Глава 1

12 ноября 1921 год 18:30 Сегодня на лекции я заметил, что профессор смотрит на меня иначе. Его взгляд был таким внимательным, будто он что-то выискивал. Я не мог сосредоточиться на теме урока — мысли о том, почему он так пристально за мной следит, не давали покоя.

***

В то утро я, по своему обычаю, решил прогуляться рано утром. Так как я плохо сплю, подобный обычай стал частым делом — можно даже сказать, ритуалом. Почему ритуалом? Шум листьев и пустых дорог заставлял забыть кошмары, что снятся мне день ото дня. Тихие шаги прохожих, шорохи опавших листьев и отдалённый гул автомобилей. Эти звуки казались мне одновременно знакомыми и чуждыми. Я чувствовал себя изолированным в своём собственном мире, и каждый звук напоминал о том, что жизнь продолжается вне этих стен. Помнится, это была осень тысяча девятьсот двадцать первого года. Осеннее утро, как всегда, начиналось с кошмаров. Ночь прошла в мучительных снах, которые оставили в душе только тревогу. Резкий удар, треск в голове заставил меня сесть в позу жалкого труса, дрожащего после ночного видения. Глаза метались по тонкому постельному белью, худые руки лихорадочно тряслись, а рот, казалось, застыл в немом ужасе. Я спал в одежде; озноб прошиб моё худощавое, болезненно-бледное тело, и я рухнул обратно в кровать. Часы показывали десять минут шестого. «Десять минут шестого, десять минут шестого», — в лихорадочном бреду повторял я тихим голосом, проводя рукой по лицу. Совсем с ума тронулся, а ведь это всё из-за вредоносного образа жизни. Ещё бы, какой нормальный человек спит в одежде, ест кофе и пишет день ото дня? Я встал и посмотрел на своего соседа по комнате. Да, по комнате. Я снимал её вместе со знакомым, имя его нарицательное было Эрхард. Иронично. Неряшливый парень, спящий в одном ботинке, так забавлял меня, что я невольно загляделся этой картиной. Да, он был моей противоположностью, хотя, вроде бы, друзья — это те, кто схож между собой. Вроде бы. Я ощутил противоречивые чувства. Уверенный, энергичный и всегда готовый прийти на помощь. А я... А что я? Я оставался в своей скорлупе, погружённый в собственные страхи. Как он мог быть таким простым и открытым, когда я едва мог вымолвить слово? Задумавшись об этом, я подошёл к окну. Осенний пейзаж за стеклом был полон красок, но мне не удавалось ощутить их красоту. Я продолжал наблюдать за миром, который казался таким далеким и недосягаемым. Следует ли описывать погоду, что была за окном? Оно, к слову, пропускало холодный воздух, заставляя меня ночью каждый раз съёживаться от проклятого холода. Не приводя себя в порядок, я так и вышел. Холодный воздух улицы после душной комнаты ударил в легкие, как ледяная вода. Я шел, прижимая локти к бокам, стараясь слиться с серыми фасадами домов. В это время город принадлежал только молочникам и таким же безумцам, как я, чей разум отказывался отдыхать. Но в это утро тишина казалась мне... фальшивой. Я поймал себя на том, что на каждом перекрестке я невольно оглядываюсь. Мой взгляд цеплялся за пустые подворотни и темные арки. Кого я там искал? Или, вернее сказать, кого я боялся увидеть? В мыслях снова всплыло лицо профессора. В институте его считали образцом педантичности. Всегда застегнутый на все пуговицы, с тонкими, почти прозрачными пальцами, которыми он так методично перелистывал страницы учебника. Но в последнее время... его лекции превратились для меня в пытку. Я чувствовал его взгляд. Когда он писал на доске, он оборачивался чаще, чем того требовала тема, и его глаза неизменно находили меня в толпе студентов. Они не выражали строгости. Это было что-то другое — жадное, будто меня раздевают?вспоминаю и по коже бежит холод. «Ваш почерк стал неровным, Клаус, — сказал он мне позавчера, возвращая работу. Его рука на мгновение задержалась на моей, и я почувствовал, какая она сухая и горячая, словно у человека в лихорадке. — Вы плохо спите? Вам стоит беречь себя.» Тогда я списал это на обычную странность профессора. Но вчера не пришел Ганс. Ганс, мой единственный приятель по курсу, который сидел со мной за одной партой и вечно шептался, отвлекая от лекций. Преподаватель даже не спросил, где он. Я спустился тогда вниз по деревянной лестнице. Занятия закончились и нужно было идти дальше.Мой взгляд привлёкла рука мужчины.. Странно конечно, что именно она. Кажется она что-то писала или вычеркивала, да да!Я резко замедлился шаг и стал всматриваться в буквы. Вчитываться в них. У меня было яростное желание узнать о чем же он пишет. Это был список! Да список имён.Тут я на мгновение остолбенел. Он просто стер имя Ганса из списка посещаемости так спокойно, будто того никогда и не существовало?Но почему? Я шел по мостовой, и звук моих собственных шагов казался мне слишком громким. Как же раздражает. И вдруг мне показалось, что в ритме моих шагов есть какой-то сбой. Лишний звук. Едва уловимое эхо, которое раздавалось на долю секунды позже моего шага. Я резко остановился у витрины закрытой лавки. Сердце колотилось в ребра. Я посмотрел на отражение в темном стекле. Пустая улица, подсвеченная редкими газовыми фонарями. Клочья тумана. Никого. — Паранойя, — прошептал я, и мой голос прозвучал чуждо в утренней тишине. — Просто недосып. Кофе и отсутствие еды. Я двинулся дальше, намеренно свернув в сторону парка, чтобы сократить путь. Но чувство, что в затылок мне кто-то смотрит — внимательно, не мигая, — не исчезало. Это было похоже на то, как если бы профессор стоял прямо за моей спиной в аудитории. Тот же запах мятных конфет и чего-то сладковатого, лекарственного.Или я брежу? Видимо мысли только вокруг этого бедного мужчины. Всё же я скоро буду сходить за помешаного. На скамейке под старым дубом я увидел забытую кем-то газету. Она была мокрой от росы. Я прошел мимо, но краем глаза заметил черную фигуру за деревом. Я замер, боясь дышать. Это был просто столб или тень? Тень шевельнулась. Я не стал проверять. Я прибавил шагу, чувствуя, как внутри нарастает холодный, липкий ужас. Я еще не знал наверняка, что он идет за мной. Но я уже знал, что в институте сегодня мне будет страшно встретиться с ним взглядом. Потому что, если он улыбнется мне так же, как вчера... я пойму, что Ганс пропал не случайно. Я шел, кутаясь в пальто, и вдруг рука в кармане наткнулась на что-то холодное. Это была пуговица. Маленькая, костяная, совершенно не похожая на те, что были на моей одежде. Я вытащил её на свет. Точно такая же пуговица была на манжете профессора, когда он вчера поправлял мои записи... «Глупость, — подумал я, и рука моя задрожала. — Мало ли в мире костяных пуговиц? Я мог подобрать её где угодно. В трамвае, в коридоре университета... Она просто зацепилась за мой рукав». Я хотел выбросить её в сточную канаву, но что-то меня остановило. Липкое чувство подсказало: если я её выброшу, я признаю, что она настоящая. А пока она в кармане — это просто случайность. — Эй, Клаус! — окликнул меня кто-то. Я вздрогнул так сильно, что едва не упал. Это был всего лишь молочник, выгружавший бидоны. Но на секунду мне показалось, что из-за угла за мной наблюдает высокая фигура. Я моргнул. Угол был пуст. «Это всё нервы, — твердил я себе, ускоряя шаг. — Просто нужно поспать. Профессор сейчас дома, пьёт свой утренний чай и проверяет работы. Голос молочника все еще отдавался эхом в ушах, заглушая треск газовых фонарей, которые еще не погасли даже при дневном свете. Этот город, этот туман, этот холод — всё стало декорациями моего личного ада. Пуговица в кармане казалась мне живой, словно маленькое костяное сердце, бьющееся в унисон с моим собственным. Я свернул в сторону парка. Старый дуб, под которым я видел газету и тень, теперь казался мне зловещей фигурой. Его ветви, похожие на скрюченные пальцы, тянулись к небу, словно моля о помощи или, наоборот, угрожая. Я ускорил шаг, почти бегом, стараясь не смотреть по сторонам. Но взгляд сам собой цеплялся за тени, за каждое движение листвы, за каждую складку на мокрой земле. В голове моей звучал голос Рихтенгена, спокойный, будто он комментировал свою собственную лекцию. «Страх — это мощный инструмент, Клаус. Он может сделать нас сильнее или сломать нас окончательно». Я чувствовал, как он меня ломает. Каждый шаг от него, каждая попытка убежать — лишь укрепляли его власть. Я добрался до парковой аллеи, где раньше любил гулять с отцом. Тогда эти прогулки были полны умиротворения, оживленных взглядов. Теперь — лишь тишина, прерываемая моим собственным сбивчивым дыханием. Мне казалось, что деревья шепчутся обо мне, их листья издают звук, похожий на треск бумаги, которую Рихтенген рвал сегодня утром. Вспомнился список. Имя Ганса. Исчезнувшее, будто его и не было. Как будто его никогда не существовало. Это было ужасающе. Словно Рихтенген мог стирать людей из реальности. И я был следующим в очереди. Мои шаги. Звук, который я услышал на мостовой. Сначала я решил, что это мое собственное эхо, мой собственный страх, отставший на долю секунды. Но теперь, в парке, я начал улавливать его снова. Тихий, ритмичный стук. Он шел где-то позади. Не из-за деревьев, не из-за кустов. А словно из самого тумана, который все еще клубился здесь, несмотря на день. Я остановился. Прислушался. Стук продолжался. Чуть слышный, но настойчивый. Это был звук, который не принадлежал ни городу, ни природе. Этот звук был… искусственным. Как будто кто-то методично, с идеальным ритмом, постукивал тростью по мостовой. Моё тело напряглось. Вспомнилась рука профессора. Его спокойная улыбка. Запах. И пуговица в кармане. Я вытащил её. Она была холодной, гладкой. Я сжал её в кулаке, чувствуя, как острые края впиваются в ладонь. Это было лучше, чем боль от страха. Я поднял взгляд. Напротив меня, в конце аллеи, стоял силуэт. Высокий, с тростью. Фигура была окутана туманом, но я узнал его. И сразу понял — это не просто тень. Это его присутствие. Его безмолвное, но такое явное наблюдение. Я не стал проверять. Я не стал ждать. Я развернулся и побежал. Не назад, не вперед. А вбок, в чащу кустарника, где ветви хлестали меня по лицу, а корни пытались споткнуть. Я бежал, и единственный звук, который я слышал, кроме стука собственного сердца, был этот тихий, ритмичный стук, который, казалось, преследовал меня, становясь всё громче. В какой-то момент я почувствовал, что задыхаюсь. Воздух стал густым, как пропиленгликоль в банках Рихтенгена. Мне казалось, что я снова в той комнате, где он держал скальпель у моей шеи. И тут я понял. Недосып. Кофе. Отсутствие еды. Это всё самообман. Профессор не просто следит за мной. Он *был* за мной. Он был везде. В моих шагах, в шепоте деревьев, в запахе тумана. Он был частью этого города, частью моего страха. И теперь он был частью меня. Я споткнулся о корень и упал. Лицом в сырую траву. Открытая газета. Ее тоже кто-то забыл. Я нагнулся, чтобы посмотреть, и увидел заголовок: «В Берлине обнаружено очередное тело. Предполагается, что это дело рук серийного маньяка».