Глава 1. Клетка

Я проснулась от того, что кто-то смотрел на меня. Это было странное чувство — не страх, не тревога, а что-то другое, тягучее, как смола. Я лежала с закрытыми глазами, прислушивалась к дыханию, которое было не моим. Тонкое, едва уловимое, оно висело в воздухе где-то у изголовья. — Ты уже не спишь, — сказала Тук. Я открыла глаза. Она сидела на корточках у моей кровати, поджав под себя ноги, и смотрела на меня. Ей было двадцать четыре, но в её глазах всё ещё жила та самая искра, которую я помнила с детства — озорная, живая, непослушная. Тук была моей тётей, младшей сестрой отца, но для меня она всегда была чем-то большим. Подругой. Сестрой, которой у меня никогда не было. — Сколько времени? — спросила я. — Раннее, — ответила Тук. — Солнце только встало. — Тогда какого илли ты здесь делаешь? — Соскучилась, — она улыбнулась, но в улыбке не было её обычной лёгкости. — Ты уже три дня не выходила из лаборатории. Я села, натянув одеяло до плеч. Моя комната была маленькой, тесной, с низким потолком, который давил, когда я слишком долго находилась внутри. Стены были голыми — ни рисунков, ни украшений, только светящаяся лента над дверью, которая мягко мерцала в полумраке. Я могла бы сделать её уютнее, повесить что-то, принести цветы, но зачем? Это не было моим домом. Это было место, где я пряталась. — Я не работала, — сказала я, хотя могла бы и не объяснять. — Просто сидела. — Сидела и смотрела в стену? — Сидела и думала. Тук покачала головой, встала, потянулась. Её хвост лениво качнулся из стороны в сторону, задел край стола, где стояла кружка с остывшим чаем. — О чём можно думать три дня подряд? — спросила она. — О разном, — ответила я. — О том, как тикают приборы. О том, как свет падает на пол в разное время суток. О том, сколько шагов от моей кровати до двери. — И сколько? — Семь, если идти медленно. Пять, если быстро. Тук посмотрела на меня долгим взглядом. В её глазах было что-то, чему я не могла подобрать названия. Жалость? Нет, Тук никогда меня не жалела. Понимание? Возможно. — Пойдём, — сказала она, беря меня за руку. — Мама приготовила завтрак. — Я не голодна. — Ты всегда не голодна, — она потянула меня к выходу. — Пойдём. Пожалуйста. Я вздохнула. С Тук было трудно спорить — не потому, что она была громкой или настойчивой, а потому, что в её просьбах всегда было что-то, от чего невозможно отказаться. Может быть, потому, что она была единственной, кто не смотрел на меня с болью. Она просто была рядом. — Хорошо, — сказала я, откидывая одеяло. — Дай мне одеться. Она вышла, и я осталась одна. Я сидела на краю кровати, смотрела на свои руки — бледные, с пятью пальцами, без полосок, без синевы. Человеческие руки. Я сжала их в кулаки, разжала. Пальцы слушались, но внутри было что-то, что не слушалось никогда. Какая-то тяжесть, которая поселилась там давно, ещё в детстве, и не уходила. Я оделась быстро — в то, что всегда носила: лёгкие штаны, свободную футболку, кроссовки. Волосы я не стала заплетать — они падали на плечи белыми прядями, путались, лезли в глаза. Я смотрела в маленькое зеркало на стене и видела чужие глаза — золотистые, большие, с вертикальными зрачками. Глаза отца. Но отец смотрел на меня редко. Он смотрел сквозь меня, в то место, где когда-то была она. Я отвернулась и вышла.

***

Нейтири, моя бабушка, ждала нас у костра. Она сидела на корточках, помешивая что-то в глиняном горшке, и её лицо, освещённое пламенем, было спокойным, почти безмятежным. Увидев меня, она кивнула, не поднимаясь. — Садись, — сказала она. — Ты худая. Нужно есть. — Я не худая, — возразила я, опускаясь на траву рядом. — Худая, — повторила она, и в её голосе не было места для споров. — Твоя мать тоже не ела, когда волновалась. Она замолчала, поняв, что сказала лишнее. Я тоже молчала. Имя матери всегда висело между нами, как тонкая нить, которую нельзя разорвать, но и тянуть за которую было больно. — Извини, — сказала женщина после паузы. — Я не хотела. — Всё нормально, — ответила я, хотя это было не так. Тук села рядом, взяла у бабушки миску с какой-то кашей, протянула мне. — Ешь, — сказала она. — А то я буду обижаться. Я взяла миску. Каша была тёплой, сладковатой, с запахом дыма и трав. Я ела медленно, не чувствуя вкуса, но старалась, чтобы бабушка не смотрела на меня с беспокойством. — Твой отец ушёл на патруль, — сказала она, когда я опустошила миску. — Вернётся к вечеру. — Я знаю, — ответила я. — Он всегда уходит на патруль. — Он делает это, чтобы защищать нас. — Он делает это, чтобы не видеть меня, — сказала я, и слова вырвались раньше, чем я успела их остановить. Нейтири посмотрела на меня долгим взглядом. В её глазах была мудрость, накопленная годами, и боль, которую она не показывала никому. — Он любит тебя, — сказала она. — Я знаю, — ответила я. — Но он не может смотреть на меня. — Он учится. — Тринадцать лет, — я отставила миску. — Как долго он будет учиться? Нейтири не ответила. Она смотрела в огонь, и я видела, как её лицо стареет в этом свете, как морщины становятся глубже, как глаза темнеют. — Ты знаешь, — сказала она тихо, — он был другим, когда она была жива. Он смеялся. Шутил. Носил тебя на руках, пел тебе песни. А потом... потом он потерял не только жену. Он потерял часть себя. — А я? — спросила я. — Я потеряла маму. Но я не перестала жить. — Ты сильнее, — сказала Нейтири. — Ты всегда была сильнее. Но он... он не такой. Он воин, но война с самим собой — самая тяжёлая. Я не знала, что ответить. Я смотрела на огонь и чувствовала, как тяжесть внутри меня становится чуть легче. Ненамного. Но достаточно, чтобы дышать. — Пойдём в джунгли, — сказала Тук, поднимаясь. — Там цветёт мосала. Ты помнишь мосала? Цветы, которые светятся даже днём. — Я помню, — сказала я. — Я всё помню. Она протянула руку, и я взяла её. Мы пошли по тропе, мимо хижин, мимо деревьев, туда, где лес становился гуще, тише, где можно было забыть, что где-то есть лаборатория, стены, запреты. Джунгли встретили нас привычным гулом. Я любила этот звук — низкий, тягучий, похожий на дыхание самого леса. Где-то кричали птицы, стрекотали насекомые, шуршали листья под ногами. Я шла по тропе, которую знала наизусть, и чувствовала, как страх отступает. — Ты знаешь, что Ло’ак и Цирея прилетят на следующей неделе? — спросила Тук, шагая впереди. — Не знала. — Привезут двойняшек. Арун уже требует, чтобы ты показала ему икранов. — Ему три года, — улыбнулась я. — Он не запомнит. — Запомнит, — уверенно сказала Тук. — Он тебя обожает. Улия тоже. Я промолчала. Дети Ло’ака и Циреи всегда тянулись ко мне, и я не понимала почему. Может быть, потому, что я была не такой, как все. Может быть, потому, что они чувствовали во мне что-то родное. — А ещё Паук обещал прилететь, — продолжила Тук. — Говорит, что нашёл новые земли и хочет показать тебе карту. — Паук всегда находит новые земли. — Паук всегда находит повод тебя увидеть, — поправила Тук. Она была права. Паук прилетал раз в неделю, иногда чаще. Он не говорил много, не лез с советами, не пытался меня воспитывать. Он просто был рядом. Сидел на крыльце лаборатории, смотрел на звёзды, рассказывал истории. Он был моим дядей, но для меня он был кем-то большим. Старшим братом, которого у меня никогда не было. Тропа вывела нас на поляну, где росла мосала. Цветы были раскрыты, и их мягкий бирюзовый свет стелился по земле, смешивался с солнечным, создавая причудливые узоры. Я опустилась на траву, и Тук села рядом. — Ты могла бы уйти, — сказала она. — Куда? — Куда угодно. К Меткайина. К народу скал. В другие племена. — Отец будет искать. — А если ты не захочешь возвращаться? Я посмотрела на неё. Её лицо было серьёзным, без обычной игривости. В двадцать четыре она была взрослой женщиной, но в этот момент я снова увидела в ней ту девочку, которая носила меня на руках, когда я была маленькой. — Я не могу, — сказала я. — Он мой отец. И он не переживёт ещё одной потери. — А ты? — спросила Тук. — Ты переживёшь? Я не ответила. Мы сидели на траве, смотрели на цветы, и я думала о том, что Тук права. Я могла бы уйти. Могла бы сесть на икрана и улететь туда, где меня никто не знает. Где никто не будет смотреть на меня с болью в глазах. Где я буду просто Зейей, а не дочерью, которую спасли ценой чужой жизни. Но я не уходила. Потому что где-то там, в джунглях, бродил отец, который каждую ночь сидел у костра и смотрел на звёзды, и, наверное, видел там её лицо. Потому что если я уйду, он останется совсем один. — Пойдём обратно, — сказала я, поднимаясь. — Уже? — Тук огорчилась. — Мы только пришли. — Мне нужно... — я запнулась, не зная, что сказать. Мне не нужно было ничего. Я просто хотела вернуться в свою клетку, потому что только там я чувствовала себя в безопасности. — Посиди ещё немного, — сказала Тук. — Пожалуйста. Я села.

***

Мы вернулись в поселение, когда солнце уже клонилось к закату. Бабушка ушла в свою хижину, Тук отправилась помогать с вечерней трапезой, а я осталась одна. Я стояла на краю поляны, смотрела на джунгли, и чувствовала, как тяжесть возвращается. Она никуда не уходила, эта тяжесть. Она просто ждала, когда я останусь одна. — Зейя? — голос Кири раздался сзади. Я обернулась. Она вышла из своей хижины, и её лицо было спокойным, как всегда. Кири была моей тётей, но я никогда не называла её так. Она была кем-то другим. Учителем. Наставником. Тем, кто учил меня слышать то, чего не слышат другие. — Ты была у мосалы? — спросила она. — Да. — Ты чувствуешь их? — Цветы? — я не поняла. — Нет, — она покачала головой. — Эйву. Ты чувствуешь её, когда смотришь на них? Я молчала. Я не знала, что чувствую. Может быть, ничего. Может быть, слишком много. — Ты не обязана отвечать сейчас, — сказала Кири. — Но когда будешь готова, я здесь. Она ушла, и я осталась одна. Я смотрела на закат, на небо, которое окрашивалось в багровые тона, и думала о том, что сказала Кири. Эйва. Великая Мать. Та, кто связывает всё живое. Я должна была чувствовать её, должна была слышать, но вместо этого я чувствовала только пустоту. — Мама, — прошептала я. — Если ты слышишь меня... если ты там... скажи, что мне делать. Никто не ответил. Только ветер шелестел листьями, и где-то вдалеке кричала ночная птица. Я пошла в лабораторию. Прошла по коридору, мимо пустых столов, мимо тёмных мониторов, зашла в свою комнату. Села на кровать, обхватила колени руками. В темноте я была одна. Как всегда. Я не плакала. Я давно разучилась плакать. Я просто сидела, смотрела на светящуюся ленту над дверью и ждала утра. Утро приходило всегда. Но пустота не уходила никогда. Где-то в джунглях, в своей хижине, спал отец. Ему снилась, наверное, она. Её улыбка. Её смех. Её глаза, которые смотрели на него так, будто он был всем миром. А мне снилась вода. Тёмная, холодная, она поднималась, заливала ноги, колени, грудь. Я не могла дышать. Я не могла кричать. Я открыла глаза. Потолок был низким, сплетённым из ветвей. Сквозь щели пробивался лунный свет. Я не спала. Я смотрела в темноту и ждала. Но я не знала, чего.