Боль

***

— Твой пульс, — его пальцы скользнули с её лба к запястью, замерли, словно считывая что-то, недоступное обычному взгляду. — Сто двадцать в покое. Температура, надо полагать, под тридцать девять. Дышишь поверхностно, влажные хрипы явно где-то в нижних долях, но я ещё послушаю. Он отпустил её руку, позволив ей бессильно упасть на одеяло, и сделал шаг назад — ровно настолько, чтобы его фигура оставалась в поле её затуманенного зрения, но воздух между ними вдруг стал разрежённее. — Уилл кормит собак, — произнёс он с той же интонацией, с какой обычно комментировал погоду. — Судя по запаху из кухни, он сварил им говяжьи хвосты, а себе, вероятно, ограничился растворимым кофе. Тебе, я полагаю, достался аспирин из прошлогодней упаковки и полный стакан воды. Он наклонил голову, и в этом движении мелькнуло что-то почти птичье — хищное, выжидающее. — Поэтому я и спрашиваю. Здесь ты будешь получать заботу по остаточному принципу. А у меня, — он чуть заметно улыбнулся, — есть отвар шиповника, свежий куриный бульон, стерильные простыни и, что самое главное, время. Которого твой брат, как ты сама видишь, не имеет. Пальцы Ганнибала легонько коснулись спинки стоявшего рядом стула, но садиться он не стал. — Решение, разумеется, за тобой. Но если ты будешь продолжать дышать так, будто каждым вдохом пилишь дерево, я всё равно заберу тебя. Просто в одном случае — на машине, в другом — на скорой, которую твой брат так не любит из-за необходимости объяснять посторонним, почему он не справился сам. Он выдержал паузу, позволяя этой мысли улечься в её воспалённом сознании, и добавил тише, почти доверительно: — Я уже взял твою сменную одежду. Уилл не заметил. Он вообще сейчас замечает только то, что может укусить его за ногу. Анна досадливо мотнула головой — резко, но тут же пожалела об этом, когда мир перед глазами качнулся. Защищать брата она не стала: где-то в глубине лихорадочного тумана теплилась горькая, нежеланная правда слов Лектера. Не имея сил на спор, девушка принялась выбираться из постели. — Хорошо… — голос сел, превратившись в шёпот, процарапанный по наждаку. — Я согласна… Кивок вышел неловким, дёрганым — подтверждение, скорее, для самой себя, чем для него. Но едва Анна попыталась выпрямиться, как её рука сама потянулась к животу, пальцы вцепились в ткань одежды, надавили коротко, глухо — так, будто можно было прижать, унять, заставить боль замереть хотя бы на мгновение. Он заметил это движение раньше, чем она успела перехватить его взгляд. — Спазмы, — не вопрос, утверждение. Ладонь Ганнибала легла на её локоть, мягко, но непреклонно удерживая от неловкого падения. — Нижняя часть живота, судя по тому, куда ты нажимаешь. Он не убрал руку. Наоборот, чуть сместил её, позволяя Анне опереться, и его пальцы скользнули по её предплечью вниз, к запястью — снова пульс, теперь более длительное измерение. — Когда началось? — мужчина говорил тихо, почти рассеянно, но глаза — тёмные, неподвижные — держали её в фокусе. — Не кашель. Не температура. Это. — короткий кивок на её руку, прижатую к животу. — Ты сказала Уиллу, что болит не только горло? Или он решил, что парацетамол лечит всё? Он сделал паузу, позволяя ей либо ответить, либо просто пережить очередную волну боли, а потом вдруг наклонился — и в следующую секунду Анна уже сидела на краю кровати не по своей воле, а потому что он аккуратно, но совершенно безжалостно усадил её обратно. — Нет, — спокойно. — Вставать будем не так. Сначала я выясню, с чем именно мы имеем дело. Он присел на корточки перед ней, оказавшись ниже — поза, совершенно несвойственная Ганнибалу Лектеру, и от этого неожиданного жеста по спине Анны пробежал холодок, не имеющий отношения к болезни. Его лицо оказалось на одном уровне с её, и вблизи стало заметно, как внимательно он всматривается в её лицо — цвет губ, влажность кожи, блеск глаз. — Отвечай. Боль тянущая? Резкая? Когда началась? И если ты сейчас скажешь, что терпела это больше суток и не сказала ни слова, — он чуть приподнял бровь, — то я оставлю тебя здесь. И позвоню твоему брату. И скажу ему, что его сестра может умереть от банального аппендицита или внематочной, пока он чешет за ухом своего пса. Уголок его губ дрогнул — не улыбка, скорее тень одобрения за то, что она хотя бы согласилась. — Итак. Говори. Я слушаю. Анна неловко подняла на мужчину взгляд — и тут же опустила, не в силах выдержать тяжесть этого внимательного, изучающего лица. Щёки, и без того разгорячённые болезнью, вспыхнули новым, совсем иным жаром. Она отвела глаза в сторону, к стене, к окну, куда угодно, только бы не смотреть на него, когда слова будут выходить наружу — робкие, сбивчивые, выдавленные из самой глубины смущения. — У меня… — её голос дрогнул, превратился в едва слышный выдох. — Я думаю… у меня… Пальцы Анны машинально теребили край одеяла, комкали ткань, ища опору в этом неуклюжем, слишком личном признании. — …начались месячные… — слова падали тяжело, каждое давалось с трудом. — Пару дней назад… в первый раз… Девушка замолчала, чувствуя, как земля уходит из-под ног вместе с остатками самообладания. Где-то на периферии сознания билась мысль: почему это приходится говорить ему? Почему именно ему? Но ответа не было — только жар, только слабость и это щемящее, беззащитное чувство, от которого хотелось провалиться сквозь землю.