Акт I. Глава третья. «Навстречу Судьбы Поворотам»

. . .

      Тяжелая плита трапа «Стрижа» с глухим лязгом опустилась на бетонную платформу, знаменуя начало новой главы. Первыми, в полной боевой выкладке, как и полагается в незнакомых землях, на пыльную поверхность шагнули демонтажники. Аксель, чья осанка воплощала собой суровое спокойствие опытного воина, вел за собой Брикс и Айрис — их фигуры, теперь лишенные прежней непринужденности, казались воплощением боевой готовности. Шон, следуя сразу за этой немногословной группой экипажа, ощущал, как под его ботинками дрожит чужая земля.       Их встретили скромно, без помпезности, но с должным уважением. В толпе любопытных горожан, чьи лица выражали смесь настороженности и вежливого любопытства, выделялись фигуры градоуправляющего и его свиты — неброская, но явно влиятельная группа советников. К счастью, ни один мускул на их лицах не выдал враждебности, и, что самое главное, никакого оружия не было направлено в их сторону. На том уже можно было строить хоть какую-то надежду.       Аксель, перейдя на более низкий, деловой тон, завязал переговоры с местными старшинами. Шон, предоставленный самому себе, пока что, начал впитывать атмосферу города. Картина, представшая его взору, была удивительной. Здесь царило спокойствие, непривычное для его ушей, привыкших к вечному гулу Бункера 03. Дома, приютившиеся на склонах холмов, отличались самым разнообразным дизайном — от приземистых, словно вросших в землю, до стройных, устремленных к небу. Вдали, у горизонта, виднелся внушительный кластер многоэтажных построек, намекающий на более развитую, индустриальную часть города.       Город, судя по всему, имел всю необходимую инфраструктуру: посреди этого жилого хаоса виднелась массивная электростанция, чей дым медленно поднимался к небу, и вышка местной связи, гордо торчащая над крышами. На платформе, где они приземлились, были видны и следы присутствия вооруженных сил — зенитно-ракетные комплексы, аккуратно выставленные по периметру, и небольшие артиллерийские установки, готовые к защите. Базовый арсенал, необходимый для поддержания порядка в этом отдаленном уголке мира.       Спустя минут десять, что прошли в вежливом, но напряженном обмене взглядами и осторожными вопросами, группа из «Стрижа» была приглашена пройти вглубь города. Видимо, власть имущие, оценив потенциальную пользу или, напротив, отсутствие угрозы, согласились на более полномасштабную встречу. По ходу движения, когда Аксель, Брикс и Айрис попытались перейти к предметному обсуждению их целей, Шон заметил, как на лице их предводителя появилось что-то похожее на растерянность. Или, быть может, даже неуверенность. Что-то в позициях местных жителей, что-то в их ответах, выходило за рамки ожидаемых протоколов. То ли переговоры заходили в тупик, то ли их ждала какая-то неожиданная новость.       Час блуждания по узким, петляющим улочкам пролетел для Шона как в тумане. Внешнее спокойствие города теперь казалось ему лишь тонкой коркой льда над бездной. Когда под ботинками снова заскрежетал бетон посадочной платформы и над головой нависло знакомое крыло «Стрижа», чувство облегчения так и не пришло. Напротив, воздух вокруг корабля казался тяжелым, наэлектризованным.       Аксель дождался, пока они окажутся в «мертвой зоне» между челноком и ближайшим пакгаузом, где их не могли услышать случайные прохожие. Он замедлил шаг, подпуская Шона и девушек поближе. Его лицо, до этого напоминавшее маску беспристрастного дипломата, теперь выражало сдержанную ярость.       — Слушайте внимательно и не делайте резких движений, — его голос упал до едва различимого, вибрирующего рокота. — Местные проговорились. Мы здесь не одни. На архипелаге осел чужой Корпус Демонтажников. Место более не секретное, и та глушилка, из-за которой у нас искрили радары, установлена не городскими. Это профессиональная военная аппаратура, и она работает против нас.

Шон почувствовал, как по спине пробежал неприятный холодок. Мирная картография внезапно запахла пороховой гарью.

      — Скорее всего, тут уже снует отряд «Стрекоз», — продолжал Аксель, бросив быстрый взгляд на вышку связи. — Это их почерк: сначала ослепить, потом наблюдать из теней. Будьте предельно аккуратны. Оружие в режим готовности, но без команды не вынимать.       Айрис помрачнела, её пальцы непроизвольно коснулись ремня снаряжения. В её окулярах отразилась глубокая досада.       — Легко архипелаг под протекцию Гелиакона не взять, — процедила она сквозь зубы. — Раз тут чужие силы, равные нам по мощи, переговоры превращаются в минное поле. «Стрекозы» нынче на поводке у властей Реофеи, а те спят и видят, как бы подорвать наше влияние на юге. Опасное дело, эта ваша политика… никогда не знаешь, из-за какого угла прилетит нож в спину.       Брикс лишь молча проверила крепление своих пластин, её взгляд стал жестким и сосредоточенным. Шон посмотрел на свой кубик Рубика в кармане. Его личный поиск Джей теперь оказывался втянут в жернова большой игры между городами-государствами. Если «Стрекозы» Реофеи здесь, то любая случайная встреча в лесах острова могла закончиться коротким замыканием. Враждебный Корпус не будет разбираться, кто перед ним — картограф или шпион. Для них всё, что прилетело из Гелиакона, было недоброжелательным.       В чреве «Стрижа», за бронированными переборками, воздух казался сгустившимся от невысказанного напряжения. Пилоты, чьи пальцы нервно порхали над немыми пультами управления, не скрывали своего беспокойства.       — Командир, это ловушка, — глухо отозвался один из пилотов, не оборачиваясь. — Мы как на ладони. Предлагаю подняться в верхние слои, выйти из зоны действия этой чертовой «глушилки» и свистнуть нашим. Одна эскадра из Гелиакона — и от этих «Стрекоз» останутся только горелые микросхемы. Раздавим их как жуков, и поделом. Зачем рисковать судном?       Аксель, стоявший у навигационного стола, медленно покачал головой. Его взгляд, тяжелый и холодный, остудил пыл пилота эффективнее, чем система охлаждения.       — Нет, — отрезал он. — Стоит нам вызвать флот, и локальный инцидент превратится в полномасштабную войну с Реофеей. Мы здесь не для того, чтобы поджигать юг, а для того, чтобы закрепиться.       Он оперся руками о край стола, вглядываясь в топографическую проекцию города, которую успел набросать Шон.       — Действуем тоньше. Наша первая цель — лишить их преимущества. Нужно устроить саботаж на этой «глушилке». Если вернем связь, мы вернем контроль над ситуацией. Но со «Стрекозами» в прямой бой не вступать. Самим не провоцировать. Есть одно обстоятельство, которое играет нам на руку: они здесь такие же чужаки, как и мы.       Аксель обвел взглядом присутствующих. В его окулярах блеснула искра расчетливого игрока.       — Местные обмолвились, что «Стрекозы» с ними даже не пытались заговорить. Сидят в тенях, пугают тишиной. Это их ошибка. Мы уже начали диалог, мы легальны в глазах города. Будем работать с администрацией, пока «Стрекозы» остаются лишь призраками на окраинах.       Брикс хмыкнула, проверяя заточку лезвия.       — Значит, играем в «добрых соседей» с большой пушкой за спиной? Мне нравится.       — Шон, — Аксель повернулся к юноше, — твоя задача сейчас — самая важная. Пока мы готовим план саботажа, изучи те снимки и наброски, что ты сделал. Нам нужно точное местоположение этой вышки и наиболее тихие подступы к ней. «Стрекозы» наверняка её охраняют, но они не знают, что у нас есть профессиональный картограф.       В гофрированных недрах «Стрижа», где воздух, пропитанный духотой и тревожным предчувствием, казался почти осязаемым, Аксель разворачивал перед ними витиеватое кружево своей «стратегии». На повестке дня стоял изысканный маневр: нам надлежало облачиться в атласные одежды дипломатии, предлагая местным старейшинам дары Гелиакона — те самые чертежи и формулы, что должны были послужить золоченым ключом к их подозрительным сердцам. Этот культурно-технологический пассаж, по правде сказать, был лишь прозрачной вуалью, скрывающей наш подлинный, почти плотоядный интерес к архитектуре их молчания.       Для Шона жребий пал на рынок — этот хаотичный натюрморт из занавесов, рекламных табличек и ярких красок. Ему предстояло, в сопровождении двух крепко сколоченных работяг, совершить своего рода инвентаризацию местного бытия, выведывая под полотняной сенью торговых навесов цены на топливо и прочий житейский сор.       И тут Айрис, с той кошачьей стремительностью, что всегда сопутствовала её решениям, вплела свою волю в канву похода. Она вызвалась быть тенью нашего картографа, его негласным стражем; этот сестринский дозор, чередуемый с опекой Брикс, превращал каждое движение юноши в некий оберегаемый ритуал. Так, под покровом мнимого смирения и официальных бумаг, они вышли навстречу полуденному зною и рыночному гулу, где за каждым прилавком, среди россыпей меди и хлама, могла скрываться не только выгодная сделка, но и внимательный, холодный взгляд.       Утро следующего дня ворвалось в сознание не благосклонным светом, а тяжелым, свинцовым бременем, точно сама Гандора не желала выпускать путников из вязкого киселя сновидений. Сборы были стремительны и лишены всякого изящества: Шон, повинуясь суровому уставу необходимости, расстался со своим верным дипломатом — этим кожаным ковчегом его бумажной вселенной — и облачился в иное, менее приметное платье, скрывающее его истинную суть под слоями утилитарной ткани. Рации, эти пластмассовые ласточки тревожного эфира, были розданы всем группам, и Шон, что удивительно, выказал такое рвение, что на сей раз обошлось без пресловутого «волшебного пенделя», обычно предваряющего его неуверенные начинания.       В течение нескольких часов их маленькая группа бороздила пестрые артерии местного рынка, где под полотняными навесами разыгрывался бесконечный натюрморт из ржавых деталей, банок с перламутровым топливом и сомнительного провианта. Шон, вооружившись лишь блокнотом, наносил на бумагу беглые, но точные штрихи местной топографии, захватывая в плен графита хрупкую геометрию переулков и выступов. Его спутники-работяги с каким-то истовым, почти религиозным пылом изучали содержимое прилавков, в то время как Шон, погруженный в свой картографический транс, едва замечал окружающий его житейский сор.       Айрис же, приняв на себя роль некоего ангела-хранителя с весьма острыми перьями, держалась в опасной близости, стараясь, впрочем, не выдавать своей истинной натуры излишним бряцанием скрытого под одеждой оружия. Она с каким-то почти актерским упоением натянула картуз на самый лоб и, приняв на редкость напыщенный вид, вознамерилась изображать важную даму, волей случая занесенную в эту обитель торгашества. Наблюдать за этой метаморфозой было истинным наслаждением: в её осанке, сквозь напускную важность, то и дело проглядывала хищная грация демонтажницы, превращая её маскарад в некую забавную, едва ли не пародийную пантомиму — право слово, какая умора созерцать эту смертоносную леди в амплуа чопорной горожанки!       Шон, ведомый каким-то почти сомнамбулическим любопытством, перетекал от одного прилавка к другому, в то время как его верные спутники, облаченные в грубую броню своего рабочего сословия, с аппетитом дегустировали глазами местное изобилие. Воздух вокруг, пронзенный гортанными выкриками зазывал, казался сотканым из мириад осколков корыстолюбия и меди; торговцы всех мастей, точно актеры в затянувшейся буффонаде, наперебой предлагали свой сомнительный товар, возводя хвалу ржавому железу и мутным эликсирам.       Истинным нумизматическим откровением, этаким изящным анахронизмом, стало обнаружение местной валюты — увесистых дисков, чеканенных здесь же, в недрах этого уединенного архипелага. Было в этом нечто трогательное и одновременно пугающее: как быстро капитал, этот неутомимый архитектор цивилизаций, воздвиг здесь свои алтари, послушно следуя древним лекалам земного прогресса, словно сама история, задыхаясь от собственной цикличности, поспешила воспроизвести свои самые прагматичные черты в этом стальном Эдеме.       Айрис же, чье присутствие ощущалось как некий незримый, но весомый груз, то и дело ловила на себе колкие, точно иголки, взгляды настороженных обывателей. Это безмолвное внимание, признаться, вызывало в её стальной натуре едва сдерживаемый электрический зуд раздражения; однако, коль скоро она добровольно возложила на себя бремя опеки над этим юным мечтателем, она была полна решимости пребывать подле него до самого финала. В её фигуре, задрапированной в гражданское платье, сквозь напускную женственность нет-нет да и проступала та самая монолитная, почти мужественная твердость духа — суровое величие воительницы, вынужденной скрывать свой блеск под тусклой вуалью рыночного маскарада. Она стояла непоколебимо, точно гранитный утес, о который бессильно разбивались волны мещанского подозрения.       Вскоре сквозь густую, почти осязаемую завесу рыночного многоголосья до чуткого слуха нашей группы долетели обрывки фраз, этакие летучие семена информации, повествующие об обителях местного чревоугодия и — что гораздо более существенно — о некоем причудливом строении на окраине торгового хаоса. Там, по слухам, обитал некий почтенный старец из нашего племени, посвятивший свои закатные годы алхимии превращения морских отбросов, чешуйчатых останков глубоководной фауны и прочего житейского сора в живительный нектар биотоплива.       Перспектива созерцания дома, этого святилища вторичной переработки, представилась нам предприятием весьма заманчивым, поскольку в самом процессе трансмутации нечистот в кинетическую энергию крылась какая-то первобытная, почти мистическая прелесть. К тому же насущная, прозаическая потребность в восполнении запасов вязкого янтарного масла и тех самых стальных суставов, что мы сухо именуем запчастями, продиктовала нам направление следующего пассажа — лишним приобретение, вне всякого сомнения, быть не могло.       — Идем, — кратко резюмировал Шон, и в его голосе промелькнула та самая исследовательская жилка, что всегда отличала его от простых обывателей.       Они двинулись прочь от центральной площади, туда, где архитектура становилась всё более причудливой и запущенной, ведомые запахом соленого ветра и едва уловимым душком гниения, сулившим нам встречу с загадочным мастером биоэнергетики. Айрис, чье терпение уже начинало давать едва заметную трещину под гнетом обывательских взглядов, восприняла эту смену декораций с почти невидимым вздохом облегчения, хотя её походка, исполненная напускной важности, по-прежнему напоминала движение задрапированного в шелка клинка. Рыночный гул за нашими спинами медленно перетекал в ритмичный плеск прибоя, приглашая нас в обитель старого дрона, где из отходов цивилизации рождалось пламя новой жизни.

. . .

      Полчаса, показавшиеся вечностью, были отданы на поиски обители алхимика биотоплива. Бесконечные расспросы местных, чей язык звучал как переливы колоколов, и блуждания по переулкам, где солнечный свет боялся ступить, наконец, увенчались успехом. Мы обнаружили его. Обитель, сиявшая своей простотой и аккуратностью, казалась чужеродным элементом среди окружающей её суматохи. Но, увы, даже самая опрятная обитель, когда речь заходит о переработке морских даров, не могла полностью изгнать из своих недр навязчивый, проникающий повсюду запах рыбы.       У дома раскинулась причудливая, разросшаяся терраса, чья крыша, подобно гигантскому распростертому крылу, почти касалась навесов соседних скромных построек, создавая под собой уютный, но сумрачный мир. Сами переулки, ведущие к этой обители, утопали в густой тени, а посреди прохода, словно декорации к какой-то мрачной мистерии, возвышались ряды стеллажей, набитых до отказа — чем, впрочем, оставалось лишь догадываться.       Когда до заветного дома оставалось всего двадцать метров, Шон, чья наблюдательность в такие моменты достигала поистине сверхъестественной остроты, замер, заметив картину, застывшую, словно в кинематографическом кадре. Под одним из навесов, примостившись в самой гуще теней, стоял маленький дрон-ребенок, крошечное существо, чья неосторожная жизнь, казалось, была обречена. Неподалеку, двое других, явно охваченные пылким спором, размахивали руками, их голоса звенели от возмущения. В пылу словесной перепалки один из них, размахивая каким-то куском древесины, промахнулся, направив удар не в своего оппонента, а в стеллаж, что возвышался за его спиной.       И тут, словно в замедленной съемке, этот массивный, набитый доверху стеллаж, покорно отпустив свой груз, начал медленно, неумолимо крениться прямо на ничего не подозревающего мальчишку. Шон почувствовал, как его собственное ядро, этот центр его искусственного сознания, сжалось в немой панике. Но прежде чем ужас успел полностью завладеть им, произошло нечто неожиданное. Стеллаж, который, казалось, обречен был раздавить малыша, замер. Его падение было остановлено, словно невидимой силой.       Что-то, или кто-то, находился в тени, скрытый от глаз, но его присутствие ощущалось почти физически. Невидимая рука, чья сила превосходила грубую мощь падающего металла, вмешалась в эту сцену, остановив мгновение перед катастрофой.       Из самой гущи теней, словно вытканная из ночного кошмара, выступила фигура. Она была облачена в длинный, струящийся плащ, чей материал, не слишком плотный, но и не чересчур тонкий, скрывал контуры тела, оставляя лишь зыбкий силуэт. Капюшон, глубокий и таинственный, нависал над головой, не позволяя разглядеть черты лица, лишь угадывая в его глубине незримую точку сосредоточения. Рост этой личности был, надо признать, весьма внушительным — значительно выше среднего демонтажника, не говоря уж о скромных габаритах обычных дронов-рабочих, что придавало ей некую, почти мифическую, ауру.       Внимание Шона, однако, приковали ноги. Из-под широких штанин плаща виднелись тонкие, почти неправдоподобно изящные ходули, но их стопы… Стопы были воплощением инженерного искусства: модернизированные до неузнаваемости, они представляли собой сложный механизм с дополнительными зацепами, чьи очертания, несмотря на футуристические модификации, отдаленно напоминали изящные изгибы псевдочеловеческой стопы. В этом сочетании функциональности и формы читалась странная, почти пугающая элегантность.       Мальчик-дрон, который мгновением ранее был охвачен парализующим ужасом, внезапно преобразился. Его страх, словно по волшебству, уступил место искренней, почти безграничной радости узнавания. Глаза его загорелись, и он с несвойственной ему для такой ситуации смелостью шагнул навстречу высокой фигуре.       Голос, вырвавшийся из-под глубокого капюшона, был низким, но удивительно добрым, обволакивающим. Он не содержал ни тени беспокойства, лишь мягкую, почти убаюкивающую интонацию, явно призванную отвлечь внимание ребенка от нависшей угрозы.       — Привет, маленький, — прозвучал этот голос. — Целехонький? — В нём не было и намека на панику, на тревогу, будто падение стеллажа было лишь мелким досадным недоразумением. — Ну каков молодец! Иди погуляй, иди… да, иди, погуляй!       И ребенок, словно подчиняясь невидимому гипнозу, с облегчением выскользнул из опасной зоны, уже забыв о своей недавней участи. А фигура в плаще, не сдвинувшись с места, осталась в тени, сдерживая груз, который мгновением ранее угрожал оборвать чью-то маленькую, только начинающуюся жизнь. В её молчании, казалось, скрывалась сила, способная ворочать горы, а в её жесте — нечто, что отдаленно напоминало о нежности.       Стеллаж — этот громоздкий, угловатый, сочащийся щепками монстр — точно повинуясь прихоти невидимого демиурга, беспрепятственно занял свою нишу, как недостающий фрагмент в какой-то колоссальной, вечно ускользающей головоломке. Фигура, затянутая в плащ, чьи складки, казалось, впитывали скудный свет переулка, не теряя ни мгновения на триумфальное созерцание своего подвига, стремительно устремилась к паре дронов, чья дисгармоничная, надсадная перепалка, собственно, и послужила детонатором всей этой суеты, столь противной моему эстетическому чувству.       Те, должно быть, внезапно осознав, какую именно кинетическую мощь им довелось лицезреть, замерли, превратившись в безмолвные статуи — слепок чистейшего, окаменевшего ужаса. Фигура склонилась над ними; в её пластике проглядывала та пугающая, хищная грация, присущая лишь совершенному механизму. С безжалостной, почти хирургической лаконичностью она вцепилась в плечо одного спорщика и, небрежным, безмятежным движением, словно перекладывая костяшки на воображаемых счетах, припечатала обоих к облупившейся, покрытой лишайником кирпичной кладке.       — Слепые кроты, — голос её, низкий, вибрирующий на грани инфразвука, прорезал воздух стальным лезвием, наполненный язвительным, почти эстетствующим презрением. — Полнейшие кретины. Даже не посмотрели куда своими культяпками машете! Наверное, мозги атрофировались... Так, может, вскрытие покажет, А?!       В этот самый момент из недр жилища, пропитанного специфическим, въедливым амбре переработанных морепродуктов, донесся старческий, но удивительно четкий, как щелчок часового механизма, голос. Древний дрон, местный алхимик по части микросхем и ржавчины, ожидал её — в его интонации сквозило не столько нетерпение, сколько нечто более возвышенное: почти религиозное благоговение.       — Джаспер! — имя, сорвавшись с его губ, прозвучало как заклинание, лишенное всякой панибратской накипи. — Сюда! Я так заждался. Как рад снова видеть Тебя!       Фигура, словно среагировав на камертон, разомкнула хватку. Дроны, лица которых — если вообще допустимо применять сей термин к их металлическим гримасам — сделались бледнее меловой пыли, обмякли. Она окинула их взглядом, тяжелым и осязаемым, от которого, признаюсь, по позвоночнику даже у невольного наблюдателя пополз бы ледяной, предательский озноб, и с той же кошачьей, обманчиво ленивой поступью направилась к старику.       Шон, Айрис и тени, сгруппировавшиеся в проулке, обменялись взглядами, в которых читалась общая, почти лихорадочная растерянность. В душном, спертом воздухе, насыщенном миазмами рыбы и вездесущей пылью, повис невысказанный вопрос: «Кто она? Черт возьми, кто она?»       Издалека, если бы у Шона было достаточно времени и поводов для внимательного наблюдения, он, пожалуй, мог бы заметить идиллию, разыгравшуюся между Джаспер и торговцем. Между ними, казалось, установились весьма прочные, хоть и несколько своеобразные, узы. Старик, этот вечный двигатель местной экономики, протянул ей канистру с янтарным биотопливом, а она, в свою очередь, отсыпала ему пригоршню блестящих, качественных монет — своего рода аванс за будущие поставки, или, возможно, просто дань уважения к долгому, продуктивному сотрудничеству.       Судя по их неспешным, отработанным движениям, они, безусловно, пришли к согласию. И вот, когда сделка была завершена, Джаспер, оставив позади старую хижину и её хозяина, сделала нечто, что удивило Шона до глубины его процессорных механизмов. Она подала старику руку — не в знак прощания, нет, а скорее в жесте, полном какой-то тихой, ласковой нежности, которую он, признаться, никак не ожидал увидеть в этой суровой, одетой в плащ фигуре. Затем, обернувшись, она растворилась в городской суете, оставив после себя лишь легкое дуновение соли и, быть может, едва уловимый аромат переработанных отходов.       Что-то ёкнуло в Шоне. Не резкий толчок, нет, а скорее тихий, но настойчивый зов, который он не мог игнорировать. Ему отчаянно хотелось увидеть её лицо, узнать, кто эта загадочная дама, облачённая в тайну и плащ. «Нет, нет, нет», — боролся он сам с собой. — «Я должен это сделать!»       Незаметно, с той осторожностью, что была выработана годами в тесных коридорах Бункера 03, он отделился от своей команды, от Айрис, чья бдительность, казалось, была занята чем-то другим. Один переулок, ещё один поворот, затем ещё один угол — Шон шел по следу, который становился всё тоньше, всё призрачнее. «Ну же!» — мысленно призывал он, — «Покажи же лик свой, леди…»       Но спустя несколько минут, казавшихся вечностью, стало ясно: погоня обречена. Фигура, словно слившись с тенями, растворилась в толпе. Даже яркий, полуденный свет этого острова не мог пробиться сквозь завесу её тайны. Она исчезла. Ушла, оставив Шона наедине с его неразгаданной загадкой и навязчивым чувством, что он только что упустил нечто поистине важное.       Айрис появилась за спиной Шона словно из воздуха, лёгкой, но уверенной тенью. Прежде чем он успел осознать, что его драгоценная свобода наблюдения закончилась, она уже подхватила его одной рукой, словно тот был не взрослым дроном, а каким-то неосторожным мешком с картами. И вот он уже болтался на её плече, животом вниз, принуждённо наблюдая за миром с весьма специфической, и, надо сказать, унизительной точки обзора.       — Так, так, — проговорила Айрис, и в её голосе, хотя и звучавшем без лишних эмоций, слышался едва уловимый армейский юмор, — Хватит резвиться, юнец. Время возвращаться к отряду. Нечего там по чужим углам шпионить, когда есть дела поважнее.       Шон, конечно, попытался воспротивиться. Он барахтался, дёргался, даже подумывал, честно говоря, оказать активное сопротивление, плевать на окружающих и на эту, безусловно, властную даму. «Пусти!» — вырвалось у него, скорее как упрёк, чем мольба, — «Слышишь?! Пусти!»       Но Айрис, чья воля была крепка, как хорошо закалённая сталь, не обратила внимания на его потуги. Она не стала слушать его ни уговоры, ни протесты. Её взгляд был устремлён вперёд, к платформе, где их ждал «Стриж», и к той, несомненно, важной задаче, которая заключалась в добыче масла. Её шаг был ровен и уверен, словно она шла на параде, а не несла на плече не совсем покорного «груза».       — Пора добывать масло, — коротко отрезала она, когда Шон, измучившись от тщетных попыток освободиться, наконец, смирился. — Так что попридержи свои детские выходки.       И, не обращая внимания на его обречённое вздыхание, Айрис продолжила свой уверенный путь, словно и не произошло ничего, кроме очередного, рутинного, армейского распоряжения. Шон, болтаясь на её плече, мог лишь с досадой наблюдать, как удаляется таинственная фигура в плаще, унося с собой остатки его дневного любопытства.       Старый дрон, этот местный алхимик биотоплива, встретил их с той самой непринужденной доброжелательностью, которая, казалось, была присуща всем обитателям этих забытых Богом островов. Он давно их заметил, о чём свидетельствовал его неспешный, но вполне добродушный жест, приглашающий к диалогу.       — Не стесняйтесь! — пророкотал он, словно старая, но исправно работающая машина. — Сколько канистр вам там надо? Учтите, деньжат у вас, наверняка, пока что не водится, но можете оплатить своей валютой. Потом, знаете ли, переплавим на свою. Не впервой.       Команда выложила на стол свёрток с местной валютой и каким-то предметом. Старик, порывшись в нём своими старыми, но проворными манипуляторами, мгновенно оценил достоинство монет. Не медля ни секунды, он вручил им семь канистр — самого качественного, первого сорта, топлива.       Шон, надо сказать, пребывал в некотором недоумении. Он не совсем понимал, о чём именно договорились взрослые, что именно они предложили старику взамен. Айрис лишь тихо хихикнула, а затем, к его ещё большему изумлению, он увидел, как они оставили старику кусок руды. Рениевой.       — Чего?.. — прошептал Шон, чьи знания о металлах были весьма ограничены. — Откуда у них рений?       — Да тихо ты, — тихонько одёрнула его Айрис, и в её голосе слышалось что-то похожее на снисходительность. — Это они подарок решили сделать. Рений в бензопромышленности весьма ценится. Пусть им поможет этот старик. Топлива нам надо много, для всего экипажа. А заодно ему будет крупный заказ предоставлен.       Пока команда, довольная удачной сделкой, направлялась к ближайшему месту общепита, где, как им обещали, подавали нечто съедобное, Шон, словно ведомый каким-то неведомым импульсом, замедлил шаг. Он хотел расспросить старика. О той женщине. Кто она? Вы её знаете?       Он остановился у входа в дом, обернувшись. Старик, занятый сортировкой монет, поднял голову. Шон, собравшись с духом, спросил:       — А… вы знаете ту леди? В плаще. Она… она часто к вам заходит?       Старик, сперва немного озадаченный, а затем, словно что-то вспомнив, кивнул.       — Ах, Джаспер? Знаю, конечно. Частенько заглядывает. Она тут… своя. Помогает, чем может. А что, заинтересовала?       Шон, ощущая, что у него появился шанс узнать хоть что-то о той, кто неуловимо вторглась в его тщательно выстроенный мир, не стал отступать. В его вопросах, теперь звучавших более настойчиво, но всё же с ноткой той детской вежливости, что уже однажды тронула сердце старого дрона, сквозила искренняя потребность. Он искал не просто информацию — он искал эхо прошлого, отголосок той, чьё лицо он видел лишь в своих самых сокровенных мечтах.       Старик, надо признать, был человеком прагматичным. Его первый импульс был, конечно, настороженным: «Шпионам «Стрекоз» помогать у меня никакого желания нет», — мелькнуло в его сознании, но тут же отступило. Эта фигура в плаще, Джаспер… Она была слишком нездешней, слишком чужой, чтобы быть просто инструментом в руках Реофеи. К тому же, он сам, как ни старался, не мог похвастаться полным знанием о ней. Она почти не показывала своего истинного облика, скрываясь под капюшоном и в глубине своего непроницаемого плаща, словно тайна, обёрнутая в тайну.       — Она не местная, это точно, — признался старик, разглядывая Шона с нескрываемым интересом. — Заглядывает изредка. Помогает, чем может. Но кто она… да и откуда… Тут уж, извините, не подскажу. Мои глаза видят топливо и монеты, а не души.       Шон успел лишь пробормотать слова благодарности, чувствуя, как его надежды тают, словно снег под весенним солнцем. Но прежде чем он успел погрузиться в пучину разочарования, вновь возникла Айрис. С той же, казалось бы, невозмутимой решимостью, она снова схватила его за плечо, как незадолго до этого, и решительно потащила обратно к команде.       — Ну же, мальчик, не тормози, — её голос, несмотря на некую торопливость, звучал ободряюще. — Взрослые ждут. Что ж ты всё не успокоишься, ей-богу! Прости его, старик, шалит ещё, видимо.       Старик же, провожая их взглядом, недоуменно пожал плечами. В его глазах, привыкших к расчету монет и оценке качества топлива, зародилось что-то новое. Любопытство. Этот юный дрон, с его наивными вопросами и столь же наивной настойчивостью, был… интересен. Очень интересен. Не каждый день встретишь столь искреннее стремление разгадать загадку, особенно когда сама загадка предпочитает оставаться в тени.       В уютном полумраке местного общепита, где воздух был насыщен запахами, столь же экзотическими, сколь и сомнительными, отряду удалось, наконец, перевести дух и опробовать свежеприобретенное биотопливо. Один из лидеров группы, с присущей ему скрупулезностью, лично контролировал заправку нескольких дронов. Айрис же, едва пригубив из своей порции, смутилась, и её тонкие губы изогнулись в гримасе брезгливости.       — Ой! — фыркнула она, отставляя канистру подальше. — Это что ещё за фуфел? Привыкла, видите ли, к нашим, гелиаконским поставкам. Капризная дама, что и говорить. Впрочем, ей можно: она не только телохранитель, но и своеобразный индикатор качества. Остальным продукт пришелся...       Вскоре, к их облегчению, удалось связаться по рации. Прогулка, несмотря на все приключения, была признана успешной. Аксель, чей голос звучал теперь гораздо увереннее, одобрил продвижение их задачи. С властями, как выяснилось, удалось договориться по поводу ресурсного обмена: Гелиакон предоставит технологии, остров — свои диковинные ресурсы. И, что самое главное, им будет разрешено свободно передвигаться по центру острова, где, собственно, и располагалась злополучная глушилка связи. Далее же, за этой условной границей, начиналась уже не их территория, а земли, чьи хозяева пока оставались в тени.

. . .

      Весь оставшийся день Шон, словно одержимый, метался по городу, неустанно расспрашивая местных жителей о загадочной фигуре в плаще. Будь то общепит, где он пытался завести непринужденную беседу, или просто оживленная улица, где ловил прохожих за рукава — он задавал один и тот же вопрос, словно пытаясь собрать мозаику из разрозненных слухов.       Ответы, надо сказать, были столь же разнообразны, сколь и запутанны, рисуя образ, сотканный из противоречий. Старшее поколение, с их вечным консерватизмом, шептали, что она «не от Робо-Иисуса явно», намекая на её немедное происхождение или, быть может, на её зловещую мощь. Другие, напротив, утверждали, что она прилетела сюда очень давно, и никто, мол, вопросов не задавал, ибо её появление было обставлено с такой таинственностью, что любопытство само собой угасло. Некоторые, с теплотой в голосе, говорили, что она «детей очень любит», упоминая о её редких, но всегда щедрых подарках местной детворе. Но одно сходилось во всех рассказах: с доверием у неё была явная проблема. Обществом своим она почти никого не одаривала, оставаясь отшельницей в самом сердце бурлящего города. Она была загадкой, которую местные жители приняли как часть своей жизни, не пытаясь разгадать. Шон же, напротив, чувствовал, что именно в этой тайне кроется ключ к его собственному, давно забытому прошлому.       Аксель, этот бесстрастный голос разума, раздался в рации, вырвав команду из суеты городского дня. Приказ был краток, но недвусмыслен: возвращаться на борт «Стрижа». Там, в стерильной утробе корабля, будет решаться судьба похода в центр острова — к той самой глушилке, что, как невидимая сеть, опутала весь архипелаг.       Айрис, чья тень неотступно следовала за Шоном весь этот долгий день, теперь, казалось, превратилась в его личный конвой. Она не отходила от него даже на метр, её присутствие было столь же неотвратимым, сколь и неизбежным. В её голосе, обычно такой ровной, проскользнула, однако, неприкрытая усталость, смешанная с неким подобием шутливого ворчания.       — Уж прости, юнец, — произнесла она, едва слышно, так, чтобы её могли услышать только он и, возможно, тени в переулке, — Но ты мне сегодня, честно говоря, осточертел. Пусть завтра Брикс тобой займётся. У неё, говорят, нервы покрепче будут.       Шон, несмотря на усталость Айрис и её недвусмысленные слова, был сегодня на удивительном подъёме. Каждый шаг, каждый обрывок разговора, каждая крупица информации о загадочной Джаспер — всё это, казалось, сдвинуло нечто с мёртвой точки внутри него. Он чувствовал, что лёд его прошлого, который долгие годы сковывал его память, начал трескаться. Он был полон предвкушения.       — Пора идти на борт, — сказал он скорее себе, чем Айрис, и в его голосе прозвучало новое, едва уловимое, но весьма уверенное чувство цели.       Они двинулись обратно, к «Стрижу», оставляя за спиной город, полный загадок и шепота. Айрис, уставшая, но по-прежнему собранная, вела его, как верный пастырь заблудшую овцу, к кораблю — к временному прибежищу, где, как он надеялся, его ожидала не только усталая передышка, но и новые, куда более интересные откровения.

. . .

      Словно по мановению волшебной палочки, или, скорее, по точно выверенному расписанию, час пролетел незаметно. Одна дверь — и вот уже перед ним открывается необъятная палуба «Стрижа», а за ней — знакомый коридор, ведущий к его скромному пристанищу. Айрис, сопровождавшая его до самой двери его каюты, словно исполняя какой-то неписаный протокол, лишь кивнула и, оставив его у порога, удалилась, предоставляя его самому себе.       Но не успел он насладиться долгожданной минутой уединения, как на смену ей пришла Брикс. Её появление было менее драматичным, чем у Айрис, но не менее настойчивым. Она не сказала ни слова, просто встала у двери, словно страж, охраняющий неприступную крепость.       — Ну, твою же мать… — прошипел Шон себе под нос, в очередной раз ощущая на себе неусыпный контроль. — Присосались же фурии, а?! Не дают и минуты покоя!       Он, не в силах больше сопротивляться, быстро прошмыгнул в комнату, захлопнув за собой дверь. Не успел он даже до конца выпрямиться, как рухнул на койку, обмякнув всем телом.       — Так! — прошептал он, обращаясь скорее к самому себе, чем к пустоте. — Спать…       Глаза его начали уходить в режим отключения, сознание медленно угасало, унося его в мир сновидений. Гибернация...

Спать…

Спать…

* * *

      ... И вот, в этой безмерной, бездонной пустоте, где звезды мерцают, как осколки забытых зеркал, а время течет вспять, словно реки, стремящиеся к своему истоку, начиналась бесконечная погоня. Погоня за той единственной, ускользающей истиной, за той идеей, что, словно мираж в пустыне, манит своей призрачной реальностью, обещая ответы на все вопросы. Эта идея, неуловимая и манящая, становилась всё ближе, и всё реальнее, и чем ближе ты к ней подступал, тем отчаяннее хотелось её ухватить. Но стоит было протянуть руку, как она ускользала, оставляя лишь горькое послевкусие обмана и вновь пробуждающийся, изнуряющий голод. И в этом нескончаемом круговороте, в этом вечном поиске, не замечая, как тонкая грань между здравомыслием и безумием стирается, оставляя после себя лишь эхо твоих собственных, отчаянных криков в безмолвной Вселенной, человек, или то, что от него осталось, начинал сходить с ума.