Гореть

Зачем кричать,

Когда никто не слышит.

О чем мы говорим…

Мне кажется,

Что мы давно не живы

Зажглись и потихоньку догорим.

Когда нас много, начинается пожар

И города похожи

На крематорий и базар.

И все привыкли ничего не замечать,

Когда тебя не слышат,

Для чего кричать?

Мы можем помолчать,

Мы можем петь,

Стоять или бежать,

Но все равно гореть.

Огромный синий кит

Порвать не может сеть.

Сдаваться или нет,

Но все равно гореть.

— Гореть — Lumen

***

      Будильник привычно зазвенел на тумбочке возле кровати. Джеймс сразу же выключил его, поднимаясь на ноги. Потянулся, подошёл к окну — всё как всегда. Ночная мгла не позволяла разглядеть улицу, лишь в свете редких фонарей мелькали люди, спешащие на работу.       Джеймс привык к этому. Он уже привык ко всему в своей однообразной жизни и даже не жаловался на это. У него была стабильная работа, дом, хобби — большего ему и не нужно. Даже одиночество никогда не мучило его. Всё-таки, как Джеймс считал, он не так уж одинок — у него есть пара друзей, с которыми они иногда видятся, бывшая жена и дочь, с которыми он до сих пор в хороших отношениях, коллеги на работе относятся хорошо. Большего Джеймсу и не нужно.       Мужчина двинулся в ванную. Нужно привести себя в порядок перед работой: почистить зубы, побриться, причесать волосы. Джеймсу никогда не приходила мысль коротко подстричься. Он любил свои волосы — чёрные, с ранней сединой, которые старался аккуратно укладывал каждое утро. Это был маленький ритуал, придающий хоть какое-то разнообразие серым будням.       Пока он брился, взгляд упал на зеркало. На отражение привычного, спокойного лица сорокапятилетнего мужчины без особых примет. Ничего примечательного — обычный клерк, каких тысячи. Только казалось, что мешки под грустными серыми глазами стали больше. Но ведь он старается ложиться спать вовремя. Джеймс усмехнулся своим мыслям и включил воду, чтобы смыть остатки пены.       Сегодняшний день не предвещал ничего нового. Отчёты, обед в кафетерии, звонок бывшей жене вечером, возможно, даже найдутся сила написать письма семье в другую страну. Джеймс вышел из ванной и направился на кухню, чтобы сварить кофе.       К тому времени на улице уже кипела жизнь. С первым лучами солнца появились и люди, нет, не спешащие на работу — спешащие на очередной протест или забастовку. Джеймс старался не лезть в политику — он не хотел перемен в своей спокойной жизни. Он знал, что люди недовольны властью, недовольны своими зарплатами, условиями труда, недовольны военным положением в стране. Но что он может сделать? Может лишь стараться жить так, как всегда — работать, иногда отдыхать, разбавляя всё редкими встречами с близкими.       Джеймс отхлебнул горький кофе, глядя в окно. Где-то вдалеке слышались приглушённые крики и ритмичные удары по асфальту — возможно, очередная демонстрация. Он вздохнул и отвернулся от окна. Не его это дело. Вместо этого он включил радио, стоящее на столе.       — Доброе утро, Форт, с вами снова я — самый лучший ведущий новостей из самого лучшего города на земле! — оптимистично, как и всегда, вещал мужской голос из динамика. — Сегодня уже пятнадцатое декабря, а это значит, что до Рождества осталось всего девять дней!       Джеймс взглянул на календарь, висящий на холодильнике. Да, действительно, сегодня пятнадцатое декабря, а послезавтра у него день рождения. Джеймс не сильно задумывался, как будет отмечать его, да и будет ли вообще. Может наконец-то слетает к семье в Германию, отметят вместе. А может наконец-то встретится с бывшей женой и дочерью, посидят в кафе. Подарки на рождество Джеймс приготовил уже давно, как и подарки на новый год, и на день рождения дочери. Да, оно уже через две недели и отмечено в календаре. Джеймс не страдал провалами в памяти, но считал обязательным отмечать важные даты.       — На территории всей страны продолжают греметь массовые протесты и митинги, в связи с чем могут быть перебои в работе транспорта и железных дорог. Цены на бензин вновь выросли, а зарплаты рабочих упали на два процента…       Джеймс сделал глоток кофе, не дослушивая. Эти новости звучали из динамика каждое утро уже несколько месяцев. Цифры менялись, но суть оставалась прежней — всё шло к худшему, но как-то медленно, вязко, будто страна тонула не в бурном потоке, а в густой патоке.       — … А на южном въезде в город образовалась пробка из-за блокпоста. Военным рекомендовано проверять документы выборочно, однако…       Джеймс выключил радио. Кофе вдруг показался слишком горьким. Он добавил сахар, размешал, посмотрел в окно ещё раз. Колонна демонстрантов уже свернула за угол — слышимость стала тише. Кто-то размахивал флагом, которого Джеймс не узнал. Да и не хотел узнавать.       Он быстро оделся — серая рубашка, тёмные брюки, удобные ботинки. В прихожей взял портфель, ключи, шарф. Выходя из дома, Джеймс привычно проверил карманы: ключи, телефон, пропуск на работу, бумажник. Всё на месте.       Когда он вышел, утренний холод обжёг щёки. Небо было бледным, низкие облака обещали либо снег, либо дождь. Люди на тротуарах шли быстро, не глядя друг на друга. На другой стороне улицы подросток в чёрной маске что-то кричал в мегафон, а рядом двое полицейских переговаривались по рации, не обращая на него внимания.       Джеймс опустил голову и зашагал к автобусной остановке. Всё как всегда. Всё как надо.       Ему и не нужно было ничего другого.       Город тонул в маргинальных движениях: повсюду сияли граффити с различными лозунгами, люди кричали из окон, военных на улице с каждым днём становилось больше, чем гражданских. Джеймс даже не понял, когда для него это стало нормой. Радовало одно — его не трогают. Его дом, огороженный заборчиком, был не тронул граффити, оттуда не кричали о правах человека и туда не заглядывали с ежедневными проверками. Всё потому, что Джеймс зарекомендовал себя, как ничем не примечательный гражданин. Что о нём могли сказать его знакомые и коллеги? «Трудолюбивый», «молчаливый и понимающий», «да впринципе такой, как все, обычный мужик». Джеймсу это даже льстило. Быть невидимкой в мире, который сходит с ума, — своеобразный талант. Он застегнул пальто и слился с потоком спешащих на работу людей, таких же серых и незаметных.       Автобус пришёл без опоздания. Джеймс сел на своё обычное место у окна, достал наушники и включил музыку, чтобы не слышать разговоров пассажиров. Кто-то обсуждал очередной указ, кто-то — дефицит продуктов, женщина на заднем сиденье всхлипывала в телефонную трубку. Джеймс смотрел на проплывающие за стеклом улицы: разбитые витрины магазинов, портреты политиков, перечёркнутые красной краской, брошенные машины с выбитыми стёклами.       На остановке «Центральная» в автобус зашли военные. Двое, с автоматами. Бегло осмотрели салон. Их взгляды скользнули по Джеймсу, не задержавшись ни на секунду. Он даже не вытащил наушники. Просто чуть сильнее сжал портфель. Всё как всегда. Он неинтересен им — типичный офисный планктон совсем не похож на террориста и маргинала.       Джеймс вышел на своей остановке. До лаборатории, где он работал, нужно было ещё пройтись пешком. Джеймсу это очень нравилось. Конечно, сейчас прогулку немного омрачает грязь и смрад на улицах, но Джеймс старался искать во всём плюсы. Например, он мог подышать свежим, пусть и пропитанным гарью воздухом, мог размять ноги после душного автобуса, а главное — мог побыть наедине с собой. Без криков, без сирен, без чужих тревожных лиц. Всего пятнадцать минут тишины, пока он идёт знакомой дорогой мимо облупившихся стен и заколоченных витрин.       Сегодня на его пути стоял новый баннер, натянутый между двумя фонарными столбами. Крупные буквы гласили: «ТВОЁ МОЛЧАНИЕ — ТВОЯ СМЕРТЬ». Джеймс скользнул по нему взглядом и ускорил шаг. Где-то далеко хлопнул выстрел — то ли петарда, то ли что-то серьёзнее. Люди вокруг даже не вздрогнули. Привыкли.       На пути показалась церковь. Небольшое здание казалось совсем оторванным от реальности: чистое, с аккуратно убранным снегом, с тёплым светом внутри. Оттуда, как и всегда, раздавалось пение хора. Иногда после работы Джеймс заходил в эту церковь, послушать пение и немного отвлечься от суеты вокруг. Нет, он не был верующим и не просил помощи у кого свыше — ему было достаточно пения дружного хора мальчишек. Джеймс почти не вглядывался в их лица, но, как он помнил, им было не больше пятнадцати. Хористы всегда стояли стройными рядами, в чёрных мантиях и напоминали пингвинов, как для себя отметил Джеймс. Самые маленькие стояли впереди, то и дело оглядываясь на старших. У этих ребят впереди ещё вся жизнь, и Джеймсу было жаль, что на их время выпали такие тягости. Но он никогда не позволял себе задерживаться там больше, чем на несколько минут. Чужие молитвы и покаянные взгляды прихожан вызывали у него смутную неловкость. Он был человеком привычки, а не веры. И привычка велела ему идти дальше.       Лаборатория встретила его привычным запахом дезинфекции и гулом вентиляции. Пропуск послушно пискнул, турникет щёлкнул. Джеймс кивнул охраннику — пожилому мужчине с такой же усталой, как у него самого, улыбкой — и направился к своему рабочему месту. Здесь, среди стеллажей с пробирками и монотонного стрекота анализаторов, время текло иначе. Предсказуемо. Правильно. Его рабочее место находилось в подвальном этаже, в комнате без окон, где гудели компьютеры и пахло озоном. В большинстве своём он должен был заполнять документацию по анализам, иногда проверять реагенты и подавать отчёты. Идеальная работа для невидимки.       Коллеги уже сидели на местах. Марта, женщина под пятьдесят с вечно встревоженными глазами, подняла на него взгляд:       — Слышал? Вчера опять вокзал перекрывали. Говорят, бомбу искали.       Джеймс пожал плечами       — Нашли?       — Нет. Но три часа людей держали.       — Джеймс, доброе утро, — раздался голос коллеги Миранды. Она стояла у кулера с кружкой, глядя на него поверх очков. — Ты слышал новости? Говорят, сегодня утром взорвали склад на окраине. Опять эти…       — Не интересуюсь, — мягко перебил он, проходя мимо. — Хорошего дня, Миранда.       Она вздохнула и покачала головой, но ничего не сказала.       Джеймс добрался до свой каморки, убрал портфель в шкафчик и скинул пальто, сменив его на халат. В каморке свет всегда был тусклый, чаще его вообще не было, всё освещал экран компьютера. Джеймс сел за свой стол, включил монитор. Через минуту он уже углубился в отчёты, погружаясь в привычную, успокаивающую цифровую рутину. Всё как всегда.       Работа поглотила его целиком. Цифры, графики, показатели — он обрабатывал результаты анализов, вносил данные в отчёты, проверял партии реагентов. Всё это было отточено до автоматизма. Где-то к полудню он заметил, что в лаборатории стало тише обычного. Трое сотрудников не вышли на смену. У кого-то заболел ребёнок, кто-то не смог пробраться через перекрытый центр, а один, говорят, просто не пришёл. Исчез. Как будто его никогда и не было.       Джеймс не стал уточнять. Не его дело.       Ровно в двенадцать он поднялся в кафетерий. Очередь была небольшой — большинство коллег предпочитали перекусывать на своих местах. Джеймс взял поднос, суп, компот и бутерброд.       За соседним столиком двое мужчин негромко спорили о том, стоит ли подписывать какую-то петицию. Джеймс слушал вполуха, пока один из них не повысил голос:       — Если каждый будет молчать, они нас сожрут!       — А что ты предлагаешь? Выйти с коктейлем Молотова? У тебя двое детей!       Разговор угас так же быстро, как и вспыхнул. Оба замолчали, уткнувшись в тарелки. Джеймс уже собирался сесть за свободный столик в углу, его окликнули:       — Джеймс! Давно не виделись. Присядешь?       Это был Томас — один из тех редких друзей, которых Джеймс иногда называл своими. Высокий лысеющий мужчина с добрыми глазами и вечно мятым галстуком. Они работали в разных отделах, но иногда пересекались на обедах.       — Привет, Том, — Джеймс сел напротив. — Как дела?       — Да нормально, — Томас понизил голос, наклонившись ближе. — Слушай, ты в курсе, что завтра общая забастовка? Почти весь центр перекроют. Говорят, если не выйдем на работу — ничего страшного, начальство закрывает глаза. Все требуют переговоров с правительством.       Джеймс отхлебнул компот.       — Я буду работать. Мне не нужны проблемы.       — Да какие проблемы? — Томас удивился. — Присоединяйся к нам. Вместе веселее. Или ты против чего-то?       — Я ни за и ни против, — спокойно ответил Джеймс. — Просто хочу спокойствия. А протесты… они никогда не приносят покоя.       Томас хотел возразить, но замолчал, глядя в равнодушное лицо друга. Вместо этого он достал телефон и показал фотографию.       — Вот, внучку вчера крестили. Красивая, правда?       Джеймс искренне улыбнулся впервые за день. Они проговорили ещё минут двадцать — о семьях, о погоде, о ремонте в старом доме Томаса. Ни слова о политике, ни слова о войне. И Джеймс был благодарен за эту передышку.       После обеда он вернулся в свой подвал и проработал до шести вечера без перерыва. Выходя из здания, он заметил, что на улице стемнело раньше обычного — то ли тучи нагнало, то ли столбы дыма где-то на горизонте заслоняли солнце. Он не стал вглядываться.       Джеймс натянул воротник пальто и зашагал к автобусной остановке. Обратный путь всегда казался короче. Может быть, потому, что не нужно было никуда спешить. Дома его ждала тишина, горячий ужин и вечерний выпуск новостей, который он снова будет слушать вполуха.       Он всё-таки свернул к церкви. Хор пел как раз вечерню — высокие чистые голоса дрожали под сводами, и в этом дрожании было что-то отчаянное. Джеймс постоял у входа, не решаясь войти внутрь. Сквозь щель в двери он видел мальчишек в чёрном. Самый маленький, на первой скамье, зевнул и тут же испуганно прикрыл рот рукой. Джеймс почему-то улыбнулся. Один короткий миг нормальной жизни посреди всего этого безумия. Всё же он вошёл, тихо, чтобы никого не отвлекать. Хотя, внутри всё равно не было никого, кроме хористов. Джеймс сел за ближайшую к выходу скамью, разглядывая мальчишек.       Они пели на латыни — он не понимал слов, но мелодия сама по себе казалась молитвой. Что-то древнее, тягучее, как будто сам воздух внутри церкви помнил другие времена. Тихие, спокойные времена. Голоса мальчишек то взлетали вверх, к тёмным сводам, то падали вниз, и тогда казалось, что поют не они, а стены.       Самый маленький хорист, тот самый, что зевнул минуту назад, вдруг посмотрел в сторону Джеймса. На секунду их взгляды встретились. Глаза у мальчишки были удивительно светлыми, почти прозрачными, и в них не было ни детской беззаботности, ни страха — только какая-то тихая, не по годам серьёзная усталость.       Джеймс первым отвёл взгляд.       Он просидел так до конца песнопения. Когда хор замолк и мальчишки начали расходиться, шаркая подшитыми ботинками по каменному полу, Джеймс поднялся. В дверях его нагнал низкий голос:       — Вы редко заходите, сын мой. И никогда не остаётесь надолго.       Священник оказался выше, чем казалось издалека. Сутулый, с длинными седыми волосами, собранными в низкий хвост, он стоял в проходе, опираясь на потемневший посох. Глаза у него были такие же светлые, как у мальчишки, — возможно, это была семейная черта, а может, просто долгие годы всматривания во тьму дают такой отблеск.       — Я не верующий, — тихо сказал Джеймс.       — А я не спрашиваю о вере. Я спрашиваю, почему вы уходите.       Джеймс пожал плечами:       — Не хочу мешать.       — Вы никому не мешаете. — Священник кашлянул в кулак, и этот кашель показался Джеймсу очень старым, будто сам воздух выходил из лёгких с трудом. — Мальчикам нравится, когда их слушают. Особенно когда слушает кто-то, кто не просит их ни о чём.       Джеймс опустил взгляд. На полу, в лужице от растаявшего снега, отражался тусклый свет лампады.       — У них голоса… красивые, — сказал он, потому что нужно было что-то сказать.       — Да. — Священник кивнул. — Красивые. Только голосов становится всё меньше. В прошлом месяце ушли трое. Семьи уехали. Или не уехали. Я уже не спрашиваю куда.       Он помолчал, потом добавил тише: — Вы знаете, сын мой, в чём разница между нами и ними? Они думают, что тишина — это слабость. А мы знаем: тишина — это единственное место, где можно услышать правду.       Джеймс не нашёлся, что ответить. Он просто кивнул, натянул перчатки и вышел на холод.       Автобус пришёл почти пустой. Вечерний город за окнами пылал огнями рекламных щитов и костров — где праздничных, где протестных. Джеймс не различал. Люди разъехались по домам, предпочитая не задерживаться на улицах после наступления темноты. Джеймс сел на своё место, достал телефон и машинально открыл календарь. Послезавтра — день рождения. Семнадцатое декабря. Ему исполнится сорок шесть. Он задумался: может, действительно стоит взять отгул? Но тут же отмёл эту мысль. Лишний день дома — лишний повод задуматься о том, что ему не нравилось в его жизни. А задумываться он не любил.       Всё как всегда. Всё как надо.       И в этой обыденности было что-то успокаивающее, почти уютное. Мир снаружи мог гореть, но Джеймс знал своё место. Он был винтиком, который не хотел выпадать из механизма. Даже если сам механизм трещал по швам.       Дома его ждала та же тишина, что и всегда. Джеймс скинул пальто на вешалку, даже не повесив его аккуратно — позволил себе эту маленькую слабость. Прошёл на кухню, поставил разогревать ужин — вчерашний суп и котлету, купленную в магазине у дома. Вкуса он почти не чувствовал. Еда стала просто топливом, необходимым, чтобы дожить до следующего утра. Джеймс сварил новый кофе, сел в кресло у окна и уставился на улицу. За стеклом медленно падал снег — крупный, редкий, почти декоративный. Где-то далеко выла сирена, но звук был настолько привычным, что мозг отфильтровал его в разряд фонового шума. Где-то вдалеке горела баррикада — оранжевые сполохи лизали низкое небо. Снова крики. Снова сирены. Он взял книгу с журнального столика, открыл на заложенной странице, но не прочитал ни строчки. Пришлось отложить книгу.       Он снова включил радио. Теперь уже другой голос, женский, устало перечислял потери: обесточены три района, перекрыто движение на двух магистралях, в больницах не хватает лекарств. Джеймс убавил громкость, но не выключил совсем. Он видел из окна, как в соседнем доме соседка плачет — тихо, надрывно, пряча лицо в подушку, чтобы никто не слышал. Он не знал её имени. За всё время он ни разу не общался с ней.       Из мыслей Джеймса вывел телефонный звонок. Экране засветилось имя «Хелен», и Джеймс сразу взял трубку.       — Привет, — спокойно сказала женщина.       Джеймс более чем мог представить себе, что сейчас она тоже сидит у окна, в красном шелковом халате, с бокалом вина в руке, а её короткие красные кудри растрёпаны во все стороны после рабочего дня.       — Привет. Как ты? — так же спокойно ответил ей Джеймс, хлебнув кофе.       — Я слышала, у вас там всё совсем напряжённо. Ты в порядке?       — Да, конечно. До меня это всё не дошло. Пока, — где-то внутри Джеймс усмехнулся.       Хелен отпила из бокала, вздохнув.       — Будь осторожнее. Когда Кенни вернётся, мы уедем на ферму к маме. Может… Поедешь с нами? — в голосе Хелен послышалось лёгкое волнение и надежда, и она явно пыталась это скрыть.       — Спасибо за приглашение, — Джеймс сделал паузу, чувствуя, как в груди шевельнулось что-то тёплое и одновременно тяжёлое. — Но ты же знаешь меня. Я не люблю менять планы.       — Планы, Джеймс, — Хелен усмехнулась в трубку, и он точно услышал, как она сделала ещё глоток. — Твои планы — это просто способ ничего не менять. Ты не ответил: ты в порядке? Не только снаружи, а внутри.       Он посмотрел на своё отражение в тёмном окне. Уставшее лицо, седина на висках, морщины, которых ещё пару лет назад не было. Внутри? Внутри было пусто. Но не та пустота, что болит, а та, к которой привыкаешь, как к старой мебели.       — В полном, — ответил он слишком быстро. — Ты же знаешь, меня не пробить.       — Знаю, — тихо сказала Хелен. — В этом и проблема. Послушай… Кенни спрашивала о тебе. Когда ты приедешь? Ей нужен отец, Джеймс.       Джеймс закрыл глаза. В ушах всё ещё звучало пение мальчишек из церкви, их высокие, почти ангельские голоса. Тишина — единственное место, где можно услышать правду. Священник, кажется, знал, о чём говорил.       — Я приеду на её день рождения. Она же должна вернуться к тому времени? — поинтересовался Джеймс и получил в ответ короткое «угу».       — Посмотрим, — эхом отозвалась Хелен. В её голосе не было надежды. Только усталость. Такая же, как у него. — Береги себя, Джеймс. И… может, хватит уже быть невидимкой? Мир и без тебя сходит с ума. Твоё молчание не спасает никого, даже тебя самого. Береги себя. Я скучаю…       Она повесила трубку, не дожидаясь ответа.       Джеймс долго смотрел на потухший экран телефона. Снег за окном всё падал, медленно укрывая грязь, разбитый асфальт, осколки стёкол, обгоревшие баррикады. На секунду ему показалось, что если бы мир мог замерзнуть прямо сейчас, если бы этот снег шёл вечно, укутывая всё белым саваном, — может быть, наступил бы настоящий покой.       Джеймс допил остывший кофе, выключил радио, пожелал спокойной ночи пустой комнате и пошёл в спальню. Завтра будет новый день. Отчёты, обед в кафетерии, возможно — очередной разговор с Томасом о забастовке. А послезавтра — день рождения. Сорок шесть. Цифра, которая ничего не значила.       Лёг в кровать ровно в половине одиннадцатого, как всегда, накрылся одеялом и долго смотрел в потолок. Совсем не спалось. Джеймс встал, вновь подошёл к окну. За окном что-то громыхнуло — не выстрел, скорее взрыв, но далёкий, неопасный. Джеймс подошёл к окну. На западе небо полыхало оранжевым, будто там зажгли огромный костёр. Или горел склад. Или завод. Или ещё что-то, о чём завтра скажут в новостях короткой строчкой: «произошло возгорание, пострадавших нет».       Он задёрнул шторы.       Ничего хорошего.       Джеймс собрался было ложиться, но неожиданно во входную дверь постучали. Нет, в неё хорошенько подолбились. Джеймс замер. К нему никто не приходил без предупреждения. Даже Томас звонил заранее. Он подошёл к двери, посмотрел в глазок. На крыльце стояли трое — военные в камуфляже, чьи лица скрывали маски. Джеймс молчал и не спешил открывать, прокручивая в голове всё, что он успел сделать за сегодня. Он же просто работал. Ничего лишнего.       — Джеймс Нойманн? — наконец-то подал грубый голос один из мужчин, ещё раз постучав в дверь.       Джеймс медленно отступил на шаг. Сердце забилось быстрее, но разум, привыкший всё контролировать, лихорадочно перебирал варианты. Он ничего не сделал. Он ни во что не вмешивался. Он был невидимкой. Так почему?       Джеймс посмотрел на свои руки. Они не дрожали. Он глубоко вздохнул, повернул замок и открыл дверь.       — Чем могу помочь? — спросил он ровным голосом.       Не успел он договорить, как его оттолкнули с прохода. Военные завалились прямо в дом, закрыв за собой дверь. От такого Джеймс даже потерял дар речи. Неужели он где-то настолько сильно накосячил? Его расстреляют прямо на месте? Арестуют? Обыщут дом с бабушкиным ремонтом?       Пока Джеймс судорожно перебирал в голове варианты, военные сняли маски. Теперь Джеймс узнал в двоих из них своих друзей — Фреда и Генри. В своё время они были лучшими друзьями, учились в одном классе, но после окончания школы и переезда в США Джеймсу удавалось редко с ними связаться. Единственное, что он знал — они оба служат.       — Джеймс, старый хрыч, — Фред шагнул вперёд и хлопнул его по плечу с такой силой, что Джеймс едва устоял на ногах. — Ты хоть бриться не разучился? Выглядишь как чучело.       Джеймс моргнул, всё ещё не веря своим глазам.       — Фред? Генри? Вы… что вы здесь делаете? Вас же… — он запнулся, потому что сам не знал, что хотел сказать. В новостях часто мелькали сводки о потерях, и он всегда старался не думать о старых друзьях, которые пошли служить.       — Живы мы, жив, — Генри скинул перчатку и протянул руку, но в последний момент тоже обнял Джеймса. От него пахло порохом и холодом. — Искали тебя, но ты сменил номер.       — Я не менял.       — А мы в старую записную книжку заглянули, — усмехнулся Фред, оглядывая прихожую. — Такой же порядок, как в школе помню. Ничего не меняется.       Джеймс прикрыл дверь, чувствуя, как напряжение медленно отпускает, уступая место сбивчивому теплу. Он не видел их почти двадцать лет. Последний раз — на похоронах школьного учителя, кажется. А потом поезда, самолёты, работа, жизнь — всё разметало.       — Вы с юга? — спросил он, кивнув на их форму.       — С юга, — подтвердил Генри, становясь серьёзнее. — С того самого юга, где всё горит. Мы тут, можно сказать, в краткосрочный отпуск. А заодно — тебя проведать.       — И предупредить, — добавил Фред, понизив голос. — Слушай, Джеймс. Ты же всегда был умным парнем. Не лез, не высовывался. Но сейчас… сейчас это уже не работает.       Джеймс нахмурился.       — Я ни во что не вмешиваюсь. Вы знаете.       — Знаем. — Генри тяжело вздохнул. — Именно поэтому мы здесь. Тот, кто не вмешивается, в новой системе — первый враг. Ты думаешь, они любят равнодушных? Равнодушных боятся. Потому что непонятно, на чьей ты стороне, если ни на чьей.       В прихожей повисла тишина. Где-то на улице снова хлопнуло — ближе, чем раньше.       — Завтра, — сказал Фред, — многие не выйдут на работу. Забастовка. Мы не просим тебя идти с коктейлями Молотова. Но если останешься дома — хотя бы не будешь тем, кто делает вид, что ничего не происходит.       Джеймс посмотрел на своих старых друзей. Уставших, обветренных, с красными глазами после бессонных ночей. Такими же, как у всех на улицах. И вдруг он понял: они пришли не просто так. Не ради воспоминаний. А потому, что им нужен был кто-то, кто скажет «да» — даже если просто молчаливым согласием остаться дома.       — Я подумаю, — тихо сказал Джеймс.       Он взглянул на третью фигуру — темнокожий парень, коротко стриженный, уже с большим количеством шрамов на лице. Джеймс не мог точно определить его возраст, как бы ни пытался. Парень в свою очередь молча смотрел на Джеймса глазами цвета льда.       — А, да, и ещё: мы теперь дезертиры и политические преступники! — чересчур радостно объявил Фред, отчего у Джеймса выбило из лёгких весь воздух.       — Чего?..       — Мы сбежали. Эта война бессмысленна. Нужно что-то менять, — пояснил Генри, скрестив руки на груди.       — Именно! Поэтому мы здесь. Мы создадим свою оппозицию, Джеймс, будем бороться! — заявил Фред, оглядывая тех, с кем пришёл.       Послышался тихий всхлип, и только тогда Джеймс заметил кого-то позади неизвестного парня. Из-за его широкой спины выглянул маленький мальчик — тот самый, из церкви. Он всё ещё был в чёрной мантии, ещё зелёные глаза уже опухли от слез, темные волосы растрепались.       Джеймс почувствовал, как пол уходит из-под ног.       — Это… — он запнулся, узнавая светлые глаза, смотревшие на него час назад из полумрака церкви. — Это же хорист. Из церкви Святой Анны.       — Был хористом, — поправил Генри, положив руку на плечо мальчика. — Теперь он — свидетель. И сирота.       Мальчик всхлипнул громче, и Джеймс инстинктивно присел перед ним на корточки, оказавшись на одном уровне.       — Что случилось?       — После вечерни пришли, — тихо сказал парень со шрамами, впервые открывая рот. Голос у него оказался низким, с хрипотцой. — Забрали всех. Священника — в первую очередь. За то, что укрывал «неблагонадёжных». Мальчишек… — он замолчал, сжав челюсти.       — Мы успели вытащить только его, — добавил Фред уже без тени улыбки. — Остальных… не знаем. Может, в участок. Может, в кузов. Может, уже в общую могилу.       Джеймс смотрел в заплаканное лицо мальчика. Тот дрожал, но держался, стиснув зубы, чтобы не разреветься снова. В его руке был зажат деревянный крестик на верёвочке — почти игрушечный, явно не его, слишком маленький.       — Как тебя зовут? — спросил Джеймс тихо.       — Саймон… — прошептал мальчик.       — Саймон, — повторил Джеймс, чувствуя, как это имя ложится на язык тяжестью чужой судьбы. — Сколько тебе лет?       — Восемь. Но патер говорил, я старше своей души…       Джеймс поднял взгляд на друзей. Фред и Генри стояли, не снимая бронежилетов, готовые в любую секунду выбежать обратно в ночь. Парень со шрамами держался ближе к двери, вглядываясь в темноту за окном.       — Вы привели его ко мне, — понял Джеймс.       Это был не вопрос.       — У нас нет дома, Джеймс, — сказал Генри. — Мы — дезертиры, помнишь? Нас будут искать. А ты… ты никто. Пустое место. Идеальный сторож.       — Я не…       — Ты не хочешь, знаю, — перебил Фред. — Ты никогда не хотел. Но сейчас уже неважно, чего ты хочешь. Важно, кто выживет.       Мальчик посмотрел на Джеймса снизу вверх. В его глазах не было надежды — только страх и странная, взрослая решимость. Он уже знал, что мир несправедлив. Что взрослые врут. Что ангелы не спускаются с небес, чтобы спасать маленьких мальчишек в чёрных мантиях.       Джеймс выдохнул.       — Оставайтесь. В холодильнике есть еда. И…       — Это Олсон, — неожиданно представил Фред парня со шрамами. — Ему восемнадцать. Совсем ещё ребенок…       Олсон крепко пожал руку Джеймсу. У того по спине пробежали мурашки. В свои восемнадцать он сидел в университете и грыз гранит науки, совершенно не думая о том, что когда-нибудь придется взять в руки оружие.       — Олсон, значит, — повторил Джеймс, всё ещё не до конца осознавая, как его тихая, выверенная жизнь только что дала трещину. — Восемнадцать. И уже с таким взглядом, будто видел всё, что только можно.       Олсон не ответил. Только кивнул, поправляя лямку автомата, и снова уставился в окно — туда, где полыхало небо.       Джеймс перевёл взгляд на Саймона. Мальчик стоял, прижимаясь к ноге Генри, и всё ещё сжимал свой игрушечный крестик так, будто от этого зависела его жизнь. Может, так оно и было.       — Проходите на кухню, — сказал Джеймс, чувствуя, как голос становится чужим. — Только тихо. Соседка… она не болтливая, но лишние глаза ни к чему.       Фред хлопнул его по плечу во второй раз — легче, почти по-дружески.       — Я знал, что ты не откажешься. Ты всегда был правильным парнем, Джеймс. Просто спал слишком долго.       — Я не просыпался, — ответил тот, закрывая дверь на щеколду. — И не уверен, что хочу.       — А выбора у тебя больше нет, — тихо сказал Генри, проходя в коридор.       Кухня, такая привычная и уютная ещё час назад, вдруг стала тесной. Четверо мужчин и один маленький мальчик — все в чужой одежде, с чужими судьбами. Джеймс поставил чайник, достал кружки, хлеб, сыр. Движения были механическими, почти медитативными. Только руки слегка дрожали, когда он нарезал батон.       Саймон сидел на табурете, болтая ногами, и смотрел, как Джеймс хлопочет у плиты.       — А у вас есть дети? — звонкий детский голос разрезал тишину.       На кухне повисла тишина. Фред крякнул, отвернулся к окну. Генри закрыл глаза ладонью. Олсон остался безучастным, только пальцы на автомате чуть сильнее сжали цевьё.       Джеймс поставил перед мальчиком кружку с тёплым молоком.       — Да. Дочка.       — А расскажите про нее!       — Её зовут Кеннеди. Она живёт со своей мамой в другом штате. Сейчас Кенни в горах, получает кандидаты в мастера спорта. Через два недели ей будет шестнадцать. Я нечасто с ней вижусь, но очень люблю её, — произнёс Джеймс, а в голосе проступила теплота, а губы расплылись в лёгкой улыбке.       Саймон подул на молоко, отхлебнул, и в его глазах впервые мелькнуло что-то, похожее на улыбку. А после он действительно улыбнулся. У него не было переднего зуба, что выглядело ещё забавнее.       — Кенни крутая! — восторженно воскликнул мальчик.       — Тише, Саймон, — осадил его Олсон, и Саймон виновато опустил глаза.       — Да она реально крутая. Прям гордость твоя, — хмыкнул Фред, потянувшись в карман за сигаретами, но вовремя опомнился.       — А у меня есть старший брат, его Титус зовут! Ему тоже шестнадцать! Он сейчас… Я… Я не знаю где он, но я скучаю… — Саймон поник ещё сильнее.       Тогда Джеймс потрепал его по голове.       В половине двенадцатого, когда гости наконец-то поели и немного согрелись, Джеймс разобрал диван в гостиной для Фреда и Генри, постелил Олсону в своей комнате на раскладушке, а Саймона уложил на кресле-кровати в кабинете — самом маленьком, но самом тёплом помещении в доме. Джеймс дал друзьям сменную одежду — обычная, серая, ничем не примечательная. Олсону оказалось мало в плечах, но Джеймс без труда нашел то, что покупал себе «на вырост». Саймону он отдал старую одежду Кеннеди, завалявшуюся в шкафу: футболка, комбинезон, кофта. Всё пришлось Саймону как раз, и мальчик явно был рад сменить плащ на что-то более привычное.       Джеймс укладывал мальчик спать. Он делал это по смутным воспоминаниям о том, как делал это с собственной дочерью. Когда Джеймс уже собрался уходить, Саймон осторожно взял его за руку.       — Они пришли, когда мы заканчивали «Ave Maria»… Патер велел нам бежать через ризницу, но я споткнулся. А он меня толкнул в подсобку и… И потом меня забрали… — дрожащим голосом шептал Саймон, а слёзы вновь потекли по щекам.       Джеймс сел на край кресла-кровати, чувствуя, как маленькая ладонь вцепилась в его руку с недетской силой.       — Тебя нашли, — тихо сказал он. — Ты теперь здесь. В безопасности.       — Патер сказал, что Божьи дети никогда не бывают в безопасности, — прошептал Саймон, шмыгая носом. — Он сказал, что мы все — свечи на ветру. И что главное — гореть, пока не задули.       Джеймс промолчал. Он не умел утешать детей. Он вообще не умел утешать — никого. Максимум, на что его хватало, это присутствовать. Сидеть рядом и не сбегать. Может быть, этого было достаточно. Саймон постепенно отпустил его руку, свернулся калачиком и, судя по дыханию, уснул быстрее, чем можно было ожидать. Детская психика — удивительная штука. Она умеет выключаться, когда реальность становится невыносимой.       Джеймс вышел в коридор и столкнулся с Олсоном. Парень стоял, прислонившись к стене, и в полутьме его шрамы казались почти чёрными. Олсон молча прошёл мимо, бросил на Джеймса взгляд, полный тревоги и подозрений.       На кухне за столом сидели Фред и Генри. Без бронежилетов, в одних майках, они выглядели старше — редкая седина в волосах, морщины на лбу, боевые шрамы.       — Ты не спишь, — заметил Фред, когда Джеймс сел напротив.       — Не могу. Рассказывайте. Всё.       И они рассказали. О том, как война, которую объявили «освободительной», превратилась в бойню. О том, как приказы становились всё жёстче, а цели — всё менее понятными. О том, как вчера они получили приказ расстрелять колонну беженцев, потому что «среди них могли быть переодетые бойцы сопротивления». И о том, как они отказались.       — Нас бы расстреляли на месте, если бы не Олсон, — сказал Генри. — Он подорвал склад боеприпасов на южном въезде. Мы сбежали в суматохе.       За окном снова громыхнуло — ближе, чем раньше. Джеймс посмотрел на часы: половина двенадцатого. В обычный вечер он уже спал. Но сегодня сон не шёл.       — Что теперь? — спросил он.       — Ждать до утра, — ответил Фред. — А утром… утром решим. Но ты, Джеймс, должен будешь выйти на работу.       — Что?       — Если ты не выйдешь — сразу привлечёшь внимание. А нам нужно, чтобы ты оставался чистым. Нейтральным. Тем, кто не вызывает подозрений.       Джеймс посмотрел на свои руки. Они больше не дрожали.       — Я понял.       Он поднялся, убрал кружки в мойку, выключил свет на кухне. Перед тем как уйти в спальню, заглянул в кабинет. Саймон спал, раскинув руки, плед сполз на пол. Джеймс поднял его, укутал мальчика снова. Он не верил в Бога. Но в этот момент ему показалось, что кто-то всё же есть — там, за тёмным окном, среди сполохов пожаров и воя сирен. И что этот кто-то смотрит сейчас на маленького мальчика в чужом доме, в городе, который сходит с ума, и, возможно, плачет.       Джеймс лёг в кровать в двенадцать. Заснул он только под утро.       Будильник зазвенел в шесть. Джеймс привычно выключил его, сел на кровати. В комнате было темно — шторы он задёрнул ещё вчера. Несколько секунд он сидел неподвижно, собираясь с мыслями. Вчерашний вечер казался сном. Но запах кофе, доносившийся с кухни, и тихие голоса за стеной говорили об обратном.       Он вышел в коридор. Фред и Генри уже были одеты, сидели на диване с кружками. Олсон стоял у окна в гостиной, задёрнув штору почти полностью и выглядывая в щёлку.       — Доброе утро, — сказал Джеймс.       — Кофе на плите, — ответил Генри, не поднимая головы. — Саймон ещё спит.       Джеймс прошёл на кухню, налил себе чашку. Горький, чёрный, без сахара — таким он любил кофе последние двадцать лет. Сделал глоток. Обычный вкус. Обычное утро. Только вот в гостиной прячутся трое дезертиров и спит восьмилетний сирота.       Он оделся так же, как всегда: серая рубашка, тёмные брюки, удобные ботинки. Взял портфель, ключи, шарф. Перед выходом заглянул в кабинет. Саймон спал на боку, подтянув колени к животу. Крестик лежал на подушке рядом с его ладонью.       — Я скоро вернусь, — тихо сказал Джеймс.       Мальчик не проснулся.       На улице было холодно и сыро. Снег, выпавший вечером, уже превратился в серое месиво под ногами. Небо висело низко, тяжёлое, свинцовое. Город пах гарью и чем-то сладковатым — может быть, горелой проводкой, может быть, ещё чем-то, о чём не хотелось думать.       На остановке автобуса людей было меньше обычного. Джеймс встал в очередь, достал наушники, но музыку не включил — хотел слышать, что происходит вокруг. Чья-то женщина в потрёпанном пальто говорила по телефону, прижимая трубку к уху плечом:       — Нет, сегодня не выйду. Да пусть увольняют. Я больше не могу притворяться, что всё нормально…       Мужчина в синей куртке переминался с ноги на ногу, глядя в телефон. На экране мелькнула карта города, утыканная красными точками. Джеймс отвернулся.       Автобус пришёл с опозданием на пятнадцать минут. Водитель выглядел уставшим, с красными глазами — будто не спал всю ночь. В салоне было пусто. Джеймс сел на своё место у окна, и только тогда заметил, что сиденье сзади разворочено — кто-то выдрал обивку, обнажив поролон и ржавые пружины.       На следующей остановке зашли двое подростков в чёрных балаклавах. Водитель даже не взглянул на них. Они сели в конец автобуса, о чём-то перешёптываясь, и Джеймс почувствовал, как по спине пробежал холодок.       На остановке «Центральная» в автобус зашли военные. Двое, с автоматами. Такие же, как вчера. Такие же, как всегда. Они осмотрели салон — взгляды скользнули по Джеймсу, по подросткам, по женщине с телефоном. Один из военных задержал взгляд на Джеймсе чуть дольше, чем вчера.       — Ваши документы, — сказал он, подходя ближе.       Джеймс молча достал удостоверение. Военный изучил его, сравнил фотографию с лицом.       — Вы работаете в лаборатории?       — Да.       — Чем занимаетесь?       — Анализы. Отчёты. — Джеймс пожал плечами. — Ничего интересного.       Военный вернул документ.       — Сегодня многие не вышли на работу. Вы почему поехали?       — Потому что у меня нет причин не ехать, — спокойно ответил Джеймс.       Военный посмотрел на него ещё секунду, потом кивнул и двинулся дальше.       Джеймс выдохнул, сам не заметив, что задерживал дыхание.       Лаборатория встретила его тишиной. Вентиляция гудела как обычно, но голосов коллег почти не было. За стойкой охраны сидел незнакомый мужчина — молодой, с жёстким лицом.       — Пропуск, — сказал он, даже не глядя на Джеймса.       Тот приложил карточку. Турникет щёлкнул.       — Сегодня особый режим, — добавил охранник ему в спину. — Никаких посторонних. Ваш этаж закрыт для посещений.       Джеймс кивнул, не оборачиваясь.       В своей каморке он включил компьютер, открыл отчёты. Цифры плыли перед глазами. Он думал о Саймоне. О Фреде и Генри. Об Олсоне, который в свои восемнадцать уже видел смерть ближе, чем кто-либо из них. О том, что сказала Хелен вчера по телефону: «Твоё молчание не спасает никого, даже тебя самого».       Он работал до обеда, не поднимая головы. В двенадцать поднялся в кафетерий. Там было почти пусто — всего три человека. Марта сидела за дальним столиком с чашкой чая, глядя в одну точку.       — Джеймс, — окликнула она, когда он взял поднос. — Ты слышал? На юге города опять стрельба. Говорят, погибли дети.       Джеймс замер.       — Дети?       — Школьники. Попали под обстрел, когда возвращались домой, — Марта вытерла глаза салфеткой. — Пятеро. Их мать сейчас в реанимации.       Джеймс сел напротив неё, забыв про еду. В голове стучало: пятеро детей. Пятеро. Саймону восемь. И он тоже чуть не погиб. Если бы Фред и Генри не успели.       — Ужасно, — только и сказал он.       — Ужасно, — эхом отозвалась Марта. — А мы сидим здесь. Заполняем бумажки. Делаем вид, что это не наша война. Не наши дети.       Она встала, не допив чай, и ушла, оставив Джеймса одного.       Он просидел в кафетерии до половины первого, глядя в пустоту. А потом, сам не зная зачем, достал телефон и набрал номер Хелен.       — Джеймс? — голос у неё был встревоженный. — Ты что-то случилось?       — Нет, — ответил он. — Всё в порядке. Я просто хотел сказать… я подумаю насчёт фермы. Ладно?       В трубке повисла тишина. Потом Хелен тихо сказала:       — Я тебя не узнаю.       — Может, это к лучшему, — ответил Джеймс и повесил трубку.       Он не знал, как сказать ей, что в его гостиной спят дезертиры, а в кабинете — восьмилетний сирота с деревянным крестиком в кулаке. Что завтра он, возможно, не пойдёт на работу впервые за пятнадцать лет. Что он больше не уверен, кем является.       Джеймс убрал телефон и посмотрел на свои руки. Они всё ещё не дрожали.       Вечером, возвращаясь домой, он снова зашёл в церковь. Теперь она была закрыта. На дверях висела алая печать — опечатано. Джеймс постоял на ступенях, глядя на заколоченные окна, на выбитую дверь ризницы, на разбросанные по снегу чёрные ноты — чьи-то песнопения, разорванные в клочья.       Он опустился на колено и поднял один листок. На нём было написано от руки: «Ave Maria». Джеймс сложил бумагу вчетверо и убрал во внутренний карман пальто.

***

      Дома его ждали. Саймон сидел на кухне, раскрашивая фломастерами старую газету. Фред что-то жарил на сковороде. Генри читал книгу — ту самую, которую Джеймс вчера не смог дочитать. Олсон, как всегда, стоял у окна.       — Как прошёл день? — спросил Генри, поднимая голову.       — Как всегда, — ответил Джеймс, снимая пальто. — Отчёты, обед, новости.       — Ты в порядке?       Джеймс посмотрел на Саймона. Мальчик раскрасил газетного солдата в синий цвет и теперь рисовал ему красное сердце на груди.       — Думаю, да, — сказал Джеймс. — Впервые за долгое время.       Саймон поднял голову и улыбнулся ему. Светлыми глазами, без страха, почти с надеждой.       — Смотрите, я нарисовал! Вам нравится?       Джеймс взглянул на рисунок. Обычный, детский. Но Джеймс попытался улыбнуться.       — Да, очень красиво. Повесим его на холодильник.       Вечером, когда все легли спать, Джеймс долго сидел на кухне один. В руках он вертел сложенный листок с «Ave Maria». За окном снова полыхало небо. Снова выли сирены. Но теперь он слышал их иначе.       Он включил радио. Голос диктора звучал устало:       — … забастовки продолжаются. Власть призывает граждан к порядку. На южных окраинах введён комендантский час. Всех, кто укрывает дезертиров, будет ждать военный трибунал…       Джеймс выключил радио.       Достал телефон, открыл календарь. Завтра — семнадцатое декабря. Сорок шесть лет. И, возможно, первый день рождения в его жизни, который он не встретит в одиночестве.       Он посмотрел на закрытую дверь кабинета, за которой спал Саймон. Потом на гостиную, где на диване в обнимку спали Фред и Генри, как в детстве на школьных экскурсиях. На свою спальню, где на раскладушке, вытянувшись струной, спал Олсон, даже во сне сжимая автомат.       И тогда Джеймс понял: неважно как, неважно где — нужно бороться.       Нужно гореть.       Он горел всегда и будет гореть дальше. А все вместе они разожгут огромное пламя.