Слишком много

Виолетта, вспоминая свой опыт следователя, отвечает: — Ты правда думаешь, что она «страдает» из-за этих смертей? Я знаю таких, как Аманда. Для неё жить после такого — не наказание… Поверь, я следователь. Я проводила бессонные ночи, допрашивая убийц. Я знаю, как они спят — спокойно. Это клинические психопаты без совести. Поверь, если бы ей не нравилось убивать, она бы этим не занималась… — Спокойно? — повторяет Пила, слегка наклоняя голову. В его лице читается глубокое разочарование. — Ты говоришь с позиции хищника, который охотится ради удовольствия, Виолетта. Ты предполагаешь, что, создавая ловушку без шанса на спасение, она улыбалась, наслаждаясь звуком ломающихся костей. Это упрощение, рождённое твоим цинизмом. Он медленно подходит ближе к камере, заполняя собой весь кадр. — Аманда убивает не потому, что ей это нравится. Она убивает, потому что уверена, что поступает правильно. И это куда страшнее. Садист спит спокойно, потому что у него нет совести — ему нечего нести. А у Аманды? Её совесть, наоборот, гиперактивна, запутана в узел самооправдания. Она убеждает себя, что каждая смерть — это урок, что каждая жертва заслужила это, что она делает мою работу. Эта история — её щит. Она позволяет ей закрывать глаза ночью не потому, что у неё нет совести, а потому что она убедила себя, что она спаситель, а не убийца. Его голос опускается до напряжённого шёпота: — Если бы ей действительно это нравилось… если бы она испытывала ту жажду крови, которую ты ей приписываешь… её было бы легко исправить — он не заканчивает сразу. Пауза затягивается — тяжёлая, намеренная. — Если бы ей это нравилось, — продолжает он наконец, — она была бы простой. Предсказуемой. Существом, ведомым импульсами. Он смотрит на Аманду, которая так и не двинулась с места, вцепившись пальцами в бетон. — Но Аманда куда опаснее. Она верит, что права. Аманда издаёт надломленный звук — что-то между всхлипом и смехом. — Я сделала, как ты хотел… — хрипло шепчет она. — Я усложнила. Я сделала это настоящим. Люди не меняются, пока их не сломать. Выражение лица Пилы не меняется. Но в нём появляется холод. — Нет, — тихо говорит он. — Ты сделала это безнадёжным. Это слово звучит тяжелее любого удара. Аманда поднимает взгляд. В её глазах вспыхивает злость. — Надежда? — срывается она. — Ты думаешь, меня спасла надежда? Та чёртова ловушка — это «надежда»? Мне пришлось вспороть человека, чтобы выжить! Виолетта в участке чуть сильнее сжимает приёмник. Она на мгновение забывает, что должна просто наблюдать. Это уже не дело… это словно наблюдать, как кто-то ломается прямо на глазах. Пила делает шаг ближе. Его тень падает на Аманду. — И что ты сделала с этой жизнью? — спрашивает он. Аманда замирает. Он не повышает голос. — Тебе дали второй шанс. Подарок. А ты решила, что никто другой его не заслуживает. Дыхание Аманды снова сбивается. Она качает головой — уже слабее. — Они не меняются… — бормочет она. — Они лгут, изворачиваются, умоляют… а потом снова становятся прежними. — А ты? — спрашивает Пила. Этот вопрос бьёт глубже. Виолетта тихо выдыхает. Она не ожидала такого — не ловушки, не наказания… а почти хирургического разбора. Аманда молчит. Пила слегка поворачивается к камере. — Теперь ты видишь, детектив? Почему твой вывод был ошибочным? Она чувствует слишком много. Аманда резко бьёт кулаком по полу. — ХВАТИТ говорить так, будто ты меня понимаешь! Голос окончательно срывается. — Ты не знаешь, как это! Ты сидишь там, придумываешь свои маленькие «уроки», ведёшь себя так, будто выше всего этого — но ты не в ловушках! Не ты выбираешь! Пила не реагирует как обычный человек. Он не вздрагивает, не злится, не отступает. Он становится ещё более неподвижным — и эта неподвижность тяжелее гнева. — Напротив, — спокойно говорит он, — только я в этой комнате понимаю, что значит выбор. Аманда горько смеётся сквозь слёзы: — Легко говорить, когда это ты всё решаешь! — Нет, — поправляет он так же ровно. — Я создаю условия. Выбор всегда за ними. Она качает головой: — Это не правда! Ты загоняешь людей в угол, ты их ломаешь — и потом говоришь, что их решения что-то значат! Пауза становится плотной. Пила подходит ближе. — И всё же, — говорит он, — ты лишила их даже этого. Аманда напрягается. — Ты не просто усилила давление, — продолжает он. — Ты убрала саму возможность. Ты решила исход до начала игры. Это не суд. Это контроль. Её дыхание становится резче. Долгая пауза. И наконец, почти неслышно: — Я отдала всё… — шепчет Аманда. Пила смотрит на неё. — И ты хотела, чтобы это означало нечто, понятное только тебе, — отвечает он. На другом конце Виолетта наконец пишет в блокноте. Не про ловушку. Не про механизм. Одно слово: Контроль.