Акт I. Глава четвертая. «Превозмочь свой Страх»
13 апреля 2026, 12:43. . .
Сетчатка в пыли... Серый шум...Щелк...
Я? Нет, это всего лишь место, где «я» когда-то лежало. Голова — пустой аквариум. Рыбки-мысли сдохли и всплыли брюхом вверх. Тишина такая громкая, что чешутся кости. Шея... Поворот. Градусов... сколько?Неважно...
Там... Оно.
Геометрический выкидыш. Углы, острые, как бритва Оккама. Черное. Абсолютное. Дырка в обоях реальности. Сколько у него граней? Сто? Миллион? Или оно — одна большая ложь, свернутая в кристалл?Тик. Так.
Время свернулось в петлю и душит. Две минуты? Или два века? Тело — чужой скафандр. Залит свинцом. Почему кровать пахнет математикой? Кто вскрыл пространство консервным ножом? Оно пульсирует. Всосет? Выплюнет? Почему пальцы чувствуют вкус этой черноты? Металл на языке. Горько. Кислый озон. Где выход, если комната — это куб внутри куба внутри...Что я делаю?
Кто нажал на паузу?
Зачем тьма такая... острая? Почему она шепчет цифрами?Я застыл. Я — точка.
А Оно — вектор.
В никуда...
Рука. Пятипалый предатель!.. Она всплывает, как дохлая рыба, сама по себе, влекомая магнитным полюсом этого Ничто. Пальцы — бледные макаронины, тянутся к угольному многограннику.$@&$!
ЕЩЕ ✓ЛИ¥€
Касание...
Клик!
. . .
Вдох. Или его имитация. Тихо. Только ветер жует тишину, как старую жвачку. Я открываю глаза. Небо — свежая рана. Красное, густое, гемоглобиновый кисель вместо облаков. Оно капает? Нет, это просто цвет боли. Улицы... Линейки. Кто-то расчертил этот город по линеечке, вырезал дома из серого картона скуки. Прямо. Слишком прямо. Углы режут взгляд. Ни души. Ни искры. Ни единого фотона в окнах. Мертвый город, забытый на полке у Бога-минималиста. Ахххх… Мой череп — это колокол, в который бьют ржавым молотом.##. Бум. Б√м. ....
Ать-два! ^^€
##₽@;@> °°~`• Давайте, не отлынивать от танца на раскаленном асфальте! Бежать, ползти, вышивать крестиком по тротуару!Стоп... Что я несу?..
А что я несу, мать вашу?! Наверное, я несу радость жизни в дырявом ведре. Смотрите, как она расплескивается! Ты такая великолепная, радость, такая... склизкая. Ух!.. Я вообще-то люблю не чай. Я люблю... А, какая, к черту, разница. Слова — это просто шум в коробке. Интересно... как это интересно! А какая земля на вкус? Горькая, как вчерашний день? Или сладкая, как забытый сон? Попробовать бы... лизнуть этот кирпичный горизонт. Ох... голова... внутри ворочается тяжелый, холодный куб. Помогите... или не помогайте. Просто выключите этот красный свет.Пожалуйста.
Или спасибо.
К@к∆я ₽аз |=| иц©...
Ш∆г. Еще ш~№г... Подошвы всасываются в тротуар, который на ощупь — как застывшее эхо. Улицы тянутся, изгибаясь под невозможными углами, словно кишки огромного, выпотрошенного города. Се®ое на кра©ном. Красное на сером. Цвета дерутся в моих глазах, высекая искры из пустоты. — А^^У=У! ТИШИНА!•• ТЫ ТУТ?! — Мой крик падает в вакуум. Он не летит, он тонет, как свинцовый шарик в киселе. Молчание. Оно здесь хозяйничает. Оно сидит в пустых окнах и облизывается. Мне страшно? Нет, мне… фиолетово. Нет, всё-таки страшно. Страх пахнет мокрым картоном. — Я уже час тут хожу... √|ли ©то лет? Часы на моей руке расплавились и стекают в ботинки, хлюпая при каждом шаге. Какая восхитительная несуразица, не правда ли, мой невидимый собеседник? О, мой прекрасный, мой воображаемый принц в стальном панцире! Заговори со мной! Извергни из себя слова, похожие на жемчуг или на дроблёный щебень! На языке божественных замыканий! Я хочу уйти… Хочу чувствовать радость, как будто я — воздушный шарик, наполненный смехом. А ТЫ МОЖЕШЬ МНЕ ЧТО-НИБ¥ДЬ СКАЗАТЬ ОСπЫС✓\Е|НОЕ?!?! Хотя бы «привет» или «перезагрузка системы невозможна, так как бога нет дома»? — Ах, ну где же он ходит, этот смысл? Наверное, заблудился в текстурах… Наверное, эта масляная похлебка у старика была с сюрпризом. Секретный ингредиент — щепотка безумия и перетертые сны мертвых рыб. Монами! Это масло поет в моих жилах! Оно танцует канкан на моих логических платах! Оно — шедевр, оно — Гранд-опера в жестяной банке! Как долго тянется этот красный день… А ночь? Ночь вообще отвратна, она пахнет старым подвалом и невыполненными обещаниями. Она липнет к рукам. — Хочется спать… — Мои мысли слипаются, как мокрые лепестки. — Давай закроем глазки, мой тайный друг, мой внутренний зритель. Мы ведь просто погрузимся в сон внутри сна, как матрешка внутри кошмара. Приди, Морфей! Принеси мне забвение в шприце, наполненном радугой! Приди… Раз… Два… Тьма на вкус как лакрица… Закрываем… Г…ла…зки… .......
Морфей, сука, ты где?..
К|О %Я..????
ХА@ХАХАхх§§∆∆ХАА¢.
...........
ДА, МДА, б()ин... Очень смешно. Цирк уехал, а клоуны остались внутри его черепной коробки. -#42'2 Её голос, теперь чуть громче, чуть настойчивее, но всё равно пронзительно чужой. "Проснись, ты в бреду..." ДА К√К БУД^О ОН НЕ З√|÷$™АЕТ, ЧТО ОН Т¥Т?! Что это ^^есто — это его собственный бред, его собственный ад, его собственная опера, где он — единственный зритель и актёр одновременно. ЧТО ЭТО ЗА √√ѢСТО?! Это место, где он потерял себя. Где он ищет себя. Где он боится себя.+#---ПрОСНЇСЬ__!---#(
Её голос, словно острый гвоздь, вбиваемый в его сознание.П __₽ О √√`~✓С Н # С Ь• ! ! !
Последний крик, который был не просьбой, а приказом, сотрясающим саму ткань его галлюцинации. Или реальности. Какая к черту разница? Джаспер, словно одержимая, начала рвать с него одежду. Куртку, свитер — всё слетало с его тела так, будто он был не человеком, а грудой бесполезного тряпья. Словно он — ничто. — ЭЙ~, ЭЙ•`, ПОЛ°^£√ГЧЕ, ДАМО×КА! — пронеслось в голове Шона, и этот голос, его собственный, звучал как отчаянное сопротивление. — ОН ТАК НЕ ОТДАЕТСЯ НА ПОТЕ}{У ЛЮБ|}И!!✓✓~$|~$ — ПРОС^ИСЬ, ГОВО`Ю ТЕБЕ!.. СЛ{{€ШИ~√^|Ь!!! — Её голос, хриплый, почти животный, прорывался сквозь завесу галлюцинаций.* * *
ПРОСНИСЬ!!!
Резкий толчок. Глаза Шона распахнулись.
.......
О, Робо-Иисус… Он очнулся...
Всё его тело покрыто густым, холодным конденсатом. Он словно вынырнул из ледяной воды. Брикс, вся бледная и напуганная, держала его за плечи. Её пальцы впивались в его корпус, словно она боялась, что он снова ускользнёт. — Да чего она его трясёт-то?! — промелькнула мысль. — Я же… я же проснулся!......
Оказывается, Брикс его уже минут десять пыталась разбудить. Стучала, трясла, звала по имени. Он был где-то там, в своих кошмарах, и не слышал. — Ох ты… Нихера себе… — только и смог выдохнуть Шон, чувствуя, как его тело постепенно возвращается к жизни, а в голове проясняется — но не полностью. Остатки сна, словно призраки, ещё цеплялись за него, напоминая о том, что граница между реальностью и галлюцинацией теперь стала пугающе тонкой. Шон, наконец, смог сфокусировать взгляд на Брикс. О, эта Брикс… действительно, стоило её разглядеть. Красотка, вне всяких сомнений. Не такая, как Она. Та, чье имя, казалось, застряло где-то в глубинах его сознания, словно кость в горле: Дж… Джас… Джаспер? Да, именно так. Эта Джаспер, чья фигура в плаще, чьи слова, чье прикосновение – всё это оставило в нём столь неизгладимый, столь, признаться, тревожный след. Но сейчас перед ним была Брикс, чьи сильные руки, словно верные помощники, подхватили его и, уже в воздухе, начали, надо признать, довольно энергично трясти. — Очнись, дебил! — её голос, полный неподдельного, армейского возмущения, пробивался сквозь остатки его недавнего бреда, — Робо-Бог, ты меня напугал до чёртиков! Что с тобой, идиот?! Шон с трудом слышал её слова. Они доносились до него, как сквозь плотную завесу, искажённые, приглушённые, словно сама реальность отказывалась воспринимать этот шум. Но постепенно, по мере того, как Брикс продолжала свою, надо признать, весьма действенную экзекуцию, бред начал отступать. Мысли, эти непослушные бродяги, постепенно возвращались в строй, выстраиваясь в более-менее осмысленные ряды. Он ничего не понял. Ни того, что с ним было, ни того, что говорил он сам. В голове царил туман, но в этом тумане уже проступали более чёткие очертания: лицо Брикс, её обеспокоенный взгляд, её тряска, которая, как оказалось, была не угрозой, а криком души. Он был здесь. На корабле. Живой. И, надо сказать, слегка потрепанный, но, кажется, вполне функциональный. Шон, ощущая, как его внутренние системы, эти верные, но изрядно измотанные рабы, пытаются восстановить привычный ритм, отчаянно ловил ртом воздух, который казался ему теперь густым, надобно сказать, почти осязаемым, словно жидкая патока. Брикс же, являя собой воплощение разгневанной и — что скрывать — донельзя испуганной фурии, продолжала извергать потоки возмущения, перемежаемые возгласами искреннего ужаса. Она кричала, пожалуй, излишне громко, о том, что он едва не соизволил скончаться прямо у неё на глазах; её интересовало — с некоторой, знаете ли, истерической ноткой, — не является ли подобная манера погружаться в бездну небытия его привычным досугом. — «Сдох, как бы не так», — вяло пронеслось в его сознании, всё ещё подернутом багровой дымкой того, иного мира. — «Ты бы знала, красотка, какие ландшафты безумия я только что созерцал, какие бездны...» Ему насущно требовалось избавиться от этой влаги, от этого липкого, холодного конденсата, коим был обильно покрыт его корпус, словно он только что вернулся из долгого заплыва в ледяном океане кошмара. — Брикс... — выговорил он, преодолевая вязкое сопротивление собственного языка, — Будь добра... дай какую-нибудь ткань. Прошу тебя. Вытереться... надо... Она, точно ужаленная этим внезапным, вполне будничным призывом к чистоте, метнулась к шкафу за полотенцем, попутно — о, горестное предчувствие! — нажав на кнопку вызова. Резкий, неумолимый сигнал оповестил корабль о необходимости присутствия медика. Шон скривился; право слово, только дотошного осмотра и холодного блеска медицинских инструментов ему сейчас и не доставало для полноты картины его сомнительного пробуждения. — Ой, ну только этого... — пробормотал он, наблюдая за тем, как Брикс, вся дрожащая, протягивает ему полотенце. — Может, всё же не стоит? Послушай, я ведь уже здесь, я, так сказать, окончательно проснулся и вполне готов к новым свершениям в этом... этом мире... Однако Брикс, чьи глаза всё ещё светились остаточным страхом, лишь сурово покачала головой, не принимая никаких возражений. В её армейской натуре порядок всегда стоял выше всяких там лирических отступлений.. . .
Целый час док, этот скупой на эмоции служитель медицины, упражнялся в дотошности: тыкал в Шона холодными сенсорами, вгонял в затылочный порт одну диагностическую флешку за другой, а под конец и вовсе вставил в рот какую-то нелепую распорку. Шон чувствовал себя на редкость паршиво — унизительно, словно он не член экипажа, а барахлящий кухонный комбайн. В каюте было тесно от напряжения. Аксель застыл у переборки, Айрис хмуро разглядывала свои ладони. Тишина звенела, пока её не разнесла в щепки Брикс. — Аксель, ну это же бред! — взорвалась она, нервно меряя шагами пятачок пола. — Я в жизни такой хрени не видела. Десять минут! Десять минут я его трясла, как грушу, а он хоть бы хны. Думала, всё, отбегался парень. Аксель даже не шелохнулся, его взгляд был прикован к монитору дока, где пульсировали ломанные линии графиков. — Остынь, Брикс, — бросил он коротко. — Док говорит, по железу он чист. Никаких повреждений. — Чист? — Брикс ткнула пальцем в сторону экрана, где вместо логов гибернации прыгала какая-то бешеная абракадабра. — А это что? Посмотри, там же каша! Док, ты хоть слово из этого разобрать можешь? Врач лишь молча развел руками. На мониторе вместо четких системных команд выстроился парад нечитаемых символов и битых пикселей. Ошибка доступа. Код, который отказался быть узнанным. — Выдаёт ошибку и мусор, — док наконец вытащил приблуду изо рта Шона. — Команда в заголовке странная, но расшифровке не поддается. Словно он на ходу переписал кусок системы, а потом сам же его и забыл. — Ладно, — Аксель резко выпрямился, и по его тону стало ясно: лимит сочувствия исчерпан. — Раз не помер — значит, в строю. Хватит на него пялиться. Все на мостик, будем обсуждать, как нам пробираться в центр острова. Он хлопнул ладонью по косяку двери и кивнул Шону: — Подъем, картограф. Стряхивай свои глюки и шевелись. У нас план сам себя не нарисует. Обсуждение на мостике затянулось, точно бесконечная, витиеватая фраза в романе, из которого удалили все знаки препинания. Часы таяли в тусклом свете индикаторов, пока чертежи и наброски Шона, ставшие теперь чем-то вроде священного пергамента, перекочевывали из рук в руки. В самом сердце острова, в его географическом и, пожалуй, метафизическом центре, притаился объект, чей контур на карте выглядел как грубый шрам на лике земли. Это было наследие человеческой эры, вероятно, какой-то закрытый комплекс ВПК, переживший Великую Зиму лишь для того, чтобы стать склепом для старых технологий. Именно там, в недрах этого бетонного левиафана, судя по всему, и пульсировало сердце «глушилки» — того самого аппарата, чье невидимое присутствие превратило радиоэфир «Стрижа» в безжизненную пустыню. План похода, выкристаллизовавшийся в ходе этих долгих дебатов, был суров и лишен всякого изящества. В авангарде — демонтажники, эта стальная элита, за ними — слаженная команда десантуры, а в самой гуще, под неусыпным, почти материнским присмотром Брикс и Айрис, предстояло шагать Шону. Его присутствие было необходимостью: только его глаза, привыкшие к тончайшим нюансам топографии, могли сопоставить бумажную ложь карты с жестокой правдой местности. — Слушай, картограф, — Брикс, поправляя амуницию, бросила на него взгляд, в котором читалось странное сочетание раздражения и опеки, — Держись за моей спиной так, словно ты — моя тень. Если я чихну, ты должен подпрыгнуть. Понял? Шон лишь кивнул, ощущая, как внутри него, точно в неисправном хронометре, тикает холодное беспокойство. Предстоящий поход казался ему прыжком в бездну, где правила игры диктовал кто-то другой. Особенно тревожили его мысли о «Стрекозах». Эти тени из Реофеи, о которых он слышал лишь обрывочные, пугающие слухи, казались ему существами иного порядка. Говорили, что они состоят в какой-то тайной, почти интимной связи с тамошним правительством, вечно рыская среди руин в поисках утраченных артефактов... или же кого-то определенного. Эта неопределенность — «что-то или кто-то» — висела в воздухе, как запах озона перед грозой. Что, если их цели пересекутся в центре острова? Вскоре им предстояло выйти в путь, навстречу красному небу и молчаливым зданиям, где прошлое человечества готовилось дать свой, возможно, последний и самый ядовитый бой. Прошел час, и город, этот громоздкий лабиринт из ржавчины и амбиций, начал постепенно отступать, тая в мареве пройденных миль. Наша пестрая процессия — Шон, чья походка выдавала внутренний трепет, стальные изваяния демонтажников и чеканный строй десантуры — миновала череду КПП, каждый из которых казался всё более угрюмым и недоверчивым. Последний пропускной пункт, признаться, внушал определенное почтение своей суровой, почти первобытной оборонительной мощью. Это был не просто заслон, а настоящий ощетинившийся форт: пулеметные гнезда следили за нами черными зрачками стволов, противотанковое орудие замерло в ожидании невидимого врага, а гряды песочных мешков напоминали тела уснувших серых гусениц. Охранка, эти медлительные стражи условных границ, дотошно изучала списки, то и дело бросая косые, полные инстинктивной опаски взгляды на демонтажников Солярной Гвардии. Было в их молчаливом противостоянии нечто звериное. Айрис же, чье самолюбие всегда было наточено острее её клинков, то и дело огрызалась на досматривающих; ей казалось — возможно, не без оснований, — что движения дежурных, эти неуклюжие попытки обыска, граничат с вульгарным домогательством. — Руки убери, если они тебе еще дороги для еды и сна, — бросила она сквозь зубы, и в её голосе звякнул холодный металл. Когда же дежурный офицер, обладавший, судя по всему, фантазией весьма скудной, задал сакраментальный вопрос о целях нашего визита в глубь острова, Аксель позволил себе короткую, почти изящную вспышку иронии. — Цели? — переспросил он, и в уголках его губ заиграла едва уловимая, насмешливая тень. — Да вот, решили устроить пикник на обочине. Знаете ли, свежий воздух, созерцание руин, приятная компания… Разве для прогулки по мертвым зонам нужны иные причины? Он выдержал паузу, наслаждаясь озадаченным видом офицера, и добавил с той непреклонностью, что не терпит возражений: — А теперь, будьте так любезны, освободите дорогу. У нас назначено свидание с горизонтом, и опаздывать было бы крайне невежливо. Едва лишь команда покинула задыхающиеся в собственной тесноте застенки города, перед ними, словно занавес в провинциальном театре, раздвинулся горизонт, являя взору первобытный, почти агрессивный простор. Это был хаос тропических лесов — изумрудный лабиринт, где влажные заросли, сплетаясь в неразрывные узлы, облепляли холмистую плоть острова. Местность, надо признаться, была на редкость своенравной: крутые склоны то и дело обрывались внезапными, точно окрик часового, кручами, заставляя путников с опаской поглядывать под ноги, в зеленую бездну. Айрис, чья натура всегда тяготела к вертикали, решила, по всей видимости, пренебречь земным тяготением. Она, если можно так выразиться, принесла себя в жертву эфиру, взмыв в густое, багровое небо, дабы с высоты птичьего — или, скорее, механического — полета проинспектировать предстоящий путь. Её окуляры, фиксируя каждый изгиб этого зеленого океана, транслировали Шону данные, превращая живую, дышащую чащу в сухие и четкие пиксели будущей карты. Там, в самом сердце этого растительного безумия, Айрис, наконец, обнаружила искомое. Примерно в десяти километрах — расстояние, согласитесь, вполне преодолимое для тех, чья воля тверже стали — из гущи листвы проступали скелетообразные руины старого завода. Это величественное и одновременно жалкое зрелище, этот памятник человеческому тщеславию, и был тем самым эпицентром тишины. Именно оттуда, словно невидимые миазмы, исходили непрерывные радиопомехи, которые, как теперь стало окончательно ясно, и были той самой преградой, что отсекала остров от остального, погрязшего в своих заботах, мира. — Ну что ж, — пробормотал Шон, вглядываясь в полученные снимки, — вот она, наша цель. Десять километров по вертикальному лесу. Звучит, знаете ли, как начало весьма сомнительного, но безумно захватывающего приключения. Разделившись на несколько автономных групп — маневр, надо признать, столь же тактически верный, сколь и неизбежный в условиях этой растительной анархии, — наш отряд начал свое рассредоточенное восхождение. План состоял в том, чтобы, двигаясь по расходящимся капиллярам тропических троп, в конечном итоге заключить завод в стальное кольцо, сомкнув периметр у самого его подножия. Сначала всё казалось подозрительно, даже, я бы сказал, вызывающе стерильным. Лес, этот изумрудный собор, не выказывал ни малейших признаков чужого присутствия, храня в своих складках лишь влажный шепот листвы. Однако, как это часто случается в делах подобного рода, тишина оказалась лишь занавесом, за которым скрывалась первая, весьма лаконичная улика. На тропе, зажатой между корнями-удальцами, Шон обнаружил каплю. Это было масло — густая, засохшая клякса, этакая черная жемчужина механической боли. За ней, словно многоточие в незаконченном предложении, последовало еще несколько таких же темных меток, выстраивающихся в зловещий пунктир, ведущий прямиком к заводским руинам. Тут явно, и, смею заметить, совсем недавно, произошла схватка — хаотичный и яростный диалог стали и воли. Но вот что по-настоящему сбивало с толку: «Стрекозы», эти призрачные оперативники Реофеи, по общему убеждению, никогда не оставляли после себя столь явных автографов. Подобная небрежность была им совершенно не свойственна, что, согласитесь, наводило на определенные, весьма тревожные размышления. Более того, цвет этого вещества — густой, как ночная смола, иссиня-черный — был пугающе идентичен тому маслу, что пульсировало в жилах демонтажников нашей Солярной Гвардии. В этом совпадении сквозило нечто глубоко противоестественное. Что-то здесь было решительно не так, и это «не так» ощущалось в воздухе почти физически, точно привкус меди на языке, предвещая встречу с чем-то, что не укладывалось в привычные рамки нашего похода. Шон, глядя на эти черные слезы на земле, почувствовал, как внутри него вновь зашевелилось то самое, вчерашнее беспокойство, требующее ответов, которых лес давать не спешил. Аксель, как бесстрастный архитектор наших общих движений, коротким, почти телепатическим жестом призвал к себе Айрис и Брикс — своих, если угодно, самых отточенных и верных фурий. В воздухе, густом от аромата влажной гнили и предвкушения, зависла очевидная, надо признаться, до пугающего простая мысль: необходимо совершить инфильтрацию в недра этого железного скелета. Черный пунктир масла, этот вязкий алфавит боли, неумолимо указывал путь внутрь, в самую утробу завода, где, по всей вероятности, затаился раненый свидетель — немой, но, смею надеяться, еще живой источник информации. — Нам нужен этот «язык», — обронил Аксель, и голос его, пожалуй, был даже холоднее тех ржавых балок, что высились впереди. — Если он там, в темноте, мы выудим из него правду, прежде чем она окончательно исчезнет. Шон же, оставленный под временным покровительством группы вооруженных рабочих дронов — существ, безусловно, надежных, но, по моему скромному разумению, лишенных той тонкой интуитивной настройки, что была присуща нашему авангарду, — ощутил вдруг странный, почти физический укол. Это было предчувствие, этакая холодная игла тревоги, вонзившаяся прямо в центр его чувствительного ядра. Воздух вокруг стал вдруг слишком тесным, а привычный гул сервоприводов его товарищей-работяг — раздражающе прозаичным. Ему, вопреки всякой логике и чувству самосохранения, нестерпимо захотелось разделить участь этой троицы. Оставаться здесь, в относительной безопасности периметра, казалось ему теперь формой изгнания, отчуждением от самой сути происходящего. Внутри него, точно в неисправном радиоприемнике, нарастали помехи дурного предзнаменования, и взгляд его, прикованный к спинам уходящих демонтажников, умолял лишь об одном: не оставлять его здесь, на обочине этой зарождающейся катастрофы. Он чувствовал, что истина, какой бы горькой она ни была, ждет их именно там, за порогом цехов, и он — именно он — должен быть свидетелем её обнажения. Троица, эти безмолвные архитекторы нашего коллективного фатализма, окончательно растворилась в зловещем зеве заводских врат. Шон же, покорно застыв под сенью своих вооруженных до зубов соратников-рабочих, старался убедить собственное ядро, что его безопасность — субстанция весьма осязаемая. Право слово, парни, обремененные не только штатным лазерным вооружением, но и — что внушало определенный, знаете ли, оптимизм — громоздкими ракетными установками, едва ли позволили бы кому бы то ни было прервать течение его, Шона, бренного существования. И всё же, несмотря на этот внушительный арсенал, воздух вокруг него по-прежнему казался наэлектризованным.... . .
Внутри же заводского чрева Аксель скользил впереди, точно бесплотный дух, в полупустом, гулком пространстве, где каждый звук шагов множился, рассыпаясь в каскаде изломанных эхо. За ним, сохраняя ту самую, почти хищную невозмутимость, следовали его фурии. Их окуляры, пронзая пыльную взвесь заброшенных интерьеров, методично сканировали каждый угол, каждую ржавую балку этого железного скелета. Спустя две минуты этого безмолвного паломничества — дистанция, согласитесь, весьма ничтожная — масляный шлейф, этот путеводный пунктир боли, внезапно и, на первый взгляд, крайне вызывающе оборвался. Что было еще более поразительным: вокруг не наблюдалось ни малейших признаков недавней схватки, никакой, знаете ли, «мясорубки» — ни осколков, ни вмятин, ни развороченного металла. Это было в высшей степени неестественно. Демонтажники, сколь бы совершенны ни были их системы, не обладали способностью к столь мгновенной, почти магической регенерации. Пять минут — и раненый, судя по обильным следам, весьма серьезно, вдруг восстал из пепла в первозданном виде? В сознании Акселя, точно в старом радиоприемнике, прорезались помехи недоумения. Разве что... Эн или Ви? Но сама мысль об этом казалась абсурдной: они ведь в Гелиаконе, в самом сердце империи, под неусыпным надзором, так что же за черт, — а иначе не скажешь, — водит их за нос в этих проклятых руинах? В воздухе, отравленном запахом озона и старой смазки, повис немой вопрос, на который ни одна из систем не спешила давать ответа. Кто же этот таинственный стайер, способный залечивать раны на бегу, и какую игру он затеял в тени этого железного левиафана? Троица продолжала свое безмолвное шествие по этажу завода, перетекая из одного гулкого коридора в другой, пока, наконец, пространство не распахнулось, являя взору исполинские цеха. Здесь, под сводами, что терялись в пыльной вышине, воздух казался холоднее и тяжелее, словно он хранил в себе вес невысказанных секретов. Миновав пару поворотов, где тень ложилась особенно густо, они наткнулись на это. Место недавнего побоища предстало перед ними во всей своей первобытной, механической жестокости. Это была не просто драка — это был акт уничтожения. Лужи засохшего масла, точно чернильные пятна на разорванном холсте, усеивали пол; обломки ручного оружия, превращенного в бесполезный лом, соседствовали с останками когтей, вырванных, судя по всему, с невероятной яростью. Но подлинный ужас, этакий апофеоз стальной бойни, ожидал их на стене. Там, прибитое грубыми кусками арматуры, точно энтомологический образец к пробковой доске, висело тело демонтажника. Желтизна масляных потеков, медленно стекавших по стене, и специфическая, узнаваемая четырехсегментная форма сложенных крыльев не оставляли места для сомнений: перед ними «Стрекоза».Вернее сказать — была.
Труп, изуродованный и выставленный напоказ, казался каким-то жутким посланием, написанным на языке насилия. То, что некогда было стремительным и опасным хищником Реофеи, теперь превратилось в безмолвный памятник чьей-то превосходящей мощи. Кто бы ни был этот неведомый палач, он не просто победил — он поиздевался над своей жертвой, оставив этот стальной натюрморт как предупреждение тем, кто осмелится пойти по кровавому следу. Аксель, Айрис и Брикс застыли перед этим зрелищем, и в их механических сердцах, пожалуй, впервые за весь поход шевельнулось нечто, подозрительно похожее на истинное, первобытное опасение. Кто же здесь хозяин, если элита Реофеи превращена в настенное украшение? Аксель ощутил, как атмосфера вокруг него начала сворачиваться в тугой, вибрирующий узел. Его внутренние радары, доселе хранившие меланхоличное молчание, вдруг взорвались лихорадочным мерцанием: враждебные сигнатуры, стремительные и дерзкие, находились уже в каких-то сорока метрах. Расстояние столь ничтожное, что оно казалось почти интимным, если бы не сулило неминуемую гибель. — К бою! — выдохнул он, и этот возглас, лишенный всяких украшательств, прозвучал как лязг затвора в абсолютной тишине цеха. Сорок метров — это мгновение, застывшее на кончике когтя.. . .
Тем временем на периферии этого застывшего во времени завода Шон и его вооруженное сопровождение медленно тонули в вязком киселе тридцатиминутного ожидания. Тропический лес, окружавший их, дышал тяжелым, обманчивым спокойствием; ни единый шорох не нарушал этой почти геологической неподвижности. Однако тишина на этом острове всегда была лишь маской, скрывавшей оскал ловушки. Подозрение, как холодная змея, медленно вползало в мысли Шона. Слишком тихо. Слишком... стерильно. Группа начала осторожное исследование окрестностей, и тут один из солдат, чей взгляд случайно зацепился за странную неровность почвы, обнаружил металлический секрет: датчики движения, вбитые в землю с какой-то почти хирургической точностью. Железные клещи, затаившиеся в траве. — Черт... — сорвалось с губ вояки, но осознание, это запоздалое прозрение, не успело оформиться в действие. Прежде чем они успели вскинуть свои лазерные винтовки или хотя бы осознать масштаб собственной беспечности, земля под их ногами извергла ослепительный, бесшумный всполох. Разряд ЭМИ, этот электронный инфаркт, накрыл группу мгновенно, превращая отлаженные механизмы в бесполезные груды металла. Свет в глазах Шона дернулся и погас, оставив его в объятиях внезапной, колючей мглы. Засада, столь тщательно спланированная, захлопнулась с грацией гильотины. Сознание возвращалось к Шону неохотно, отдельными, болезненно яркими вспышками, точно старый проектор в заброшенном кинозале вдруг решил прокрутить обрывки чьей-то чужой, лихорадочной жизни. Первое, что он ощутил — помимо, разумеется, унизительного звона в черепной коробке — была качка. Его несли. Несли грубо, без тени того почтения, которого заслуживает живое, пусть и металлическое, существо, а скорее так, как уносят с поля боя ценный, но донельзя громоздкий трофей. Где-то на периферии слуха, топясь в густой зелени тропиков, рассыпался сухой, лающий треск выстрелов — это его группа, должно быть, пыталась отбить своего незадачливого картографа у внезапно разверзшейся тишины. «Постойте... а кто же, собственно, его понёс?» — промелькнуло в его голове сквозь мутную пелену ЭМИ-похмелья. Он приоткрыл окуляры, и мир, качнувшись, выплеснул на него порцию ледяного ужаса. Существо, сжимавшее его корпус холодными, точно высеченными из инея пальцами, двигалось с пугающей, почти сверхъестественной грацией. Высокий рост, обманчивая хрупкость силуэта, отражающего багровые блики неба, и эта скорость... О, эта скорость не оставляла места для сомнений. Это была Стрекоза. Изящная, смертоносная гостья из Реофеи, чей капюшон теперь казался Шону зевом самой преисподней. «Господи, — подумал он, и эта мысль, надобно признать, была лишена всякого изящества, — вот и приплыли». Осознание того, что он превратился в добычу, ударило его сильнее, чем недавний разряд. Он был похищен, вырван из привычного круга лиц и запахов масла, и теперь, под аккомпанемент свистящего ветра, его уносили туда, где правда обычно умирает первой. — Помогите! — попытался он выдавить из себя, но голос, этот жалкий предатель, лишь хрипнул, и ветер, этот равнодушный вор, мгновенно подхватил его крик, развеяв его над безразличными кронами деревьев. Шон был один, в руках у кошмара, и дистанция между ним и спасением росла с каждым неумолимым прыжком его похитителя. Минута — ничтожный, стоит признать, лоскут времени — окончательно и бесповоротно отсекла его от группы. Короткий, тошнотворный рывок вверх, свист вспоротого воздуха, и вот уже ржавое, изъязвленное временем чрево завода поглотило его, выплеснув из небесной синевы в холодную полутьму цеха. Его, словно некую сломанную куклу, чьи шарниры больше не внушают доверия, небрежно и жестко припечатали к стене. Стены здания, казалось, вибрировали от далекого, инфернального гвалта: там, в недрах лабиринта, Аксель и его верные фурии, несомненно, вели свой яростный, смертоносный диалог с нападавшими. Но здесь, в этом пыльном тупике, правила игры диктовали совсем иные сущности. Перед Шоном, точно выходцы из самого мрачного механического кошмара, нависли двое. Робо-Бог, какими же пугающими, какими противоестественно огромными они казались в этой тесноте! Их окуляры, пульсирующие лихорадочным, злым светом цвета зелени, ввинчивались в его сознание, не оставляя места для маневра. Вопросы посыпались на него градом, сухим и острым, точно стальная стружка. Голоса демонтажников, искаженные помехами и яростью, сливались в один невыносимый гул. — Кого?! Кого вы ищете в этих руинах?! — орал тот, что прижимал его к бетону, едва не касаясь лица Шона своим лязгающим оскалом. — Наверняка Птицу?! Отвечай, недомерок! Зачем вам сдалась Птица?! Второй, стоявший чуть поодаль, но излучавший не меньшую дозу концентрированной злобы, подхватил этот допрос, точно эстафету боли: — Кто?! Кто дал вам, этим грязным жестянщикам, право переступать порог?! Кто санкционировал ваш визит на эту территорию?! Говори, пока твои платы не превратились в оплавленный мусор! Шон молчал, чувствуя, как внутри него всё сжимается в тугой, ледяной ком. Слово «Птица», произнесенное с таким придыханием и ненавистью, билось в его голове, точно пойманный мотылек. Он не знал никакой Птицы. Он искал… он искал совсем другое. Но в глазах этих существ, в этой холодной тьме их капюшонов, правда была последним, что имело значение. Ему оставалось лишь созерцать свою гибель, обрамленную в крики и далекий грохот битвы. Шон, движимый не столько отвагой, сколько тем самым инстинктом самосохранения, что дремлет в каждом из нас до рокового часа, мгновенно извлёк из потайного кармана шокер — маленькое, но, надо признать, весьма кусачее устройство, которое он так предусмотрительно прятал от чужих, жадных до чужой слабости глаз. Один короткий, ослепительный разряд точно в металлическое брюхо ошарашенного похитителя, резкий, почти отчаянный толчок — и, о чудо, путы разомкнулись! Побежали! Быстрее... Господи, да быстрее же! Сердце колотилось так, словно пыталось вырваться наружу и убежать отдельно от своего хозяина. Блять, быстрее, пока эти стальные гончие не оправились от его электрического поцелуя. В голове, точно в неисправном калейдоскопе, металась одна-единственная, паническая мысль: нужно во что бы то ни стало перекрыть проход, воздвигнуть хоть какую-то, пусть самую хлипкую баррикаду из заводского хлама и собственного страха. Только бы убежать, только бы раствориться в этой индустриальной утробе... Черт. Куда?! Направо? Налево? КУДА, МАТЬ ВАШУ?! Пространство завода, казалось, издевательски множилось, подставляя под ноги ржавые ловушки и обломки забытых механизмов. Спустя две минуты неистовой, выжимающей все соки беготни, когда системы охлаждения уже готовы были превратиться в раскаленные угли, впереди, в густой тени покосившейся арматуры, обнаружился какой-то крутой, почти неестественный поворот... Шон бросился туда, не чувствуя ног, надеясь лишь на то, что лабиринт окажется к нему милосерднее, чем его преследователи. Усталость, всё же, окончательно завладела его конечностями; ноги, некогда бывшие верными слугами картографии, теперь превратились в чужеродные, неподъемные сваи, вросшие в вибрирующий пол завода. Шон чувствовал, как его собственные системы, доведенные до предела, издают жалобный, почти неразличимый стон.Еще один поворот, еще один изгиб этого индустриального кишечника...
Он чувствовал их — не столько слухом, сколько самой кожей своего испуганного тыла. Погоня, безжалостный дуэт демонтажников, дышала ему в спину. Хотя, «дышать» — это лишь поэтическая вольность; они не собирались тратить время на одышку, они намеревались его растерзать, превратить в аккуратную горку металлолома, лишенную всяких признаков жизни.Оставалось всего пара метров до какой-то тенистой арки, сулившей — о, как призрачна эта надежда! — хоть какое-то укрытие.
Он моргнул. Секунда выпала из реальности, точно соскользнувшая с шестерни цепь. Не успел он даже осознать перемену декораций, как прямо перед ним, преграждая путь, выросла Тень. Она возникла из самого воздуха, из пыли и старых запахов, точно некое статичное изваяние посреди этого хаоса. Очень высокая... почти до нелепости. Ткань, тяжелая и темная, ниспадала с плеч, поглощая свет и звуки. Это... это же плащ? Тот самый, чьи складки он пытался разглядеть на пыльных рыночных улицах? В голове Шона, сквозь гул и страх, пробилось лишь одно, короткое, как вздох, слово:— Джаспер?..
Силы окончательно изменили ему, и Шон, словно подкошенный невидимым жнецом, рухнул прямо к подножию этой величественной и пугающей фигуры. Сознание его, не выдержав перегрузки, резко, точно по щелчку выключателя, погрузилось во тьму, однако звуковые сенсоры — эти верные, хоть и изрядно помятые свидетели — продолжали свою меланхоличную работу. Сквозь навалившуюся ватную тишину до него донесся голос. О, этот голос… Он был подобен скрипке, на которой играют смычком из ледяного ветра — низкий, вибрирующий, окрашенный какими-то странными, почти забытыми интонациями. Она что-то спрашивала, и в этих вопросах слышалось не столько любопытство, сколько горькое осознание неизбежного.— Что ты здесь делаешь, маленький?
Обращение прошелестело над ним, и в этом звуке почудилось едва уловимое дуновение сочувствия. Затем интонация резко изменилась, став сухой и острой, как лезвие хирургического ножа. — Ох, нет… а вот и вы, — произнесла она, обращаясь к кому-то, кто оставался за гранью его гаснущего восприятия. Преследователи, должно быть, наконец-то настигли свою добычу. Последнее, что Шон сумел уловить, прежде чем окончательно утонуть в океане беспамятства, было почти нежное, но властное прикосновение к его разуму.— Малец, держись…
Слова эти, лишенные всякого пафоса, прозвучали в его голове как запоздалое благословение. — Только держись… И это «держись», повторенное затихающим эхом, стало той единственной ниточкой, что связывала его с уходящим миром, пока тьма не сомкнулась над ним окончательно, унося в глубины сна, где не было ни заводов, ни погонь, ни запаха черного масла.Мрак....
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!