Спичка

Я верну первородство мечте

Я верну полнокровье словам

И пустое стремленье к звезде

По земным направляю стопам

Моя воля — взведенный курок

Я решаю — иметь или быть

Открывать миллионы дорог

Оборвав путеводную нить!

Я свою правду выберу сам

Я сам заплачу по своим счетам

Кого терплю и кого люблю

Я

— Спичка — рок-опера «Икар»

***

      Джек даже не помнил, когда в последний раз нормально спал. Он днями и ночами носился по улицам вместе с толпами протестующих. Ему всего шестнадцать, он тощ, невысок и бледен. Прячет рыжие волосы под черный капюшон, лицо скрывает маской, но яркие зелёные глаза, словно прожекторы, слишком сильно контрастировали с его «диким» образом. И как бы Джек не мазал лицо сажей и грязью, глаза всё равно продолжали светиться ярким пламенем надежды и жажды мести.       Сегодня его трясло особенно сильно. Не от холода — от пустоты. Вчера разбили витрину книжного, но книг там почти не осталось, их давно сожгли для тепла. Вместо добычи — только горький привкус мела и слезоточивого газа. Прячась в подворотне от патруля, Джек смотрел на свои ладони: грязные, в ссадинах, с обкусанными ногтями. Он пытался вспомнить, каково это — сидеть за партой или чтобы мать звала его ужинать. В голову лезла только какофония: сирены, крики, ритмичный стук железа по асфальту.       Джек вышел на другую сторону улицы. Там уже протестующая толпа боролась с военными. Неясно, кто в этой схватке лидирует, но всё вряд-ли закончится хорошо. Джеку было уже плевать. Он просто присоединится.       — Свобода! Равенство! — скандировали люди, то в такт, то в разнобой, и Джек тоже кричал, размахивая руками.       Он уже не разбирал слов — они сливались в один сплошной, рваный гул. Где-то впереди лязгнула металлическая дверь БТР, и воздух наполнился знакомым, тошнотворным запахом газа. Толпа дрогнула, но Джек побежал не назад, а вперёд, туда, где первые ряды уже ставили щиты из кусков фанеры и дорожных знаков.       Он споткнулся об чью-то брошенную куртку и упал на колени, разодрав джинсы. В этот момент рядом кто-то закричал — не лозунг, а имя. Чьё-то женское имя. Очень обычное, негероическое. И Джек вдруг остро, до рези в груди, понял, что уже забыл, как зовут его мать. Не лицо — лицо он ещё мог представить, — а именно имя. Оно выпало, как выпадают стёкла из выбитых окон.       Он поднялся и побежал дальше, потому что если остановится сейчас, то уже не сдвинется с места. Рядом оказался парень чуть постарше, с разбитой губой и горящими глазами. Он что-то крикнул Джеку на ухо, но ветер и сирены украли слова. Джек кивнул, хотя не расслышал ни звука. Кивок — это тоже оружие. Или молитва.       Толпа вынесла его на открытое пространство перед старым универмагом. Витрины здесь были выбиты ещё неделю назад. Внутри чернела пустота. Кто-то швырнул бутылку с зажигательной смесью, и она разбилась о стену, не долетев. Вспышка на секунду осветила десятки лиц — измученных, злых, молодых и не очень. И Джек увидел себя со стороны: маленькая тень в капюшоне, мечущаяся среди взрослых теней.       Где-то за спиной хлопнул выстрел — холостой или боевой, никто уже не разбирал. Люди пригнулись, но никто не побежал. Джек сжал кулаки и закричал снова. В горле пересохло, голос сел, но он кричал то же самое, что и все:       — Свобода! Равенство!       А сам думал только об одном: как же он хочет спать. По-настоящему. Без криков. Без газа. Без этого вечного чувства, что за спиной уже заносят дубинку.       Лишь Джек вновь набрал в грудь побольше воздуха, его за капюшон оттащили дальше от толпы. Джек, словно кот, шипел и пытался царапаться, лишь бы вырваться. Но в темное меж домов его сразу прижали к стене.       — Разве я не говорил тебе не лезть никуда? — строго спросил Олсон, вжимая Джека в стену, будто бы от этого тот лучше поймёт его слова.       По сравнению со своим другом, Джек выглядел букашкой. Олсон был плечист и высок, обладал хорошей физической силой, о чем Джек мог только мечтать. Зато его тело было награждено Матушкой Природой невероятной ловкостью и проворностью. И это позволяло ему незаметно входить в толпу и валить, когда запахнет жаренным.       — Думал, я действительно буду сидеть, сложив лапки? — фыркнул Олсону в ответ Джек, за что тот нахмурился сильнее обычного, срывая с лица младшего маску.       — Ты не сидишь, ты подыхаешь, — голос Олсона прозвучал глухо, почти беззлобно, но от него по спине побежали мурашки. — Посмотри на себя. Тебя ветром сдуть может. Ты последние три дня вообще ел?       Джек хотел соврать, но желудок предательски заурчал. Олсон выругался сквозь зубы, отпустил капюшон и сунул руку во внутренний карман своей замызганной куртки. Там что-то зашуршало.       — Держи, — он кинул Джеку армейский сухпаёк. — И не давись, всё равно другого не будет.       Джек не стал спорить. Он отошел от стены и сел прямо на мокрый асфальт, привалившись спиной к контейнеру. Рядом, на уровне уха, взрывалась очередная петарда — где-то совсем близко. Олсон присел на корточки напротив, загораживая его от улицы своей широкой спиной.       — Хватит меня останавливать, — удивительно серьезно сказал Джек, стараясь не выдавать своей обиды на очередную выходку Олсона.       — Хорошо.       Олсон откусил свой кусок и долго жевал, глядя в землю. Гул толпы нарастал, но здесь, в узком разрыве между домами, он казался далеким, почти нереальным. Джек вдруг понял, что впервые за много дней не слышит своего сердца. Оно билось ровно, спокойно. Просто потому что рядом был кто-то, кто не кричал «Свобода!», а просто прижал его к стене и назвал дураком.       — Хорошо, — повторил Олсон, но в голосе не было согласия. Было что-то другое. Усталость, может быть. Или тоска. — Хорошо, Джек. Ты прав. Я не твоя мать.       Джек вздрогнул. Слово «мать» сейчас резануло, как осколок.       — Я просто не хочу хоронить тебя в какой-нибудь канаве, — добавил Олсон, не глядя на него. — Там, — он кивнул в сторону площади, где всё ещё гремели крики, — все уже мертвые. Просто не все это поняли. А ты… ты ещё живой. Пока.       Джек доел печенье, запил водой из пакета. Вкус был химический, пластиковый, но это было лучше, чем ничего.       — А ты? — спросил он тихо. — Ты сам-то живой?       Олсон поднял на него глаза. Серые, выцветшие, с красными прожилками. Он не ответил.       — Я вчера три склада подорвал. Ты видел? Круто же! — хищно улыбнулся Джек, сунув руки в карман.       Олсон знал Джека, как пиромана. Он понятия не имел, где Джек брал столько взрывчатки, но тот ещё ни разу не попался. Конечно, в определенных кругах Джек ещё громче слыл плутом — мог стащить еду или вещи, даже пробирался через военные блокпосты, добывая оружие. Совсем безбашенный парень. Хотя, Олсон это понял ещё в первый день их знакомства. Рисовать граффити на здании полицейского участка — очень смело. Попасть под настоящий трибунал с пытками — сильно. Олсон тогда и подумать не мог, что этот мальчишка станет его лучшим другом.       — Рано или поздно всё вскроется, — устало вздохнул Олсон, опустив голову.       — Твой обман тоже когда-нибудь вскроется. Восемнадцать ему… Ага! Легко тебе соврать — амбалу такому. Рано или поздно всё равно узнают! — Джек кричал так, словно отчитывал друга, хотя, именно так это и было.       Олсону не было даже семнадцати. Он соврал. Соврал, чтобы уйти из дома отца, куда угодно, лишь бы подальше. И выбрал армию. Он знал, что такие, как он, там очень нужны — те, кто будет слушаться приказы и хорошо стрелять. Олсон с одинаковым мастерством умел и то и другое. Армия стала для него прекрасным домом, оружие — верным спутником.       Джек замолчал, первым поняв, что сказал лишнего. Тишина между ними стала тягучей, как смола. Олсон медленно поднял голову, и в его серых глазах мелькнуло что-то, чего Джек никогда раньше не видел. Не злость. Обида.       — Ты прав, — тихо сказал Олсон, и этот шёпот был страшнее любого крика. — Когда-нибудь всё вскроется. Но к тому времени мне уже будет плевать. Понимаешь? Мне уже сейчас, по большому счёту, плевать.       Он резко встал, потянув Джека за собой. Схватил за плечо, сильно, почти до хруста, и развернул лицом к выходу из переулка. Там, за ржавым контейнером, толпа уже смешалась с дымом. Люди бежали — не назад, а в стороны, рассыпаясь, как ртуть. Значит, военные пошли вперёд. Значит, кто-то уже упал.       — Иди домой, — сказал Олсон, и в голосе его прозвучал приказ, от которого у Джека подогнулись колени. — Не на площадь. Домой.       — У меня нет дома, — прошептал Джек, но Олсон уже не слушал. Он развернулся и шагнул в дым, широко, по-солдатски, не оглядываясь.       Джек остался стоять. В руке всё ещё был зажат пустой пакет из-под воды. Где-то за спиной снова хлопнул выстрел, и на этот раз следом никто не закричал. Только тишина. Такая страшная, что он зажмурился.       Когда он открыл глаза, Олсона уже не было видно. Только мелькнул где-то в сером мареве край его куртки — и пропал. Джек сунул руки в карманы, нащупал там холодную, ребристую поверхность. Самодельная зажигалка. Он сжал её так, что пальцы побелели, и действительно пошел домой. Туда, где его кто-то ждёт, где его любят. Где он кому-то нужен.       Джек шёл, не разбирая дороги. Ноги сами несли его в обход главных улиц, через разбитые дворы и чёрные арки. Где-то за спиной всё ещё гремело, но звуки становились глуше, словно он нырял под толщу воды. Зажигалка в кармане нагрелась от тепла его ладони, но он не выпускал её — маленький металлический якорь, который не давал улететь в эту пустоту.       Он остановился только у железных ворот, когда-то выкрашенных зелёной краской, а теперь облупленных и ржавых. Сворачивать сюда не хотелось. Но ноги уже знали путь лучше головы.       Внутри двора было тихо. Слишком тихо для этого города. Чьи-то тени мелькали в окнах первого этажа, но никто не выходил. Джек поднялся на третий этаж по лестнице, пахнущей мочой и гарью. Дверь в квартиру была приоткрыта — замок сломали ещё месяц назад, когда выносили вещи. Он толкнул её плечом и вошёл.       Внутри царил тот же хаос, что и везде. Перевёрнутые стулья, осколки на полу, на стене — чёрное пятно копоти. Но среди этого разорения кто-то поддерживал жизнь: в углу стояла банка с водой, на подоконнике — кусок чёрствого хлеба под тряпицей.       — Ты живой, — раздался голос из смежной комнаты.       Старый, надтреснутый, но живой.       Джек шагнул туда. На продавленном диване, укутанная в несколько слоёв одежды, сидела старуха. Соседка снизу, миссис Грэй. Её никто не эвакуировал, потому что она сказала, что умрёт здесь. И до сих пор не умерла.       — Живой, — подтвердил Джек и сел на пол, прислонившись спиной к стене. — А вы как?       — А я, милый, как видишь. Землю ногами топчу. — Она посмотрела на него долгим, цепким взглядом. — Глаза-то у тебя… Совсем дикие стали. Опять на площадь бегал?       Джек не ответил. Он вытащил из кармана недоеденный сухпаёк и протянул ей. Старуха не взяла.       — Ты сам ешь. Мне уже не надо. Я запаслась.       — Чем? — усмехнулся Джек. — Надеждой?       — А хотя бы и ей. — Она отвернулась к окну. — Знаешь, что я тебе скажу, рыжий. Месть — она как та сажа, которой ты лицо мажешь. Думаешь, защищает? А она только душит. Дышать не даёт.       Джек закрыл глаза. В ушах всё ещё стоял голос Олсона: «Иди домой». И вдруг, в этой тишине — настоящей, без сирен, без криков, — он понял, что Олсон говорил не про стены. Не про крышу над головой.       Он говорил про это. Про банку с водой на полу. Про чёрствый хлеб. Про старуху, которая ждала его и не спрашивала, сколько он убил сегодня.       — Я не знаю, как иначе, — прошептал Джек, отводя взгляд.       — А ты попробуй постоять. — Миссис Грэй кашлянула, тяжело, надрывно. — Хоть пять минут. Не двигаться. Не кричать. Не жечь. Просто стоять. И слушать, как ты дышишь.       Джек открыл глаза. В комнате было темно, только из разбитого окна пробивался мутный свет дальних пожаров. Он посмотрел на свои руки — грязные, в ссадинах, с обкусанными ногтями. И вдруг вспомнил. Не имя матери — нет, оно выпало слишком глубоко. Но другое. Как её звали. Её, ту, что гладила его по голове и говорила: «Джек, ты мой свет».       Он не помнил имени. Но помнил тепло.       — Я устал, — сказал он.       И впервые за много дней это не было хвастовством или вызовом. Это была просто правда.       — Знаю, милый. — Старуха протянула ему трясущуюся руку. — Иди сюда. Поспи. Я покараулю.       — Мне надо к Шону возвращаться. Он меня, наверное, заждался.       С этими словами Джек одним ловким движением поднялся, отпрянув от стены, и направился в свою квартиру, где его ждал младший брат. Миссис Грэй лишь молча проводила мальчишку взглядом и вновь уставилась в окно. Только это ей и оставалось.       Джек молча вошёл в квартиру. Дверь жалобно скрипнула, пуская его в родной дом, словно гостя. Джек снял маску и капюшон, ещё сильнее растрепав рыжие патлы. Он не стригся — просто не хотел. Считал, что короткие волосы ему не к лицу. На секунду взгляд Джека упал на зеркало, где он наконец-то мог рассмотреть своё отражение куда чётче. Во что же он превратился? Когда он в последний раз видео свое лицо чистым? Когда он в последний раз спал и стирал одежду? Джек уже не помнил. Он уже ничего не помнил, кроме лозунга, въевшегося в кожу вместе с гарью.       Свобода. Равенство. Братство.       Джек усмехнулся собственному отражению — криво, нервно, словно пытался разглядеть в этих трёх словах хоть каплю правды. Зеркало было треснутым по диагонали, и его лицо распалось на две половины: одна — усталый подросток с провалившимися щеками, вторая — что-то звериное, готовое снова рваться в драку.       Взгляд упал на тумбочку. Помимо бесполезного мусора на ней стояла фотография, уже покрывшаяся слоем пыли. На ней трое — девушка, сам Джек и какой-то мальчишка. Все трое рыжие, с широкими улыбками и щербинками меж зубов. Джек печально вздохнул. Как же он скучает… Скучает по её объятиям, по их перепалкам и теплым вечерам. Сейчас она не с ними. Но она в безопасности — Джек уверен.       — Шон? — позвал Джек негромко, оторвавшись от фото. — Ты здесь?       Ни звука. Только ветер гулял по пустым комнатам, шевеля обрывки обоев. В спальне, где раньше стояли две кровати — его и брата, — сейчас валялся только матрас, вытянутый из чехла, да гора тряпья, служившая одеялом. Шон спал, свернувшись калачиком, и даже во сне продолжал натягивать край куртки на уши — привычка, оставшаяся с тех пор, когда в доме было тепло.       Джек присел на корточки рядом. Брату было одиннадцать, но выглядел он на все восемь — мелкий, с рыжими кудрями, с не по-детски глубокими тенями под глазами. Джек протянул руку, чтобы поправить тряпьё, и замер. На подушке — вернее, на свёрнутой кофте — темнело пятно. Кровь.       — Шон! — он резко потряс брата за плечо. — Шон, очнись!       Мальчишка дёрнулся, открыл мутные глаза и сразу закашлялся — глухо, с влажным хрипом. На губах выступила розовая пена.       — Привет, — прошептал Шон, криво улыбнувшись. — А я тебя ждал. Думал, ты уже не придёшь.       — Что случилось? — Джек лихорадочно ощупывал брата, проверяя, нет ли ран. — Тебя ударили? Где болит?       — Нигде, — Шон снова кашлянул. — Просто дышать тяжело. Ещё вчера началось. Наверное, газ тот… ну, который вчера пускали. Я не успел убежать.       Джек закрыл глаза. Вчера. Вчера он был на другой стороне города, когда военные применили газ на их улице. А Шон был один. Он всегда был один, пока Джек носился с бутылками и кричал лозунги.       — Сейчас, — Джек вскочил, заметался по комнате. — Сейчас я что-нибудь придумаю. Есть же аптеки… есть подвалы, где врачи прячутся… Я найду.       — Не надо, — голос Шона был тихим, но твёрдым. — Ты только себя угробишь…       Джек упал на колени рядом с матрасом и взял брата за руку. Ладошка была горячей, сухой, совсем детской. Он сжал её и не мог выдавить ни слова. Джек молчал. Комок в горле мешал дышать. Шон умиротворённо улыбался, словно ждал свой конец.       — Знаешь, — Шон смотрел в потолок, где трещины складывались в причудливую карту, — а я помню, как она пекла пирог. С яблоками. Ты тогда порвал штаны о забор, и она ругалась, а потом дала тебе самый большой кусок. Ты весь в сахаре был… как снеговик.       — А яблоки были кислые, — продолжал Шон, и голос его становился всё тише. — Но вкусные. Потому что горячие. Она всегда говорила: горячий пирог нельзя есть, обожжёшься. А мы всё равно ели. И обжигались. И смеялись.       Он замолчал на долгую минуту, и Джек испуганно вгляделся в его лицо. Шон дышал — поверхностно, часто, но дышал.       — Джек, — прошептал он. — А ты помнишь, как её звали?       Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как камень. Джек открыл рот и закрыл. В голове было пусто. Только сирены. Только крики. Только ненависть, которая выжгла всё остальное.       — Фортуна, — легко вырвалось из его потрескавшихся губ. — Её звали Фортуна. И она была самой лучшей старшей сестрой.       Шон улыбнулся — светло, по-настоящему, как не улыбался уже много месяцев. Джек опустил голову и заплакал. Без звука. Без всхлипов. Просто слёзы текли по грязным щекам, смывая сажу и копоть.       Снаружи снова застреляли. Но здесь, в этой разорённой комнате, война перестала существовать. На несколько минут. На маленькую, украденную у смерти вечность.       — Поспи, — сказал Джек брату. — Я теперь никуда не уйду.       Шон кивнул и закрыл глаза. Его дыхание выровнялось — не до конца, но стало спокойнее. Джек сидел, держа его за руку, и смотрел в треснутое окно. Там, за мутным стеклом, дымил чужой город. Там кричали о свободе те, кто уже забыл, за что именно борется.       А он помнил. Теперь помнил.       Когда Шон уснул, Джек ушел. Шон спал, и дыхание его было таким тихим, что Джек несколько раз наклонялся, чтобы проверить — жив ли. Жив. Пока жив. Тихо, неслышно, словно натягивая капюшон и маску.       Джек был зол. Нет, он был в настоящей ярости. Он вышел на лестничную клетку и привалился спиной к холодной стене. Где-то внизу хлопнула дверь, кто-то прошёл, тяжело волоча ноги. Он не выглянул. Просто стоял и слушал, как стучит кровь в висках. Размеренно. Зло.       Он думал о том, что Олсон, наверное, уже в самой гуще. Что миссис Грэй смотрит в окно и видит только дым. Что брат умирает на матрасе, потому что Джек бегал по улицам с бутылками вместо того, чтобы быть рядом.       Но он также думал о том, что если сейчас ничего не сделать, то Шон не доживёт до утра.       Джек достал из кармана зажигалку. Покрутил в пальцах. Выхода не было — только тот, который ведёт обратно в дым.       Он вернулся в комнату, сунул под подушку остатки сухпайка. На клочке бумаги — оторванном от старой газеты — написал карандашом: «Я скоро. Не умирай без меня». Положил Шону на грудь. Тот даже не пошевелился.       Внизу, в подворотне, он на секунду замер. Ноги гудели, глаза щипало от усталости. Но он сделал шаг. Потом ещё один.       А потом побежал. Побежал туда, где знал, что точно сможет получить помощь, пусть и далеко не самым легальным образом. Сейчас Джеку было плевать. Он обещал во что бы то ни стало позаботиться о брата и слово свое сдержит, даже если ради этого придётся стать трижды моральным уродом.       Джек бежал, петляя между горящими машинами и разбитыми витринами. Воздух дрожал от криков и выстрелов, но он уже не обращал внимания — только вперёд, к старому складу на окраине, где ошивался Фалько. Самый грязный торговец в этом районе. Человек без тени, без жалости и без принципов. Тот, кто продавал оружие обеим сторонам и спал спокойно.       Джек влетел в разбитую дверь склада, тяжело дыша. Внутри пахло машинным маслом, потом и старыми тряпками. Фалько сидел на ящике, чистил ногти ножом и даже не поднял головы.       — Рыжий, — протянул он, не глядя. — Опять пришёл просить? Или на этот раз красть?       — Мне нужны лекарства, — выпалил Джек. — Антибиотики. Ингалятор. Что угодно от отёка лёгких.       Фалько наконец поднял взгляд. Маленькие заплывшие глазки ощупали Джека с головы до ног.       — У твоего брата газ попал в лёгкие? — спросил он без капли сочувствия, скорее деловито. — Поздравляю. Ты опоздал на три дня. Вчера последнюю партию медикаментов вывезли на восток.       — Врёшь.       — Хочешь проверить? — Фалько развёл руками, показывая пустые полки. — Война, парень. Тут не аптека.       Джек стиснул зубы так, что хрустнула челюсть. Зажигалка в кармане стала почти раскалённой.       — Тогда скажи, где взять.       — Есть один вариант, — Фалько понизил голос. — Но тебе он не понравится.       — Говори!       — Одни парни собираются устроить серию взрывов на предприятиях города. Им нужен кто-то, кто разбирается во взрывчатке и умеет действовать скрытно. Взамен эти парни как раз обещали лекарства, — монотонно вещал Фалько, пока Джек с замиранием сердца слушал то, что ему придётся делать.       — Я согласен! — без раздумий выпалил Джек, хмурясь.       Зелёные глаза сверкнули решимостью и опасным азартом.       Фалько усмехнулся, покачав головой:       — Зря ты так быстро соглашаешься, рыжий. Ты даже не знаешь, что это за «предприятия». И кто эти парни.       — А мне всё равно, — Джек шагнул ближе, вцепившись пальцами в край ржавого стола. — Моему брату осталось, может, сутки. Ты сказал — есть вариант. Я согласен. Где взрывать?       Фалько долго смотрел на него, потом достал из-за пазухи мятую карту и расстелил на ящике. Жирным крестиком был отмечен квартал на северо-востоке — там, где когда-то были больницы и склады с гуманитарной помощью. Сейчас, по слухам, военные устроили там распределительный пункт.       — Знаешь, рыжий, а ты мне нравишься. Совсем берега не чувствуешь, — Фалько произнес это с хищной улыбкой, но слышалась в голосе толика уважения.       — Это не просто склады, — тихо начал сказал Фалько. — Там держат людей. Тех, кто слишком громко кричал. И тех, кто просто оказался не в том месте. Твоя задача — не просто устроить шум. Нужно, чтобы рухнули стены. Чтобы те, кто внутри, могли выйти.       Джек сглотнул. Пальцы, сжимавшие край стола, побелели.       — А лекарства?       — Будут ждать тебя здесь, — Фалько кивнул на рюкзак в углу. — Антибиотики, ингалятор, даже пара ампул с чем-то, что снимет отёк. Всё, что просил. Но ты приносишь мне подтверждение — детонатор от той партии, что мы заложим. Без него — ничего не получишь.       — Я принесу.       Джек уже разворачивался, но Фалько схватил его за капюшон:       — И ещё, малец. Там будет не толпа с флагами. Там будут профессионалы. Если тебя поймают — никто не придёт тебя спасать. Даже твой здоровенный дружок. Ты понял?       Джек вырвался и, не оглядываясь, выбежал в ночь. Только на улице он понял, что не спросил самого главного: когда. Но ответ пришёл сам собой — из темноты вынырнул человек в чёрном, без опознавательных знаков, и молча кивнул в сторону разбитой машины.       — Идём, — сказал незнакомец. Голос был глухой, безликий. — Времени в обрез.       Джек пошёл. Ноги гудели, в глазах двоилось от усталости, но где-то глубоко в груди теплилось то самое чувство, которое он так долго глушил коктейлями Молотова. Не месть. Надежда. Только теперь — не за «свободу и равенство», а за маленькое, хрипящее дыхание брата на продавленном матрасе.       Незнакомец привёл его к подвалу заброшенного универмага. Внутри уже ждали четверо — молчаливые, собранные, с картами и схемами на стене. Никто не спросил, сколько Джеку лет. Никто не удивился, увидев тощего рыжего парня в грязном капюшоне.       — Держи, — один из них, с густым шрамом через всю щеку, сунул Джеку пояс с динамитом. — Это твоё. Скажешь, когда всё проверишь.       Джек взял пояс. Он оказался тяжелее, чем он думал. Тяжелее, чем бутылки с зажигательной смесью. Наверное, потому что теперь он знал — он делает это не для того, чтобы разрушать. А чтобы спасти.       Джек застегнул пояс на талии под курткой. Пластик и металл неприятно давили на живот, но он старался не обращать внимания. Вместо этого он смотрел на карту, пытаясь запомнить каждую трещину в асфальте, каждый поворот, каждый чёрный ход.       — Ты идёшь первым, — сказал человек со шрамом, ткнув пальцем в схему. — Ты мелкий, быстрый. Часовые тебя даже не заметят. Закладываешь вот здесь, здесь и здесь. Запасной детонатор — у северной стены. Понял?       Джек кивнул. Язык не слушался, но он боялся, что если откроет рот, то спросит: А если я не вернусь? А этого спрашивать было нельзя. Это было слабостью. А слабых здесь не любили.       — Через два часа рассвет, — добавил другой, высокий, с пустыми глазами. — В темноте у тебя есть ровно сорок минут. Если не уложишься — мы уходим без тебя.       Джек кивнул снова. В горле пересохло, как в пустыне.       Он вышел из подвала один. Незнакомцы остались — досчитывать секунды, курить, смотреть на часы. Джек шёл по разбитой улице, стараясь ступать бесшумно. Где-то далеко всё ещё кричали, но здесь, в этой части города, была только тишина. Такая густая, что можно было резать ножом.       Он миновал два квартала, перелез через рухнувшую стену, прополз под колючей проволокой — там, где она была порвана ещё позавчерашним обстрелом. Рука зацепилась за шип, и он закусил губу, чтобы не вскрикнуть. Кровь потекла по пальцам, но он не остановился.       Северная стена распределительного пункта выросла перед ним неожиданно — серая, бетонная, с прожекторами поверху. Часовой стоял в двадцати метрах, курил, привалившись к столбу. Джек замер за углом, считая удары пульса. Тридцать семь… тридцать восемь… Часовой зевнул, отвернулся, и Джек метнулся вперёд, прижимаясь спиной к холодному бетону.       Он работал быстро, как учил себя в пустых домах, когда тренировался на муляжах. Первая бомба — у воздуховода. Вторая — под металлической лестницей. Третья — у топливных бочек. Руки дрожали, но не сбивались.       Джек замер у северной стены. Запасной детонатор. Он уже протянул руку, когда услышал шаги.       — Стой! Руки вверх!       Свет фонарика ударил в лицо, ослепил. Джек дёрнулся назад, споткнулся о ящик и упал на спину. Над ним стоял солдат — молодой, испуганный, с автоматом наперевес.       — Ты кто? — голос сорвался на фальцет. — Откуда ты взялся?       Джек молчал. Смотрел на чёрное дуло и вдруг почувствовал не страх, а злость. Такую огромную, что она перекрыла всё — и усталость, и боль, и даже любовь к брату. Злость на то, что этот солдат, такой же мальчишка, как он сам, сейчас нажмёт на спуск, и тогда Шон умрёт. Потому что Джек не принесёт лекарства.       — Я… — начал он, но в этот момент за спиной солдата что-то громыхнуло.       Взрыв — не его, чужой, где-то далеко — заставил солдата обернуться.       За спиной взвыла сирена. Кто-то кричал, кто-то стрелял вверх — паника. Джек бежал, перепрыгивая через груды мусора, и сжимал в кулаке детонатор. Запасной. Тот, который Фалько ждал.       Джек бежал, не разбирая дороги. Детонатор впивался в ладонь острыми гранями, но он не разжимал пальцев. Сзади орали, стреляли — пули цокали по асфальту, выбивая искры. Он нырнул в подворотню, прополз под ржавым забором, распорол куртку, но не остановился.       Остался последний рывок. Джека резко схватили за шкирку, оттаскивая назад. Грузный мужчина в военной форме крепко держал парня и улыбался так, что у Джека пошли мурашки.       — Вот ты где, сучёныш! — воскликнул мужчина, сразу же зарядив по лицу Джека.       Нос заныл, по губам потекла кровь. Джек извивался, пинался и всячески пытался освободиться. Не вышло. Хват матёрого солдата был куда сильнее, чем желание тощего мальчишки жить.       Джек понял, что это может быть конец. Нет. Он не сдастся. Дома его ждёт Шон. Да и Олсон будет волноваться. Нет, Джек не позволит себе умереть здесь.       За этими мыслями он уже оказался на земле. Несколько солдат окружили его, методично пиная ногами. Сначала Джек кричал, а после силы просто закончились, в глазах потемнело, и он провалился в темноту.       Очнулся он от холода. Ледяного, пробирающего до самых костей. Он голый по пояс. Всё тело ныло, словно по нему проехал грузовик. Джек попытался пошевелиться и застонал — каждое движение отдавалось тупой болью в рёбрах. Перед глазами плыло, однако Джек отчётливо различал дым пожаров и что-то бетонное прямо перед носом. Пошевелиться он не мог. Руки было связаны где-то наверху.       –… И это — яркий пример неповиновения органам правопорядка! Этот предатель взорвал склады, погубил военных, что пытаются вернуть мир в наше тяжёлое время, совершил самое ужасное преступление! И за это вполне заслуженно получит своё наказание, а вы все — наглядный урок, как поступать нельзя! — вещал кто-то рядом, но Джек слышал всё, словно через толщу воды.       Секундная тишина. Резкая боль в спине. Такая, словно ударили плетью. Создание Джека неожиданно прояснилось, глаза округлились, сузились зрачки. Он закричал, выгибаясь.       Сквозь пелену боли и мутный свет прожекторов Джек разглядел наконец, где находится. Он стоял на коленях на каком-то бетонном возвышении — может, фундаменте разрушенного памятника, может, просто на груде плит. Запястья были выкручены и примотаны к фонарному столбу над головой. Вокруг, в сером рассветном мареве, толпились люди. Не солдаты — гражданские. Женщины в платках, старики, несколько подростков. Их согнали смотреть.       «Наглядный урок», — эхом отозвалось в голове.       Человек, который вещал, стоял чуть поодаль, на каком-то ящике, и говорил в мегафон. Голос у него был сытый, спокойный, почти ласковый. Офицер. Или кто-то из новой «гражданской администрации». Те, кто пришёл «наводить порядок».       Джек не видел его лица — только силуэт на фоне догорающего склада. Склад. Он взорвался. Значит, у него получилось. Значит, те люди, которых там держали… возможно, кто-то вышел. Эта мысль на секунду согрела, но тут же новый удар плети заставил его закричать. Крик вышел хриплым, сорванным. На спину словно плеснули кипятком.       Толпа молчала. Кто-то отворачивался. Кто-то смотрел прямо, и в этих взглядах Джек читал не сочувствие — страх. Страх, что они могут оказаться на его месте. И от этого было ещё тошнее.       — Именем народа! — продолжал вещать человек с мегафоном. — За терроризм, подрыв государственной стабильности и пособничество бунтовщикам…       Джек вдруг усмехнулся разбитыми губами. Пособничество бунтовщикам. Конечно. Будь у него возможность, он бы выжег всю несправедливость до тла. Как же его всё это достало: несправедливость, голод, страдания, страх. Он никогда не молчал и не будет молчать. Даже сейчас он будет говорить.       — Делайте с нами что хотите, суки, но вы уже проиграли! — воскликнул Джек, собирая все силы в кулак.       Толпа ахнула, кто-то зашептал, закричал, попытался уйти. Джек не мог толком разглядеть эту массу. Очередной удар не заставил себя ждать. Джек набрал в грудь больше воздуха, чтобы вновь выкрикнуть что-то, но не успел. Удары шквалом били по его спине, уже онемевшей от боли. Единственное, что Джек чувствовал, как кровь стекает по пояснице до колен, как ей пропитываются старые джинсы.       — Вы нас слышите? Мы не сдадимся! — голос Джека сорвался на хрип, но он продолжал, выплёвывая слова вместе с кровью. — Вы можете сжечь наши дома, но не наши души! Мы не забудем! Мы не простим!       Толпа зашевелилась, загудела. Кто-то в задних рядах крикнул: «Отпустите мальчишку!» И тут же осёкся под взглядами солдат. Но искра уже пробежала. Люди начали переглядываться, сжимать кулаки в карманах. Тот самый страх, который держал их в оцепенении, начал превращаться во что-то другое.       Офицер с мегафоном заметил это. Он махнул рукой палачу — хватит, мол. Подошёл ближе, наклонился к самому уху Джека, так что его горячее дыхание обожгло содранную кожу.       — Ты покойник, щенок, — прошептал он, почти ласково. — Просто ты ещё этого не понял. Но перед тем как сдохнуть, ты послужишь хорошим примером. Очень… наглядным.       Он выпрямился и снова поднёс мегафон к губам:       — Граждане! Этот преступник признан виновным. Приговор будет приведён в исполнение немедленно. Смотрите и помните: пощады врагам порядка не будет!       Джек поднял голову. В сером свете утра он видел лица — размытые, испуганные, отчаявшиеся. Где-то там, в этой толпе, могли быть те, кого он знал. Может, миссис Грэй выползла из своей норы. Может, кто-то из соседних дворов. Может, даже Олсон… Нет, Олсон бы уже стрелял.       Палач зашёл сбоку, разминая плечи. В руке у него теперь была не плеть, а что-то длинное, блестящее. Штык? Нож? Джек не разобрал. Он закрыл глаза. Не от страха — от усталости. Просто не было сил держать их открытыми. Джек ощущал удары каждой клеткой своего тела. Со временем боль стихала, как и голоса вокруг, и рассветное марево.       Он уснул. Кажется… А, быть может, и вовсе умер? Нет, он же не мог умереть. Не мог оставить Шона без лекарств. Да что он вообще мог сейчас сделать? Ничего.

***

      Медленно разлепив глаза, Джек попытался понять, где находится. Всё вокруг плыло, спина отдавала ноющей болью. Значит он жив. А если жив, то почему? Джека сейчас это интересовало меньше, чем адская боль в спине.       — Проснулся наконец-то.       Голос Олсона словно отрезвил сознание. Глаза Джека лихорадочно забегали, но, не обнаружив друга в поле зрения, он попытался перевернуться, на что тело ответило ему категорическим отказом.       Джек заскрипел зубами, подавляя стон. Где-то справа раздался шорох, и в поле зрения показался Олсон — осунувшийся, с красными глазами, но живой. На его плече темнела свежая повязка, поверх куртки намотана какая-то тряпка.       — Ты… — голос Джека превратился в хрип. — Как ты меня нашёл?       — Твоя старуха, — Олсон опустился на колени рядом, осторожно, словно боялся сделать больно. — Миссис Грэй. Она видела, как тебя волокли. Пришла ко мне. Ползла, честное слово, ползла, но пришла.       Джек попытался усмехнуться, но вместо этого закашлялся.       — А ты… в одиночку? Против них?       — Ну а как же? — горько хмыкнул Олсон.       — Знаю, — прошептал Джек. — Но Шон…       — Шон уже получил лекарство, — перебил его Олсон. — Пока ты здесь валялся, я сходил. Он дышит. Крепкий мальчишка.       Джек закрыл глаза. Слёзы смешались с кровью и сажей, потекая по вискам в свалявшиеся рыжие волосы.       Он заплакал — впервые за долгое время не от боли, а от облегчения. Плечи дрожали, разрывая затянувшиеся раны, но Джек уже не чувствовал. Только тёплая волна, накрывшая с головой: Шон жив. Жив. Остальное не важно.       Олсон молча сидел рядом, не пытаясь утешать, не говоря пустых слов. Просто был. И этого хватало.       — Лекарства… Где ты их достал?.. Фалько не пускает посторонних…       — Фалько мёртв, — голос Олсона прозвучал буднично, словно он говорил о погоде. — Его склад накрыли через час после того, как ты ушёл. Кто-то сдал.       Джек резко открыл глаза. Мёртв.       Тишина повисла между ними — тягучая, полная невысказанных вопросов. Джек смотрел на друга и видел то, чего раньше не замечал: свежий шрам над бровью, разбитые костяшки, неестественную бледность под слоем грязи. И повязку на плече, которая темнела всё сильнее.       — Ты ранен, — сказал Джек.       — Царапина.       — Олсон…       — Я сказал — царапина! — рявкнул тот, но тут же осёкся, потёр лицо ладонями. — Прости. Я… устал просто.       Джек попытался приподняться, и на этот раз тело послушалось — пусть с болью, с протестом каждой мышцы, но он сел, привалившись спиной к холодной стене. Они были в каком-то подвале — незнакомом, с низким сводчатым потолком и запахом сырости. Где-то капала вода.       — Где мы?       — Старая котельная под Восточным рынком. Здесь безопасно. Пока.       Снаружи донёсся далёкий гул — не то взрыв, не то обрушение. Олсон даже не обернулся. Привык.       — Мне нужно к нему, — сказал он. — К Шону.       — Пойдёшь, — Олсон подхватил его под плечо, помогая встать. — Но сначала перевяжем тебя. А то ты выглядишь хуже, чем я себя чувствую.       Джек хотел сказать что-то едкое, но не нашёл сил. Он просто кивнул и позволил Олсону сделать всё, что нужно.       — Зачем ты мне помогаешь? — прошептал Джек, стараясь сдержать болезненные стоны, пока Олсон занимался перевязкой.       — Иногда нужно просто поднять того, кто упал. И отвести его домой.       — Теперь я тебе должен.       — Нашёл о чем переживать.       — А твой отец? — спросил он тихо. — Ты боишься, что он найдёт тебя?       Олсон усмехнулся — горько, надорванно.       — Он уже нашёл. Вчера. Сказал, что либо я возвращаюсь и становлюсь «правильным солдатом», либо он лично напишет на меня донос как на дезертира.       — И что ты ответил?       — А ты как думаешь? — Олсон посмотрел на Джека. В его серых глазах горел тот же огонь, что и в зелёных глазах друга. — Я сказал, что лучше буду воевать за живое, чем умирать за мёртвое.       Всё остальное время они молчали. Закончив с перевязкой, Олсон выдохнул, а после кинул другу свою куртку. Джеку она была очень велика, но больше одеться было не во что.       — Пойдем. Я отведу тебя домой, — с этими словами Олсон отошёл к стене и молча смотрел вдаль.       Джек натянул куртку, пересилил боль и всё-таки встал. Олсон сразу же посадил его к себе на спину.       — Я бы и сам дошёл, — фыркнул Джек.       — Ага, два шага — и в гроб, — ответил ему Олсон, выбираясь из их временного убежища.

***

      Когда они добрались до дома, Джек не поверил своим глазам. Шон сидел на том же матрасе — бледный, с чёрными кругами под глазами, но живой. И дышал. По-настоящему, глубоко, без того страшного хрипа, который разрывал лёгкие вчера.       — Джек! — Шон попытался вскочить, но сил хватило только на то, чтобы сесть ровнее. — Тебя… тебя хотели убить! Я слышал, как люди говорили… Я думал…             — Всё хорошо, — Джек опустился на колени рядом с братом, забыв о боли в спине. — Я здесь. И я никуда больше не уйду.       Шон обхватил его за шею, и Джек, морщась от боли, обнял его в ответ. Олсон стоял в дверях, смотрел на них и молчал. Потом отвернулся — чтобы они не видели его лица.       В разбитое окно влетел утренний ветер. Он пах гарью и свободой. Просто ветер. Просто утро. Просто трое живых.       — Что будем делать дальше? — спросил Шон, когда отдышался.       Джек посмотрел на Олсона. Тот пожал плечами.       — Просто больше не занимайтесь глупостями. Я больше не буду вас спасать.       Олсон соврал. Конечно он будет. Для Джека и его семьи он самый близкий человек, защитник, друг. Брат. Он будет защищать их, чего бы ему это не стоило.       Джек это знал. Знал по тому, как Олсон, сказав эти жесткие слова, не ушел, а остался стоять в дверном проеме, загораживая собой сквозняк и весь остальной мир. По тому, как он незаметно пододвинул ногой ближе к матрасу флягу с водой, которую принес с собой.       — Я серьезно, — буркнул Олсон, заметив взгляд Джека. — Никакой самодеятельности. Ты едва стоишь, Шон едва дышит. А я… я устал вытаскивать вас из дерьма.       — Хорошо, — сказал Джек.       — Врешь.       — Учусь у лучших.       Олсон хмыкнул и, наконец, позволил себе сесть. Прямо на пол, спиной к стене, вытянув длинные ноги. Он закрыл глаза, и впервые за всё время их знакомства Джек увидел, каким юным на самом деле было его лицо. Семнадцать. Всего на год старше. Но этот год сейчас казался вечностью.       В квартире стало тихо. Шон снова задремал, привалившись к плечу Джека, его дыхание было ровным и теплым. Джек боялся пошевелиться, чтобы не потревожить этот хрупкий покой.       Снаружи снова начали стрелять, но теперь звук был дальше, на соседних улицах. Война отступала, переваривая свои жертвы, или наоборот — набирала новые обороты. Джек не знал. Но сейчас, в этой комнате, на полу, в окружении двух спящих людей, которые стали его семьей, он чувствовал то, что давно забыл.       Покой.       Это было не счастье. Счастья в осажденном городе не бывает. Но это было что-то очень близкое. Миг тишины между ударами сердца огромного больного мира. Миг, ради которого стоит жить.       Джек поправил куртку на плечах Шона, укрыл его лучше и посмотрел в окно. Там, за мутным стеклом, в сером небе, занимался рассвет. Не яркий, не торжественный, а блеклый, словно разбавленный дымом. Но всё-таки рассвет.       Как только Джеку стало лучше, он сразу же нарушил данное Олсону обещание. Нашел новую толстовку, маску из платка и продолжил кошмарить улицы города. С Олсоном он больше не пересекался, но Джеку всегда казалось, что он следит за ним и видит каждую его пакость, а после отчитает за нее, как маленького ребенка.       Последней яркой выходкой Джека стал плакат, который он собственноручно нарисовал и повесил.       «ТВОЁ МОЛЧАНИЕ — ТВОЯ СМЕРТЬ.»       Джек небывало гордился собой за такое.       Джек отступил на шаг, чтобы полюбоваться своей работой. Буквы вышли кривоватыми, краска потекла в одном месте, образуя чёрную дорожку, похожую на слезу. Но в этом была своя, особая эстетика. Эстетика гнева.       Он вытер руки о штаны, размазывая остатки краски. Спина ещё ныла, напоминая о пережитом, но это была уже не та боль, что приковывала к матрасу. Это была терпимая, фоновая боль, с которой можно жить. С которой даже легче драться.       Джек натянул платок на лицо и нырнул в переулок. Он не прошёл и двух кварталов, когда услышал знакомый тяжёлый шаг. Олсон вышел из арки, загородив собой проход. В одной руке он держал банку консервов, в другой — помятый кусок хлеба.       — Ты серьёзно? — спросил он, кивая в сторону, откуда пришёл Джек. — Плакат? Тебя чуть не запороли до смерти, а ты опять за своё?       — Это важно, — Джек попытался обойти его, но Олсон выставил руку.       — Важно? — переспросил он, и в голосе звякнул металл. — Важно — это когда твой брат дышит. Важно — это когда у тебя есть крыша и еда. А это, — он ткнул пальцем в сторону плаката, — просто слова. Красивые, громкие и бесполезные.       — Слова меняют мир.       — Слова не меняют ничего, — Олсон сунул ему в руки банку и хлеб. — Меняют поступки. Ты вчера спас людей. Не плакатом. А тем, что подорвал стену. Понимаешь разницу?       Джек сжал банку в ладонях. Она была холодной и тяжёлой.       — Я не могу сидеть сложа руки.       — А я и не прошу сидеть, — Олсон наконец опустил руку, пропуская его. — Я прошу думать. Хотя бы иногда. Прежде чем лезть.       Он развернулся и пошёл прочь, но через несколько шагов остановился и, не оборачиваясь, добавил:       — Краска у тебя на левой щеке. И на правом ухе. Вытрись, партизан.       Джек усмехнулся, провёл ладонью по лицу и действительно почувствовал влажную краску. Вот же… Олсон, как всегда, замечал всё.       К концу дня эта фраза появилась на стенах в трёх других районах. Написанная разными почерками, разными красками, но с одной и той же яростью.       Джек узнал об этом от миссис Грэй, которая теперь иногда спускалась во двор — подышать, как она говорила. На самом деле, ей просто было одиноко. И страшно умирать в четырёх стенах, не видя неба.       — Твои слова разлетелись, как воробьи, — сказала она, щурясь на солнце. — Глядишь, и гнездо совьют.       — Лишь бы не разорили, — ответил Джек, помогая ей сесть на перевёрнутый ящик.       — Не разорят, — старуха покачала головой. — Слова, милый, они как трава. Сквозь асфальт прорастают. Их не выжечь.       Она помолчала, а потом вдруг спросила:       — А брат твой как? Дышит?       — Дышит, — Джек улыбнулся. — Сегодня даже сам встал. Говорит, надоело лежать.       — Вот и славно, — миссис Грэй кивнула, и в её выцветших глазах мелькнуло что-то похожее на радость. — Значит, жить будет. А жить, Джек, — это самая большая месть. Всем им. И войне, и тем, кто её начал. Просто жить. Назло.       Джек ничего не ответил. Он смотрел на серое небо, на котором сквозь дым пробивался робкий солнечный луч, и думал о том, что, наверное, старуха права. Наверное, самая большая смелость — не умереть за идею, а жить ради неё. Долго. Упрямо. Назло всему.

***

      Вечером, когда Шон уже дремал, Джек не мог уснуть.       В дверь постучали. Не громко, но настойчиво. Джек замер, потом медленно подошёл, взял в руку обломок трубы, что валялся у входа.       — Кто?       — Свои, — голос Олсона. — Открывай.       Джек отодвинул засов. Олсон вошёл, сразу же закрывая за собой дверь.       — Помнишь ты говорил, что мне должен? — сразу же перешёл к делу Олсон.       Джек кивнул.       — Мне нужна взрывчатка. Сколько у тебя есть. Сейчас.       Такая просьба Джека ошарашила.       Олсон всегда был предсказуем и никогда не лез в неприятности. Что же случилось сейчас? Но Джек не мог отказать.       Пришлось доставать все свои заначки, пихать в сумку и стараться делать это так, чтобы он разбудить младшего брата, спящего спокойным сном.       — А тебе это всё зачем? — решился всё-таки поинтересоваться Джек, потягивая Олсону набитую до краёв сумку.       — Потом всё объясню. И… Приходи послезавтра по этому адресу. С Шоном и с вещами.       Олсон отдал Джеку бумажку и сразу же скрылся за дверью. Джек ещё долго смотрел на дверь, на бумажку с адресом, а в голове не складывался пазл.       Что он упустил? Что произошло?

***

      В нужный день Джек и Шон собрали вещи, двинувшись в путь. Шону уже было куда лучше, он старался не отставать от брата, пытаясь прятать рыжие кудри под капюшон кофты.       — И… Чё это?       Остановились братья напротив абсолютно обычного дома. Чистый, ничем не примечательный. Джек пожал плечами и подошёл к двери, нажал на звонок. Через несколько секунд дверь открыл Олсон, быстро впуская их двоих внутрь.       — Ну и ну… Что за пенсионерка здесь живёт? — усмехнулся Джек, разглядывая обои в цветочек и серванты с фарфоровыми сервизами.       — Разувайтесь. Пойдём знакомиться, — только сказал Олсон.       Джек и Шон послушно сняли обувь. В прихожей она насчитали обуви аж семь пар, включая их собственные. Олсон провел их на кухню, где слышались голоса и шкворчание еды на сковородке.       — Знакомьтесь, это Джек и Шон — мои друзья. Теперь они с нами, — коротко представил всех Олсон.       Джек оглядел всех присутствующих. Трое мужчин и мальчик. Двое сидели за столом, мальчик что-то рисовал на старой газете, а третий мужчина готовил ужин. Но стоило Олсону представить Джека и Шона, все сразу же подняли взгляды на них.       — Олсон, это тайная оппозиционная, если ты не понял. Нельзя сюда тащить кого попало, — начал возмущаться мужчина у плиты, но Олсон его перебил.       — Мистер Уильямс, тот плакат — дело рук Джека.       — А ещё его отхлестали прилюдно не так давно, — вмешался другой мужчина, спокойно читающий газету.       Черноволосый мужчина с усталыми серыми глазами и некоторой сединой, поднялся с места, оглядывая гостей. Джек глядел на него снизу вверх, не зная, чего ожидать.       — Я Мистер Нойманн. Рад знакомству. Это Мистер Уильямс и Мистер Фингард. А это Саймон. Ну… Рад, что вы пополнили наши ряды. Наверное…       Мужчина криво усмехнулся, Джек недоверчиво взглянул на Олсона. Тот привычно молчал с каменным лицом.       — Идите мойте руки и за стол. И… Ты, да, умой лицо, — строго сказал Мистер Фингард, отрываясь от газеты.       Джек и Шон пошагали в ванную вслед за Олсоном. Пока что они не понимали, что происходит и не знали, во что они вляпались, но Джек был уверен в одном — теперь всё наладится.