило меня привычным шумом. Кто-то уже разжигал костры, кто-то чинил сети, дети бегали по тропинкам, смеялись, дразнили друг друга. Я смотрела на них и чувствовала себя лишней. Я выросла среди этих На’ви, знала их имена, их привычки, их истории. Но они никогда не смотрели на меня как на свою. Слишком бледная. Слишком светловолосая. Слишком человеческая. Когда я была маленькой, дети дразнили меня. Называли «белой рыбой», «призраком», «дочерью утонувшей». Я не плакала при них. Я ждала, когда останусь одна, и плакала в подушку. Тук однажды услышала. Она нашла меня в лаборатории, в моей комнате, и села рядом. Ничего не сказала. Просто обняла. С тех пор никто не дразнил меня. Тук поговорила с ними. Я не знала, что она сказала, но они замолчали. Тук сидела у догорающего костра, обхватив колени руками. Увидев меня, она улыбнулась, но в её глазах была та же грусть, что и всегда. Она стала старше за последние годы — не телом, душой. Тук всегда была весёлой, беззаботной, а теперь в её взгляде появилось что-то тяжёлое, взрослое. Она не говорила об этом, но я знала — она боялась. За меня. За отца. За всех нас. — Ты пропустила завтрак, — сказала она, когда я села рядом. — Не была голодна. — Ты всегда не голодна, — вздохнула она. — Скоро ты станешь прозрачной, и мы будем искать тебя в темноте. — Не стану, — ответила я. — Станешь. Я тебя знаю. Она протянула мне кусок лепёшки, и я взяла, чтобы не обижать. Жевала медленно, не чувствуя вкуса, но Тук смотрела, и я старалась. Рядом с Тук сидел мой дедушка, Джейк. Он не спал всю ночь — я видела это по его глазам, покрасневшим, уставшим. Он смотрел в огонь, но я знала, что он слушает. Дедушка всегда слушал, даже когда молчал. Это было его умение — быть рядом, не говоря ни слова. Он научился этому за долгие годы войны, когда слова были лишними, а тишина — единственным, что оставалось. — Твой отец ушёл на патруль, — сказал он, не поднимая головы. — Сказал, что вернётся к вечеру. — Он всегда уходит на патруль, — ответила я. — Он делает это, чтобы защищать тебя. — Он делает это, чтобы не видеть меня. Мужчина поднял голову. В его глазах была боль — не та, которую он показывал другим, а глубокая, старая, похороненная. Он видел столько потерь, столько смертей, что, казалось, его сердце должно было окаменеть. Но оно не окаменело. Оно болело, как в первый раз. — Он был другим, — сказал он. — Когда-то. Он носился с тобой, как с самой дорогой ношей. Пел тебе песни по ночам. Учил стрелять из лука, когда ты едва стояла на ногах. А потом... — Потом она умерла, — закончила я. — И он перестал быть моим отцом. — Он не перестал, — возразил дедушка. — Он просто забыл, как им быть. — Тринадцать лет, — сказала я. — Он забывал тринадцать лет. Дедушка не ответил. Он смотрел в огонь, и его лицо было спокойным, но я видела, как дрожат его пальцы, сжимающие край циновки. Он хотел сказать что-то ещё, но передумал. Я знала этот жест — он часто так делал, когда слова были слишком тяжёлыми. — Дай ему время, — сказал он наконец. — Сколько? — спросила я. — Ещё тринадцать? Он покачал головой, но ничего не сказал. Я смотрела на огонь, на угли, которые догорали, превращаясь в пепел. Мне казалось, что я смотрю на своего отца — он тоже когда-то горел ярко, а теперь остался только пепел. И никто не знал, как разжечь этот огонь снова.

***

Вечером я вновь не пошла к костру на ужин. Вместо этого я отправилась в джунгли. Одна. Тук предлагала составить компанию, но я отказалась. Мне хотелось побыть в тишине, где никто не смотрит на меня с жалостью, никто не ждёт от меня слов, которых я не могу сказать. Я уходила в джунгли одна с детства. Это было моим убежищем, моим способом спрятаться от мира, который не понимал меня. Там, среди деревьев, среди шума листьев и криков птиц, я чувствовала себя живой. Не дочерью. Не памятью. Просто собой. Тропа вилась среди деревьев, и я шла, не разбирая дороги. Ноги сами несли меня туда, где я бывала в детстве — к старому дереву с дуплом, которое пахло мёдом и чем-то сладким. Я не знала, почему любила это место. Может быть, потому, что оно было единственным, что не изменилось. Всё вокруг менялось — люди, время, я сама. А дерево стояло. И дупло пахло мёдом, как тогда, когда я была маленькой. Я села у его корней, прижалась спиной к шершавому стволу и закрыла глаза. Кора была тёплой от утреннего солнца, и я чувствовала, как тепло проникает сквозь одежду, сквозь кожу, в самую глубину. Джунгли шумели. Где-то кричали птицы, стрекотали насекомые, шуршали листья под лапами невидимых зверей. Я слушала этот шум и чувствовала, как тяжесть внутри меня становится чуть легче. Ненамного. Но достаточно, чтобы дышать. Я не знаю, сколько просидела так. Может быть, час. Может быть, больше. Время в джунглях текло иначе — медленно, тягуче, как смола. Я потеряла счёт минутам, растворилась в звуках, в запахах, в самом воздухе, который был таким густым, что его можно было пить. А потом я услышала шаги. Отец вышел из-за деревьев. Он был один, без оружия, без патруля. Просто шёл по тропе, и, увидев меня, остановился. Он смотрел на меня, и я смотрела на него. Между нами было несколько шагов и целая пропасть, которую никто из нас не умел перешагнуть. — Я не знал, что ты здесь, — сказал он. — Я тоже не знала, что ты придёшь. Он помедлил. Потом сел на землю рядом — не близко, на расстоянии вытянутой руки. Я чувствовала его запах — лес, дождь, что-то горькое, что появилось в нём после её смерти. Он был огромным, синим, и его тело, когда-то сильное и гибкое, теперь казалось сгорбленным, будто он нёс на плечах невидимую ношу. — Ты не пришла к костру, — сказал он. — Не была голодна. — Ты всегда не голодна. — Ты всегда уходишь на патруль. Он повернул голову, посмотрел на меня. В его взгляде не было упрёка — только усталость. Такая глубокая, что она, казалось, шла из самого нутра, из костей, из крови. — Я не знаю, как с тобой говорить, — сказал он. — Я не знаю, что тебе сказать. — Можешь сказать, что ты меня любишь, — ответила я. — Как делал, когда она была жива. — Я люблю тебя. Слова прозвучали глухо, будто он не был уверен в них сам. Будто он говорил не мне, а кому-то другому — может быть, ей, может быть, себе. — Я знаю, — сказала я. — Но ты не чувствуешь. Он не ответил. Смотрел вдаль, туда, где джунгли смыкались с небом, и я не знала, что он видит. Может быть, её. Может быть, прошлое. Может быть, ничего. — Ты похожа на неё, — сказал он вдруг. — Когда так сидишь. Поджав колени, обхватив их руками. — Я не знаю, как она сидела, — ответила я. — Я была маленькой. — А я помню. Каждую деталь. Каждый жест. Каждую улыбку. — И поэтому ты не можешь смотреть на меня. Он молчал. Я ждала. В джунглях было тихо — даже птицы затихли, будто слушали. — Я боюсь, — сказал он наконец. — Боюсь, что если посмотрю на тебя слишком долго, то увижу только её. И потеряю тебя. Настоящую. — А какая я настоящая? — спросила я. Он повернулся ко мне. В его глазах блестели слёзы. Я никогда не видела, чтобы отец плакал. Даже на похоронах, когда бабушка рыдала, а дедушка молчал, отец стоял в стороне, и его лицо было каменным. Я думала, он разучился плакать. Оказывается, нет. — Не знаю, — ответил он. — Я не смотрел. Это было самое честное, что он сказал мне за тринадцать лет. Я протянула руку, коснулась его плеча. Он вздрогнул, будто я ударила его, но не отодвинулся. Его мышцы напряглись под моими пальцами, но он не ушёл. Он остался. — Я здесь, — сказала я. — Я жива. Я не она. Но я здесь. Он смотрел на меня долго. Потом накрыл мою руку своей — огромной, тёплой, шершавой. Его ладонь была такой большой, что полностью скрывала мою. Я чувствовала каждый шрам, каждую мозоль, каждую морщину. Эта рука держала оружие, защищала племя, обнимала маму. А теперь она просто лежала на моей, и это было больше, чем все слова. — Я хотел бы быть другим, — сказал он. — Я хотел бы быть для тебя тем, кем был для неё. Но я не знаю как. — Учись, — ответила я. — У нас ещё есть время. Он не ответил. Мы сидели в тишине, и я чувствовала, как его пальцы сжимают мои. Крепко. Будто он боялся, что я исчезну. Будто я была водой, которая может утечь сквозь пальцы. — Пойдём, — сказал он наконец. — Твоя бабушка приготовила ужин. Если ты не поешь, она будет волноваться. — Она всегда волнуется. — Она любит тебя. — Я знаю. Мы встали. Он не отпустил мою руку. Мы пошли по тропе, и я смотрела на его спину — широкую, сильную, но такую сгорбленную. Будто он нёс на плечах что-то невидимое. Что-то тяжёлое. Может быть, память. Может быть, вину. Может быть, любовь, которую он не умел показать. — Папа, — позвала я. Он обернулся. — Я не виню тебя, — сказала я. — За то, что ты не смог её спасти. За то, что не был рядом. Я не виню. Его лицо дрогнуло. Губы сжались, глаза стали влажными. — Я знаю, — сказал он. — Это я виню себя. Он отвернулся и пошёл дальше. Я смотрела ему вслед и думала о том, что некоторые раны не заживают. Они просто затихают. А потом кто-то прикасается к ним, и они открываются снова. Я была этим прикосновением. Каждый день. Каждый раз, когда он смотрел на меня.

***

Мы пришли к костру, когда уже стемнело. Бабушка сидела у огня, помешивая что-то в горшке. Увидев нас, она не удивилась — только кивнула, приглашая садиться. Её лицо было спокойным, но я видела, как блестят её глаза. Она знала. Она всегда знала. — Ешьте, — сказала она, протягивая миски. — Оба. Я взяла свою. Еда была горячей, наваристой, и я не чувствовала вкуса, но ела, потому что бабушка смотрела. Она всегда смотрела, всегда следила, всегда заботилась. Она была моей бабушкой, но для меня она была кем-то большим. Матерью, которой у меня не было. Отец сидел напротив, ел медленно, не поднимая глаз. Между нами была тишина — не та, тяжёлая, которая давила, а другая, почти спокойная. Мы не говорили, но впервые за долгое время это молчание не было враждебным. — Завтра прилетит Паук, — сказала Тук, нарушая молчание. — Сказал, что хочет показать тебе новые карты. — Хорошо, — ответила я. — И Ло’ак с Циреей обещали прилететь на следующей неделе. Арун уже требует, чтобы ты показала ему икранов. — Ему три года, — улыбнулась я. — Он не запомнит. — Запомнит, — уверенно сказала Тук. — Он тебя обожает. Улия тоже. Я промолчала. Дети Ло’ака и Циреи всегда тянулись ко мне, и я не понимала почему. Может быть, потому, что я была не такой, как все. Может быть, потому, что они чувствовали во мне что-то родное. Арун, когда был совсем маленьким, тянул ко мне руки и лепетал «Зейя, Зейя», а Улия просто смотрела своими большими глазами и улыбалась. — Ты поедешь с нами к водопадам? — спросила Тук. — Не знаю, — ответила я. — Я не люблю воду. — Ты боишься воду, — поправила бабушка. Я не ответила. После ужина я вернулась в лабораторию. Макс сидел за столом, что-то записывал в журнал. Увидев меня, он поднял голову, снял очки. — Как прогулка? — спросил он. — Нормально. — Ты всегда говоришь «нормально», когда что-то не так. — А когда всё так, я говорю «хорошо». — И когда у тебя было хорошо в последний раз? Я не ответила. Макс вздохнул, закрыл журнал. — Твой отец был здесь, — сказал он. — Спрашивал о тебе. — Что он спрашивал? — Ешь ли ты. Спишь ли. Выходишь ли из комнаты. — И что ты сказал? — Правду. Что ты почти не ешь, почти не спишь и почти не выходишь. Я села на стул напротив. Свет лампы падал на стол, выхватывая пылинки, которые кружились в воздухе. — Он волнуется, — сказал Макс. — Он не волнуется, — ответила я. — Он чувствует вину. — Это одно и то же? — Нет. Вина — это про него. Волнение — про меня. Макс посмотрел на меня долгим взглядом. — Ты слишком умна для своих лет, — сказал он. — Я слишком стара для своих лет, — ответила я. Я встала, прошла в свою комнату. Села на кровать, обхватила колени руками. Закрыла глаза. Передо мной была вода. Тёмная, холодная, она поднималась, заливала ноги, колени, грудь. Я не могла дышать. Я не могла кричать. Я открыла глаза. Потолок был низким, сплетённым из ветвей. Сквозь щели пробивался лунный свет. Я смотрела в темноту и ждала. Я ждала, когда смогу войти в эту воду и не утонуть. Я ждала, когда смогу посмотреть на отца и увидеть в его глазах не боль, а меня. Я ждала, когда смогу стать собой. Не дочерью. Не памятью. Не мостом. Просто собой. Я лежала в тишине, слушая, как гудит вентиляция, как где-то далеко кричит ночная птица. В лаборатории было холодно, даже под одеялом. Я привыкла к этому холоду. Он стал моим спутником. Я думала об отце. О том, как он сидел у старого дерева, как его пальцы сжимали мои. О том, как он сказал: «Я не знаю, какая ты настоящая». Он не знал. Он никогда не знал. А я знала? Я знала, кто я? Я была дочерью, которую не хотели видеть. Внучкой, которую любили слишком сильно. Племянницей, которая боялась воды. Девушкой, которая считала шаги от кровати до двери. Я была никем. И всеми сразу. Я закрыла глаза. Вода ждала. Я не спала. Я смотрела в темноту и ждала утра. Утро приходило всегда. Но вода не уходила никогда.