Глава 20. Временное расставание

      Прошли недели после пресс-конференции — и давление на Гермиону и Драко только нарастало.       Каждое утро приносило новые новости. Бойкот чистокровных семей ударил по бизнесу Малфоев: контракты разрывались один за другим, поставщики отказывались сотрудничать, ссылаясь на «изменившиеся условия рынка», а старые знакомые демонстративно отворачивались при встрече — даже те, кто ещё год назад заискивал перед наследником древнего рода.       Драко возвращался домой всё более мрачным. Он пытался скрывать это от Гермионы, но она видела — как напряжены его плечи, как глубоко запали глаза, как он подолгу сидит у окна, глядя в никуда.       В Министерстве дела обстояли не лучше. Гермионе стали поручать только рутинные задачи — такие, с которыми справился бы и первокурсник. Доклад о реформе магического образования, над которым она работала полгода, внезапно «ушел на доработку в другой отдел». Коллеги перешёптывались за спиной, а в столовой за её столиком вдруг перестало хватать мест.       Однажды она нашла на своём столе анонимную записку: «Убирайся в свой мир, грязнокровка. Тут тебе не место».       Она скомкала её и выбросила в мусор, но руки дрожали ещё долго.       Однажды вечером Драко вернулся в квартиру Гермионы необычно мрачным.       Он вошёл молча, не поцеловал её — только коротко коснулся плеча и сразу отошёл к окну. Снял мантию, повесил на спинку стула. Сел в кресло, провёл рукой по лицу, будто пытаясь стряхнуть усталость, но она словно въелась в кожу.       Гермиона отложила книгу и внимательно посмотрела на него. Она знала это выражение лица — замкнутое, отстранённое, будто он уже ушёл куда-то далеко, хотя тело всё ещё здесь.       — Что случилось? — спросила она тихо, подходя ближе и кладя руку ему на плечо.       Драко не ответил сразу. Он смотрел в окно, где за стеклом моросил мелкий осенний дождь. Фонари внизу размывались в мокрой темноте, превращаясь в золотистые пятна.       — Мои счета заморожены, — наконец произнёс он глухо. — Гринготтс ссылается на «технические проблемы», но мы оба понимаем, в чём дело.       Гермиона замерла.       — Как заморожены? Все?       — Все личные, — Драко провёл рукой по волосам, взъерошивая их. — Семейные пока нет — мама разобралась с банком через своих знакомых. Но мои… те, которые я открыл после войны, чтобы быть независимым от отца. Заблокированы. До выяснения обстоятельств, как они выражаются.       — Это незаконно, — голос Гермионы стал жёстче. — Я напишу жалобу в…       — Не поможет, — перебил он, и в его голосе прозвучала горькая усмешка. — В совете директоров Гринготтса сидят Нотты и Гринграссы. Они не станут размораживать счета человека, который «опозорил чистокровное сообщество».       Он наконец повернулся к ней, и Гермиона увидела в его глазах не гнев — усталость. Глубокую, выматывающую усталость человека, который борется с ветряными мельницами.       — И это ещё не всё, — добавил он тихо. — Сегодня мне передали, что на тебя готовится докладная записка в дисциплинарную комиссию. Якобы ты используешь служебное положение в личных целях. Якобы ты передаёшь мне конфиденциальную информацию Министерства.       — Что? — Гермиона почувствовала, как внутри всё сжалось в тугой комок. — Это абсурд! Я никогда ничего не…       — Я знаю, — Драко встал и отошёл к окну, встал спиной к ней. — Но им не нужна правда, Гермиона. Им нужен повод. Любой повод, чтобы наказать тебя за то, что ты посмела полюбить «не того».       Он замолчал. В комнате стало тихо — только дождь барабанил по стеклу и где-то внизу проехала машина, разбрызгивая лужи.       — Я не могу позволить, чтобы из-за меня ты потеряла карьеру, — сказал он, не оборачиваясь. Голос его звучал глухо, почти безжизненно. — Поэтому я думаю, нам стоит… временно расстаться. Хотя бы на время. Пока всё не уляжется.       Гермиона замерла.       Слово «расстаться» повисло в воздухе, тяжёлое, как свинцовое одеяло. Она смотрела на его спину — на напряжённые плечи, на руки, сжатые в кулаки за спиной, — и не могла поверить, что он сказал это всерьёз.       — Расстаться? — переспросила она тихо, и в её голосе послышалось что-то хрупкое, почти сломленное. — Ты серьёзно?       — Это единственный способ защитить тебя, — он наконец повернулся к ней, и Гермиона увидела его лицо — бледное, измученное, с красными глазами. В них читалась боль — такая сильная, что у неё самой защемило сердце. — Если мы будем порознь, давление ослабнет. Тебя перестанут связывать со мной, с моей семьёй, с её репутацией. Твоя карьера будет в безопасности.       Он сделал шаг к ней, но не приблизился — так и замер на середине комнаты, словно боялся переступить невидимую черту.       — Я всё продумал, — продолжил он, и в его голосе слышалась отчаянная попытка звучать убедительно. — Мы не будем встречаться публично. Не будем появляться вместе. Со временем они успокоятся, забудут… и тогда мы сможем всё вернуть.       — Вернуть? — Гермиона почувствовала, как внутри закипает гнев — горячий, спасительный гнев, который согревал её в самые трудные моменты жизни. — Ты говоришь о нас, как о книге, которую можно отложить на полку и вернуться к ней, когда будет удобно!       — Я говорю о нас, как о чём-то, что я не готов потерять навсегда, — ответил Драко, и его голос дрогнул. — Если я сейчас не сделаю этот шаг, они уничтожат тебя. Ты потеряешь работу, друзей, уважение коллег. А я не смогу смотреть на это.       — А любовь? — голос Гермионы зазвучал жёстче, и она шагнула к нему, сокращая расстояние. — Что будет с ней? Ты готов пожертвовать ею ради… чего? Ради того, чтобы я была «в безопасности», но без тебя?       — Я не хочу жертвовать, — Драко сделал шаг к ней, и теперь они стояли лицом к лицу — так близко, что она чувствовала его дыхание. — Я не хочу! Но я не могу смотреть, как ты страдаешь из-за меня. Каждое утро ты уходишь на работу с таким лицом… ты думаешь, я не вижу? Я вижу эти записки, которые ты выбрасываешь в мусор. Я вижу, как ты улыбаешься, когда звонит Джинни, а потом сидишь и смотришь в стену.       Он провёл рукой по её щеке, и пальцы у него дрожали.       — Я не могу это выносить, Гермиона. Я люблю тебя слишком сильно, чтобы смотреть, как они тебя ломают.       — Я страдаю не из-за тебя, — она взяла его руку и прижала к своей груди, туда, где билось сердце. — А из-за их предрассудков. Из-за их страха перед переменами. Из-за их жалкой, трусливой ненависти ко всему новому.       Её глаза горели — тем самым огнём, который Драко так любил.       — Но я не позволю им разрушить то, что у нас есть. Не позволю тебе разрушить это.       Он опустил голову, сжал кулаки так, что побелели костяшки.       — Ты не понимаешь, — прошептал он. — Это не просто слухи. Это не просто сплетни. Это может сломать твою карьеру. Твою жизнь. Ты потеряешь всё, что строила годами — и ради чего? Ради меня?       — Ради нас, — поправила она твёрдо. — И моя жизнь — это не только карьера, Драко. Моя жизнь — это я и ты. И если ты сейчас отступишь, если бросишь меня «ради моей же пользы», ты предашь не только меня, но и всё, что между нами было.       Она шагнула ещё ближе — так, что их разделяли считанные сантиметры.       — Ты помнишь, что мы обещали друг другу? В ту ночь, в библиотеке? «Вместе. Всегда». Эти слова не становятся недействительными, когда становится трудно.       Драко молчал долго — так долго, что Гермиона уже начала бояться, что он не ответит. Она видела, как в его глазах борются страх и любовь, желание защитить её и желание остаться.       — Я просто не хочу, чтобы тебе было больно, — наконец прошептал он, и в его голосе не осталось ни капли прежней твёрдости. Только боль. Только любовь. Только страх.       — Мне будет больнее, если ты уйдёшь, — Гермиона взяла его за руку, переплела пальцы. — Поверь мне. Я пережила войну. Я пережила потерю родителей. Я пережила предательство людей, которых считала друзьями. Я справлюсь с любой сплетней, с любым бойкотом, с любой анонимной запиской.       Она посмотрела ему прямо в глаза.       — Но я не справлюсь с тем, чтобы потерять тебя. Не сейчас. Не после всего, что мы прошли.       Драко закрыл глаза. Его пальцы сжали её руку — так крепко, что почти больно.       — Давай бороться, — тихо сказала Гермиона. — Вместе. Как мы и обещали.       Он открыл глаза. В них больше не было сомнений.       — Вместе, — повторил он хрипло. — Прости меня. Я был дураком.       — Ты был дураком, который пытается защитить меня, — она улыбнулась сквозь слёзы, которые наконец потекли по щекам. — Но я не нуждаюсь в защите, Драко. Мне нужен ты рядом.       Он притянул её к себе и обнял — так крепко, будто боялся, что она исчезнет, растворится в воздухе.       — Я больше никогда не предложу расстаться, — прошептал он ей в волосы. — Никогда. Клянусь.       — Я запомню, — ответила она, уткнувшись носом в его плечо.       На следующий день Гермиона сделала то, чего от неё никто не ожидал.       Она попросила срочного эфира на главном магическом канале — «Голос волшебства». Редактор, старый знакомый ещё по военным репортажам, сначала отнекивался — «свободных слотов нет», «это не формат», «ты уверена, что хочешь выходить в эфир после всего, что пишут?». Но Гермиона была настойчива.       — Это важно, — сказала она твёрдо. — Более важно, чем всё, что я делала в последнее время.       Редактор посмотрел на неё долгим взглядом, вздохнул и махнул рукой:       — Ладно. Через час. Студия три.       Её выступление транслировалось по всему магическому миру — его показывали в пабах, домах, офисах Министерства. В «Дырявом котле» замерли посетители с кружками на полпути ко рту. В Министерстве магии сотрудники столпились у экранов в коридорах. Даже в Малфой-мэноре домовики замерли с метёлками, глядя на светящееся зеркало в гостиной.       Гермиона стояла перед камерой — прямая, собранная, с горящими глазами. Никаких записей, никаких подсказок. Только она и правда.       — Меня зовут Гермиона Грейнджер, — начала она, и её голос прозвучал на всю страну. — И я хочу сказать несколько слов о любви. О настоящей любви, которая сильнее предрассудков, сильнее сплетен, сильнее давления общества.       Она сделала паузу, глубоко вдохнула.       — Я люблю Драко Малфоя. Люблю не за его имя, не за его состояние, не за связи. Я люблю его за то, какой он есть: за его ум, за его смелость меняться, за его доброту, которую он так долго прятал. За его боль, которую он не показывает другим. За его способность признавать свои ошибки — а это сложнее, чем кажется.       Её голос чуть дрогнул, но она продолжила:       — Да, его семья совершала ошибки. Да, он сам совершал ошибки. Но он признал их. Он изменился. Он каждый день доказывает, что человек может стать лучше, если захочет. И я горжусь тем, что могу идти рядом с ним.       Она посмотрела прямо в камеру — и в этот момент казалось, что она обращается лично к каждому зрителю, к каждому, кто когда-либо чувствовал себя одиноким, непонятым, отвергнутым.       — Меня пугали потерей карьеры. Мне намекали, что я должна «сделать правильный выбор». Мои счета проверяли, мою почту читали, мою репутацию уничтожали.       Она выпрямилась ещё больше.       — Но я уже сделала свой выбор. Мой выбор — это Драко. И я не откажусь от него ни за какие блага мира.       Голос Гермионы зазвучал твёрже — в нём появились стальные нотки:       — Если из-за этого я потеряю работу — я найду другую. Если из-за этого от меня отвернутся люди — значит, они никогда по-настоящему меня не знали. Если из-за этого меня перестанут приглашать на обеды и приёмы — значит, мне не нужны такие обеды.       Она шагнула ближе к камере.       — Но я не предам человека, который стал для меня всем. Не предам его доверие. Не предам его любовь. Не предам нас.       Её голос зазвучал ещё громче — не крик, но что-то большее:       — Так что слушайте меня, все, кто осуждает, шепчется, угрожает: я буду с Драко Малфоем. Несмотря ни на что. Несмотря на бойкот. Несмотря на сплетни. Несмотря на давление. Несмотря на анонимные письма и докладные записки. Несмотря на то, что мир против нас.       Она перевела дыхание.       — Я буду с ним, потому что люблю его. И никакая сила в магическом мире не заставит меня отказаться от этой любви.       В студии стояла тишина — даже операторы замерли, забыв нажимать кнопки.       Гермиона посмотрела прямо в объектив — и в её глазах горел тот самый огонь, который когда-то помог ей выжить в войну.       — И если среди вас есть те, кто когда-то боялся признаться в своих чувствах из-за страха перед мнением других — знайте: любовь стоит того, чтобы за неё бороться. Стоит того, чтобы рисковать. Стоит того, чтобы терять что-то ради неё. Потому что в конце концов, когда вы состаритесь и оглянетесь назад, вы будете жалеть не о том, что боролись, а о том, что сдались.       Она улыбнулась — мягко, почти нежно.       — Спасибо.       Красная лампочка на камере погасла.       В студии повисла тишина. Затем оператор, пожилой волшебник с седыми бакенбардами, первым зааплодировал. К нему присоединился звукорежиссёр, потом редактор, потом остальные.       Гермиона стояла посреди этого оваций, чувствуя, как слёзы текут по щекам — но на этот раз это были слёзы облегчения.       Тем временем в поместье Малфоев Драко смотрел трансляцию в одиночестве.       Он сидел в кресле, вцепившись в подлокотники так, что костяшки побелели. На экране Гермиона заканчивала речь, а он чувствовал, как к горлу подступает ком — тот самый, который он не позволял себе чувствовать с детства.       Её голос. Её слова. Её огонь.       Она делала это для них. Для него.       На экране Гермиона говорила: «Если из-за этого я потеряю работу — я найду другую». И Драко почувствовал, как по щеке скатилась слеза — первая за много лет.       Он не вытирал её.       Дверь открылась бесшумно — вошла Нарцисса. Она молча села в кресло рядом, положила руку ему на плечо. На экране Гермиона заканчивала речь, и даже леди Малфой, которая никогда не показывала эмоций на публике, смотрела на неё с чем-то, похожим на восхищение.       — Она невероятна, — тихо сказала мать.       — Да, — хрипло ответил Драко, не отрывая глаз от экрана. — И она права. Я не должен был предлагать расставание. Я должен был бороться. Она боролась за нас, а я…       — Ты испугался, — закончила за него Нарцисса. — Это нормально. Страх — не слабость. Слабость — поддаться ему.       Она помолчала.       — Но ты не поддался. Ты услышал её. И теперь знаешь, что делать.       Драко повернулся к матери. Впервые за долгое время он увидел в её глазах не холодную отстранённость, а тепло.       — Тогда борись, — Нарцисса улыбнулась — редко, почти неумело, но искренне. — Теперь у тебя есть союзник, которого не сломить. И, кажется, любовь, которая стоит того, чтобы за неё сражаться.       Драко посмотрел на экран, где лицо Гермионы сменилось заставкой новостей.       — Спасибо, мама, — тихо сказал он.       Нарцисса кивнула, сжала его плечо на мгновение и вышла, оставив его одного.       Через час Драко уже аппарировал к квартире Гермионы.       Дождь всё ещё шёл — мелкий, осенний, холодный. Но ему было всё равно. Он поднялся по лестнице, не пользуясь магией, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.       Он постучал.       Дверь открылась почти сразу — будто она ждала его.       Гермиона стояла на пороге — с влажными волосами после душа, в его старой рубашке, которую она носила дома. Глаза её были красными — она плакала после эфира, но не от боли, а от освобождения.       Они смотрели друг на друга несколько секунд — целую вечность, уместившуюся в одно мгновение.       Затем Драко шагнул вперёд и обнял её — так крепко, как никогда раньше. Он прижал её к себе, уткнулся лицом в её волосы, вдыхая запах её шампуня, запах дома, запах жизни.       — Прости меня, — прошептал он ей в волосы, и голос его сорвался. — Я больше никогда не предложу расстаться. Никогда не отступлю. Никогда не испугаюсь. Я буду с тобой. Всегда.       — Всегда, — повторила Гермиона, прижимаясь к нему, чувствуя, как его сердце бьётся в унисон с её. — Вместе.       Он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза.       — Ты была великолепна, — сказал он хрипло. — Я смотрел на тебя и не мог поверить, что такая женщина любит меня. Что она готова бороться за меня.       — Я всегда буду бороться за тебя, — ответила она, проводя пальцами по его щеке. — Потому что ты стоишь этого. Потому что мы стоим этого.       Драко наклонился и поцеловал её — медленно, глубоко, вкладывая в этот поцелуй всю свою благодарность, всю свою любовь, всё обещание того, что он больше никогда не усомнится в них.       Гермиона ответила на поцелуй, запуская пальцы в его волосы, притягивая его ближе.       Они стояли так в прихожей, под звуки дождя за окном, и весь остальной мир перестал существовать.       Позже, когда они лежали в постели, переплетённые руками и ногами, Гермиона спросила:       — И что теперь? Что мы будем делать?       Драко помолчал, глядя в потолок.       — Теперь мы будем жить, — сказал он наконец. — По-настоящему. Не прячась. Не оглядываясь. Не боясь.       Он повернул голову и посмотрел на неё.       — Я открою свой бизнес заново. Найду новых партнёров. Тех, кому не важно, с кем я сплю, а важно, что я делаю.       — А я продолжу работать в Министерстве, — добавила Гермиона. — И если они захотят меня уволить — пусть попробуют. Я буду бороться. За своё место. За свои идеи. За нас.       Драко усмехнулся.       — Ты когда-нибудь устаёшь бороться?       — С тобой — нет, — она прижалась к нему ближе. — С тобой я чувствую, что могу всё.       Он поцеловал её в макушку.       — Я тоже. С тобой я чувствую, что могу стать лучше. Что я уже становлюсь.       За окном дождь постепенно стихал, и сквозь тучи начали пробиваться первые лучи утреннего солнца. Где-то там, за стенами квартиры, мир продолжал бурлить и осуждать. Но здесь, в этом маленьком убежище, двое людей знали точно: их любовь сильнее любых бурь.       И они никогда больше не позволят страху разлучить их.