Часть 1. "Та, кто мечтала о ветре"

Мирее было двадцать лет, когда она поняла, что мечты не всегда сбываются. Она сидела на крыльце своего дома, обхватив колени руками, и смотрела, как солнце садится за дальний лес. Небо полыхало оранжевым и розовым, облака тянулись длинными перьями, и ветер — тот самый ветер, который она так любила и которым так хорошо управлял Халден — доносил запах сена и лесных цветов. Она провела ладонью по животу, чувствуя, как внутри шевелится маленькое существо, которое перевернет всю ее жизнь. Она была молода и красива — рыжие кудри падали на плечи тяжелыми прядями, зеленые глаза смотрели на мир с любопытством и тревогой, веснушки россыпью покрывали нос и скулы. Она владела магией огня — яркой, своенравной, требующей контроля. Но сейчас огонь внутри нее был не магическим. Это был огонь жизни, растущий, толкающийся, требующий выхода. — Мирея, ты простудишься, — сказал Халден, выходя из дома. Он был высоким, крепким, с мозолистыми руками и добрыми глазами. Ему был двадцать один год, и он был фермером — не по призванию, а по рождению. Мирея знала: нет на свете человека добрее и заботливее. Он умел любить так, что у нее перехватывало дыхание. — Не простужусь, — ответила она, но все же поднялась и позволила накинуть себе на плечи теплый плащ. — Просто думаю. — О чем, дорогая? — Он сел рядом, обнял ее за плечи, притянул к себе. — О будущем, — сказала Мирея. — О том, что будет, когда он родится. — Он? — Халден улыбнулся. — А если она? — Все равно. — Мирея помолчала. — Я так хотела закончить университет, Халден. Стать секретарем при дворе. Вести дела герцога или графа, писать письма, составлять договоры. Мы так долго копили... — Я знаю, — тихо сказал Халден. — А теперь эти деньги уйдут на ребенка. На пеленки, на одежду, на лекарства, если понадобится. — Она вздохнула. — И университет станет недоступен. Навсегда. Халден молчал. Он не умел давать советы, когда речь шла о том, что было важно для нее, но не для него. Он умел только слушать и быть рядом. — Я не жалею, — быстро добавила Мирея. — Я хочу этого ребенка. Я люблю его уже сейчас. Просто... — Она запнулась, подбирая слова. — Просто несправедливо. Я могла бы быть там. А буду здесь. — Здесь плохо? — спросил Халден. — Нет, — она повернулась к нему, посмотрела в глаза. — Здесь хорошо. С тобой хорошо. Просто... я хотела большего. — Ты получишь большее, — сказал Халден. — Может быть, не сразу. Но я сделаю все, чтобы ты не бросила учиться. Буду покупать книги. Ты будешь заниматься сама. А когда ребенок подрастет, может быть, ты найдешь работу в гильдии или еще где. Ты умная, Мирея. Ты найдешь способ. Она улыбнулась. В его словах не было уверенности человека, который знает, как все устроить. В них была уверенность человека, который верит в нее. И этой веры иногда было достаточно. — Обещаешь? — спросила она. — Обещаю, — сказал Халден и поцеловал ее в макушку. Они сидели на крыльце, смотрели на закат, и ветер ласково трепал рыжие кудри Миреи. Внутри нее шевелился маленький человек, который пока не знал, что его появление перечеркнет чью-то мечту. И Мирея, глядя на огненные облака, которые отражали цвет ее волос, старалась не думать об этом. Но мысли возвращались. Такой уж была Мирея, она часто не могла уснуть по ночам — беспокойство ворочалось в груди, сжимало горло, заставляло сердце биться быстрее. Она вставала, ходила по комнате, смотрела в окно на звезды, которые казались ей далекими и равнодушными. Потом снова ложилась, но сон не шел. Халден спал рядом — спокойно, ровно дыша, иногда во сне улыбаясь. Мирея смотрела на него и завидовала его способности отпускать тревоги. Она не умела так. Она всегда чувствовала больше, чем нужно. Видела опасности там, где их не было. Придумывала катастрофы, которые никогда не случались. — Это просто характер, — говорили ей в детстве. — Ты слишком впечатлительная, Мирея. — Это тревога, — говорил Халден, когда она призналась ему. — Но со мной тебе не о чем тревожиться. Я рядом. Я буду твоим спокойствием. И она верила ему. Потому что с ним действительно было спокойнее. Он был как стена — надежный, непоколебимый. Когда он обнимал ее, тревоги отступали, превращались в тихий шепот где-то на задворках сознания. Не исчезали полностью, но становились терпимыми. Она гладила живот, чувствуя толчки, и думала: "С ним я справлюсь. С ними обоими справлюсь". Велтен родился в середине осени, когда листья уже успели желтеть, а воздух стал прозрачным и звонким. Мирея помнила этот день в деталях — каждый миг, каждую боль, каждый вздох. Она помнила, как Халден держал ее за руку, стиснув зубы, словно это он рожал. Помнила, как повитуха сказала: "Мальчик", — и положила на ее грудь маленькое, сморщенное, кричащее существо. И мир перевернулся. Она смотрела на него — на крошечные пальцы, на пухлые щеки, на светлый пушок на голове — и чувствовала, как внутри нее разливается тепло, не похожее ни на что, что она знала раньше. Это была любовь. Огромная, всепоглощающая, пугающая своей силой. — Здравствуй, — прошептала она. — Здравствуй, маленький. — Как назовем? — спросил Халден. Он стоял рядом, смотрел на сына, и в его глазах стояли слезы. — Велтен, — сказала Мирея. — Я всегда хотела назвать сына Велтеном. — Велтен, — повторил Халден, пробуя имя на вкус. — Хорошее имя. Они смотрели на сына, и Мирея чувствовала, как внутри нее борются два чувства. Любовь — огромная, яркая, как пламя костра. И горечь — тихая, холодная, как утренний туман. Она не могла думать о них одновременно, иначе сломалась бы. Поэтому она выбрала любовь. И пообещала себе, что горечь когда-нибудь пройдет. Она не прошла. Мирея любила Велтена. Любила каждую его улыбку, каждый смех, каждую слезинку. Она вставала к нему по ночам, кормила, укачивала, пела колыбельные. Она смотрела, как он растет, как начинает ползать, потом ходить, потом говорить. И каждый раз, глядя на него, чувствовала, как сердце наполняется чем-то теплым и светлым. Но по ночам, когда дом затихал, а Халден спал рядом, она думала о том, что могло бы быть. Об университете, о котором она мечтала с детства. О работе при дворе, где она вела бы дела важных людей, писала бы письма на изящном почерке, чувствовала бы себя нужной и значимой. О книгах, которые она не прочитала, о знаниях, которые не получила. Она не жалела о сыне. Она жалела о себе. Халден чувствовал это. Он не говорил ничего, но покупал ей книги. Сначала одну, потом другую, потом целую стопку. По вечерам, когда Велтен засыпал, он ставил на стол свечу, пододвигал кресло поближе к огню и говорил: — Учись, дорогая. Я рядом. И Мирея училась. Читала про право, про управление имениями, про дипломатический этикет. Она делала пометки на полях, заучивала термины, разбирала сложные тексты. Иногда, когда Велтен засыпал у нее на руках, она читала ему вслух — не сказки, а то, что изучала сама. Может быть, думала она, он впитает эти знания с молоком матери. Может быть, он пойдет дальше, чем смогла она. А Халден смотрел на них и улыбался. И думал о том, как ему повезло. Велтен рос. Он был активным, веселым мальчиком с кудрявыми каштановыми волосами и изумрудными глазами — точь-в-точь материными. Но характером пошел в отца: открытый, добродушный, готовый обнять весь мир. Со временем, он начал замечать, что мама иногда смотрит в окно невидящим взглядом. Он уже умел читать — мама учила его по вечерам, сидя за столом при свече, водила пальцем по строчкам, и он повторял за ней буквы, складывая их в слова. Он любил эти вечера. Мама пахла травами и чернилами, и ее голос был тихим и спокойным, и огонь в очаге потрескивал, отбрасывая теплые тени на стены. Но иногда, в середине чтения, мама замолкала. Велтен поднимал голову и видел, что она смотрит куда-то за окно, за темный лес, за холмы, туда, где, как он знал, лежал большой город. — Мам, — звал её Велтен. Она вздрагивала, возвращалась, улыбалась — но улыбка была не такой, как обычно. В ней было что-то, что Велтен не умел назвать. — Я здесь, солнышко, — говорила она. — Я здесь. Читаем дальше? И они читали дальше. Но Велтен запоминал эти моменты. Он запоминал, как мама смотрит в окно, как ее пальцы сжимают книгу чуть крепче, чем нужно, как иногда, когда она думает, что он не видит, она проводит ладонью по обложке учебника, который стоит на полке, — старого, с кожаным переплетом, с золотым тиснением на корешке.