Часть 2

24 ноября. 1921год. 01:00 Мои буквы сегодня похожи на колючую проволоку. Я смотрел на страницу тетради, и мне казалось, что если я прикоснусь к ней пальцем, то порежусь. Узкие, вертикальные, лишенные воздуха — они были моим единственным убежищем. В 1920-м году в Гейдельберге слишком много пустого пространства: широкие мостовые, гулкие коридоры института, огромные окна аудиторий. Я заполнял бумагу этим черным, острым частоколом, чтобы между строк не пролезло оно. Или он. На полях, чуть выше заголовка лекции по анатомии, запекшимся пятном темнели инициалы: NS/GH. Я не помнил, как начертил их. Возможно, рука сделала это сама, пока профессор Рихтенген монотонно рассказывал о фасциях и мышечных волокнах. Его голос тогда казался мне шелком, который медленно наматывают на мою шею. "ОН РЕЖЕТ ВЕНЫ ВСЕМ МОИМ ДРУЗЬЯМ. ОН НА МНЕ ПОМЕШАН. ОН БОЛЬНОЙ УБЛЮДОК!"

***

Мне всегда нравилась природа. В детстве я часто проводил выходные в саду — и неважно, была ли на улице зима или лето. Всё тогда казалось мне источником тихой радости. Отец, правда, вечно был недоволен: его раздражало, что я вечно исчезал из поля его зрения, прячась в зарослях. Вот и сейчас, глядя в окно, я невольно провалился в эти воспоминания. Перед глазами стоял наш небольшой дворик, усыпанный кустами какой-то дикой ягоды; заросшая трава и деревья, теснившиеся по краям этого маленького островка, казались мне тогда могучими стражами, защищавшими мой мир от внешнего хаоса. В тех зарослях постоянно мелькали дети: они сновали туда-сюда, наполняя воздух звонким смехом. Глядя на них, я ощутил болезненный укол тоски — мне отчаянно захотелось вернуться в то беззаботное время. Но мой взгляд резко — сам не знаю почему — переключился на мужчину, возникшего в воротах. Он был высокого роста, облачен во всё темное и производил гнетущее, мрачное впечатление. Он целенаправленно направлялся во двор. Внутри у меня всё похолодело. Я сразу догадался, что это тот самый человек, о котором предупреждала хозяйка. Перед тем как мы с Эрхардом заселились, она отвела нас в сторону и, бледнея, наказала: ни в коем случае не открывать дверь и не вступать в разговоры с мужчиной, который может о чем-то попросить.

Она объясняла это сбивчиво, почти шепотом. По её словам, этот странный гость часто захаживает к новым квартирантам. Он вежлив, он просит о какой-нибудь мелочи, но стоит людям проявить сострадание и отворить ему дверь, как их жизнь обрывается. Те, кто впускал его, долго не жили. Мужчина остановился посреди двора и медленно поднял голову, всматриваясь в наши окна. Его лицо оставалось в тени, но я кожей почувствовал этот липкий, изучающий взгляд. В голове пульсировала только одна мысль: он пришел не просто так. Он пришел за кем-то из нас. Данная картина настолько вызывала у меня отвращение, что я решил отступить и заняться своими делами. Но стоило мне подумать о странном мужчине, как вдруг раздался стук — ровно в тот момент, когда я хотел задернуть шторы. Три отчетливых удара по дереву. Негромких, не яростных, но обладающих какой-то жуткой, тяжелой уверенностью. — Иду, иду! — весело отозвался Эрхард, отбрасывая в сторону газету. — Нет! — прошипел я и почти прыгнул к нему, вцепляясь в рукав его рубашки. — Ты слышал, что говорила фрау Марта? Не смей! Эрхард посмотрел на мои побелевшие пальцы, а потом мне в лицо. В его глазах читалась смесь раздражения и искреннего удивления. — Клаус, ты бредишь. Фрау Марта — старая суеверная женщина, которая видит призраков в каждой тени. Это, скорее всего, почтальон или сосед, которому не хватило щепотки соли. Пусти. — Это не сосед... — прошептал я, чувствуя, как руки невольно начали трястись от перевозбуждения. — Я видел его во дворе. Он... он внушает ужас, Эрхард. Стук повторился. На этот раз он показался мне более настойчивым. Словно тот, кто стоял за дверью, точно знал, что мы дома и что мы боимся. — Пожалуйста, Эрхард... — мои руки дрожали. — Если ты откроешь, ты же знаешь: будет худо, как с прошлыми квартирантами. — Перестань нести чушь! — Эрхард резко стряхнул мою руку. Его обычно добродушное лицо исказилось от злости. — Я не собираюсь дрожать в собственной комнате из-за сказок о «страшном человеке». Это просто дверь, Клаус. И за ней просто человек. Он зашагал по коридору. Каждый его шаг отдавался в моей голове ударом молота. Я застыл в дверном проеме, не в силах пошевелиться. Эрхард дошел до двери и положил ладонь на медную ручку. — Кто там? — крикнул он, но его голос, несмотря на всю браваду, слегка дрогнув. За дверью воцарилась тишина. Такая плотная, что я слышал шелест дождя за окном и собственное хриплое дыхание. А затем раздался голос. Он был тихим, вкрадчивым и каким-то хриплым. В нем слышались металл и раздражение. — Прошу прощения за беспокойство, — произнес голос из-за двери. — Я всего лишь ваш сосед снизу. Хотел попросить у вас немного чернил. Моё перо высохло, а мне нужно закончить один... очень важный список. Я почувствовал, как мир вокруг меня начал медленно вращаться. Чернила. Список. Какой, к черту, список?!Да неужели тот самый?!? — Видишь? — Эрхард обернулся ко мне, победно улыбаясь, хотя его лицо стало мертвенно-бледным. — Всего лишь чернила. Какой-то ученый старик или писатель, наверное... — Не открывай! — закричал я, но было поздно. Эрхард повернул ключ. Щелчок замка прозвучал как выстрел. Тяжелая дубовая дверь медленно, с тягучим скрипом начала отворяться. В узкую щель ворвался запах — не осени и не дождя. Это был запах чего-то сырого, горького, приторного лекарства. Тот самый запах, который преследовал меня в парке. — Добрый день, — произнес высокий силуэт, переступая порог. Я увидел длинную бледную руку в черной перчатке, которая аккуратно легла на косяк двери. А потом я увидел его глаза. За стеклами очков они не выражали ничего, кроме бесконечного, ледяного любопытства. — Благодарю, что впустили, — сказал гость, глядя прямо на меня, мимо остолбеневшего Эрхарда. — Вы очень гостеприимны, Клаус. Я хотел что-то сказать, но слова будто застыли в воздухе. Я просто стоял, глядя на гостя в полном непонимании. Человек в черном медленно снял шляпу. Эрхард же в это время, словно в трансе, убежал в комнату искать чернила, оставив нас наедине. Мужчина сделал шаг вперед, сокращая дистанцию. Он полез в карман пальто и достал маленькую костяную пуговицу. — Вашему другу она больше не нужна, — мягко добавил он. — Как вы думаете, Эрхарду она будет к лицу? Я попятился, пока не уперся спиной в холодную стену. — Кто вы такой? — мой голос превратился в надтреснутый шепот. — И почему...почему вы следите за мной?Откуда знаете моё имя? Гость наклонил голову набок, и свет из окна отразился в его очках, превращая их в два белых мертвых диска. Из комнаты послышался грохот — Эрхард что-то уронил. — Я нашел! Кажется, нашел! — крикнул он оттуда, и в его голосе слышалась странная, пугающая истеричность. Мужчина в черном улыбнулся. Это была не человеческая улыбка, а простое движение мышц, лишенное тепла. Он протянул руку и аккуратно вложил костяную пуговицу мне в руку. — Какой милый мальчик, чернила ему скоро не понадобятся, — прошептал он. — В списке не принято писать чернилами. Мы используем нечто более... долговечное. Он развернулся, чтобы уйти, но на пороге остановился и бросил через плечо: — До встречи, Клаус. Постарайтесь сегодня не спать в одежде. Это мешает видеть, как бьется ваше сердце. Дверь захлопнулась сама собой, без единого звука. В коридоре стало темно и тихо. Через секунду из комнаты выбежал Эрхард с пузырьком чернил в руках. Он тяжело дышал, его глаза бегали. — Где он? — спросил он, озираясь. — Где этот старик? Я не ответил. Я смотрел на пуговицу, лежащую в моей руке. Она была еще теплой, словно её только что оторвали от живого тела. — Не знаю... просто ушёл — проговорил я, чувствуя, как сознание начинает ускользать. Я почти бежал. Тяжелые кованые ворота университета возникли из тумана как челюсти гигантского зверя, готового захлопнуться. Внутри, в главном вестибюле, было людно, и на мгновение я почувствовал облегчение. Студенты смеялись, стряхивали капли росы с пальто, обсуждали вечерние посиделки. Но среди этого привычного шума я чувствовал себя призраком. Я вошел в аудиторию. Мое место — четвертый ряд, крайнее у окна. Справа от меня — пустота. Свободный стул Ганса казался мне черной дырой, засасывающей весь свет в комнате. На полированной поверхности парты все еще виднелась глубокая царапина, которую Ганс процарапал перочинным ножом на прошлой неделе. След остался, а человек — нет. Дверь скрипнула. В аудитории воцарилась мертвая тишина, обычная для его лекций. Профессор вошел не спеша. Его шаги были мягкими, почти бесшумными — совсем не то тяжелое эхо, что преследовало меня на мостовой. Он положил свой кожаный портфель на стол и обвел взглядом присутствующих. Его глаза — светлые, почти прозрачные — на секунду задержались на мне. Мне показалось, что он едва заметно кивнул, как старому знакомому, с которым они только что расстались. — Сегодня мы продолжим изучение анатомии— произнес он своим бархатным, убаюкивающим голосом. Он повернулся к доске, чтобы записать дату, и рукав его сюртука задрался. Мои глаза приковало к его левому манжету. Одна пуговица отсутствовала. На её месте болталась лишь тонкая, оборванная нить. Моя рука в кармане непроизвольно сжала маленькую костяную пуговицу. Края её врезались в кожу. Это не было случайностью. Он был в моей комнате? Или он стоял так близко ко мне в коридоре, что я сорвал её, зацепившись рукавом? — Клаус, — голос профессора прозвучал как гром среди ясного неба. Я вздрогнул, едва не выронив пуговицу на пол. Он стоял у своей кафедры, не сводя с меня глаз. В его улыбке не было угрозы — только бесконечное, ледяное любопытство. — Вы сегодня бледны. Вас что-то беспокоит? Может быть... отсутствие вашего соседа? — Он заболел, господин профессор, — выдавил я, и мой голос прозвучал так, будто я глотал песок. — Ганс прислал записку. Это была ложь. Ганс ничего не присылал. Но я видел, как глаза профессора сузились. — Записку? Как интересно. И где же она? — Я... я забыл её дома. — Жаль. Очень жаль, — профессор медленно пошел вдоль рядов. — Знаете, Клаус, мир полон вещей, которые кажутся нам важными, пока они находятся перед глазами. Но стоит им исчезнуть, как наше сознание услужливо стирает их, словно мел с доски. Это механизм защиты. Если бы мы помнили всё, что потеряли, мы бы сошли с ума. Он остановился прямо напротив моей парты. От него пахнуло тем самым мятным леденцом и формалином. Он наклонился так низко, что я видел сеточку сосудов в его глазах. — Но вы, Клаус, — прошептал он так, чтобы слышал только я, — вы, кажется, обладаете редкой, почти болезненной памятью. Это может стать проблемой. Его рука — длинные, сухие пальцы — легла на край моего стола, совсем рядом с моей рукой. — Что это у вас в кармане? — спросил он вкрадчиво. — Вы так крепко что-то сжимаете. Не покажете ли и мне? В этот момент я понял: если я достану пуговицу, я признаю, что знаю. Если я оставлю её там — я уже соучастник. Весь класс смотрел на нас, но аудитория казалась пустой, отделенной от нас стеной непроницаемого тумана. — Это просто талисман, господин профессор, — сказал я, чувствуя, как по спине стекает холодный пот. — На удачу. — Удача — переменчивая дама, — он выпрямился и вернулся к доске. — Но иногда она принимает форму маленьких, незначительных предметов. Главное — вовремя их выбросить.Затем он добавил тихо, но я каким-то образом, уловил. Пока они не стали уликами против вас самих. Лекция продолжалась, но я не слышал ни слова. Я смотрел на пустой стул Ганса и на оборванную нитку на манжете профессора. Теперь я точно знал: эхо шагов за спиной не было паранойей. Это была примерка. И следующей записью, которую он сотрет из списка... Домой я вернулся лишь поздно вечером. Улицы снова заволокло кисеей тумана, фонари горели вполнакала — мутными, размытыми желтками. Я запер дверь на все замки. Комната встретила меня запахом сырых книг и одиночества. Я сел за стол. Пуговица легла на столешницу — маленькая костяная планета, вращающаяся вокруг оси из торчащих ниток. Она жгла мне пальцы, хотя на ощупь была холодна, как покойник. Нужно было записать всё, что произошло. Если я исчезну следом за Гансом, пусть останется хоть какая-то ниточка. Я пишу достаточно долго. Скрип пера успокаивает, заглушает тишину пустой квартиры. Я описал и его манжет, и этот страшный шепот у парты, и царапину на лакированной поверхности. Время перевалило за полночь. Сон не шел — стоило мне закрыть глаза, и я снова видел эти глаза. Я отложил перо и перечитал написанное. Буквы прыгали перед глазами, строчки расползались черными трещинами по бумаге. Ох, как же много я написал. Так и сойти с ума легко. Слишком много для того, чтобы считать это выдумкой. Слишком подробно для человека, который надеется, что всё это ему привиделось.       [Конец записи.] Уильям задул свечу. В темноте вещи в комнате сразу стали чужими: плащ на вешалке горбился, как сгорбленная фигура, а зеркало на стене превратилось в мутный портал, из которого за мной мог наблюдать кто угодно. Он лег поверх одеяла не раздеваясь. Спать? Нет. Ждать. Где-то в глубине дома скрипнула половица — раз, другой. Может быть, старая рассохшаяся древесина. А может быть, мягкие, почти бесшумные шаги. Парень прислушался, затаив дыхание, но всё стихло. Только пуговица на столе, казалось, тихо-тихо перекатывалась от сквозняка, отсчитывая его пульс. Он поклялся себе: завтра я сойду с ума. Или сбегу из города. Или... я не знаю, что сделаю завтра. Его веки начали тяжелеть,но в последнюю секунду сознания он с ужасом осознал, что запах мяты и формалина никуда не делся из комнаты. Он был здесь. Всегда был здесь. И дверь, которую Фридрихсхафен "запер" на все замки, не имела никакого смысла.