Быть замеченными

***

Рука его всё ещё была протянута. И ждала. Девушка мягко взялась за руку… и коснулась своими мягкими губами уголка его губ, а потом сильно прижалась к нему, пряча своё лицо в его шее, давая слезам и истерике взять верх. Ганнибал замер. На долю секунды — не больше, чем нужно, чтобы моргнуть, — но этого мгновения хватило, чтобы его сознание взорвалось анализом. Что… Она коснулась губами уголка моего рта. Это не поцелуй в щёку. Не случайное касание. Это — почти… интимное. Неужели она… Нет. Невозможно. Она в бреду? Истерика? Переходная граница между сном и явью? Или… Стоп. Спокойно. Она только что плакала. Её вегетативная нервная система дестабилизирована. В состоянии аффекта люди часто совершают неосознанные, гиперкомпенсаторные жесты — ищут максимально близкий контакт, цепляются за любой источник тепла и безопасности. Это не осознанное желание. Это рефлекс. Да. Рефлекс. Смущение, неловкость, потребность в утешении — всё смешалось в комок. Она не хотела меня поцеловать. Она просто… искала опору. Самую близкую. Самую надёжнюю. Я — эта опора. Он принял вес Анны так же естественно, как принимал всё остальное — без напряжения, без удивления, без вопроса. Только внутренняя вспышка удивления, быстро подавленная и упакованная в дальний угол сознания. Его руки сомкнулись на её спине — одна на лопатках, вторая ниже, на пояснице, — и девушка почувствовала, как он чуть развернулся, прижимая её к себе плотнее, чтобы она не сползла, не упала. Её пальцы вцепились в его рубашку, и она чувствовала под тканью тепло его тела, ровный ритм дыхания, которое не сбилось, даже когда она всхлипнула у его шеи. Рубашка. Она мнёт мою рубашку. Это хорошо — тактильный контакт даёт ей чувство реальности, заземляет. Её пальцы дрожат, но уже не так сильно, как утром. Пульс на запястье — я чувствую его краем ладони — всё ещё частый, но ровный. Она не в обмороке. Просто эмоциональный срыв. Накопившееся. Вчерашняя боль, страх, одиночество, смущение — всё выходит наружу. И это правильно. Лучше сейчас, чем потом, когда она вернётся к Уиллу и снова наденет маску "всё в порядке". — Тихо, — прошептал он, и его голос вибрировал где-то рядом с её ухом, низкий, спокойный, как дальний гром. — Тихо. Я здесь. Он не говорил, что всё будет хорошо. Не предлагал успокоиться. Он просто стоял, держал и медленно, очень медленно покачивал Анну из стороны в сторону — так, как укачивают испуганного ребёнка, без лишних слов, без попыток исправить то, что нельзя исправить одним движением. Укачивание — древний, архаичный ритм. Он действует на ствол мозга, минуя кору. Успокаивает почти рефлекторно. Я использую это осознанно, но сейчас… сейчас мне кажется, что я делаю это не только ради неё. Это движение… оно тоже успокаивает меня. Странное ощущение. Непривычное. Надо будет проанализировать позже, на досуге. Когда она уснёт. Слёзы Анны оставляли влажные пятна на его воротнике. Она чувствовала, как его пальцы перебирают пряди её волос на затылке, как другая рука скользит по позвоночнику, успокаивая, разгоняя остатки спазма. — Ты не одна, — сказал он, и в его голосе не было и тени той отстранённости, с которой он разговаривал с её братом. Только что-то настоящее, невыдуманное. — Я не отпущу. Можешь плакать сколько нужно. "Невыдуманное" — да, пожалуй. Я не играю сейчас. Или играю так искусно, что сам поверил. Не важно. Важно, что она верит. Девушка сжимала его рубашку так, словно боялась, что он исчезнет, и он чувствовал это — каждое дрожащее движение её пальцев. И в ответ только сильнее прижимал её к себе, позволяя её лицу утонуть в его шее, позволяя её рыданиям сотрясать его тело вместе с её телом. Сильнее прижимаю — инстинктивно? Или осознанно? Сейчас уже не разобрать. Моя рука на её пояснице — я чувствую, как напряжены мышцы, как они постепенно расслабляются. Слёзы идут на спад. Ещё немного — и она выдохнет. Главное — не нарушить этот момент. Не спугнуть преждевременным словом или движением. Пусть выплачется. Пусть останется в этом коконе тепла и безопасности столько, сколько нужно. Моя рубашка стоит дешевле её доверия. — Молодец, — прошептал он, когда первый напор слёз пошёл на спад. — Ты молодец. Ты держалась слишком долго. Теперь можно не держаться. Она действительно держалась — вчера, ночью, сегодня утром. Не жаловалась, не требовала, не паниковала до последнего. Это требует уважения. Грэмы вообще… умеют держать удар. Уилл — своей одержимостью. Анна — молчанием. Я это ценю. И говорю ей об этом.Как… тот, кто заметил. Его губы коснулись виска Анны — легко, почти невесомо, — и она не поняла, было это движение случайным или намеренным. Но в следующую секунду он уже говорил, и голос его был ровным, как и прежде: Губы. Я поцеловал её висок. Это было… спонтанно. Не запланировано. Не просчитано. — Когда ты успокоишься, я дам тебе воды. И мы попробуем завтрак ещё раз. А потом я уложу тебя спать, и ты будешь спать столько, сколько захочешь. Никто тебя не тронет. Ни Уилл, ни его собаки, ни мои пациенты. Только ты и твой сон. Структура. Я возвращаю ей структуру — вода, завтрак, сон. Это создаёт иллюзию нормальности, обыденности. После истерики это необходимо. Она ухватится за эти простые действия как за спасательный круг. И я буду рядом, чтобы провести её через каждое. Шаг за шагом. Так я закрепляю зависимость. Тихую, почти незаметную. Он сделал паузу, и Анна почувствовала, как его подбородок лёг на её макушку. — Я не спрашиваю, о чём ты плачешь, — добавил он тише. — Это не моё дело. Моё дело — чтобы тебе было куда плакать. И на ком. "И на ком" — опасная фраза. Слишком личная. Но она уже произнесена. И она правдива. Я действительно хочу, чтобы она плакала именно на мне. Чтобы я был тем, кто держит, когда мир рушится. Это эгоистично? Возможно. Но эгоизм — двигатель прогресса. Моего прогресса. А её прогресс… совпадает с моим. Пока. Он не двигался, не торопил, не требовал, чтобы Анна подняла лицо. Он просто стоял, большой, тёплый, пахнущий чаем и чем-то травяным, и его руки держали её так, как её, наверное, не держали никогда — словно она имела право быть слабой. Словно она имела право на то, чтобы кто-то сильный держал её, пока мир снаружи продолжает вращаться. Никогда не держали — это не гипербола. Я вижу это по тому, как она вцепилась. — Я никуда не уйду, — сказал он в её волосы. — Обещаю. Игра выходит на новый уровень. Более опасный. Более… захватывающий. Посмотрим, кто кого. Его руки продолжали держать. Его дыхание оставалось ровным. Только сердце — он чувствовал это — билось чуть чаще обычного. Но Анна не могла слышать его сердце. Или могла? Прижавшись щекой к его груди, она, вероятно, чувствовала каждый удар. И, возможно, этот ритм тоже успокаивал её — быстрый, живой, настоящий. Она слышит моё сердце. Хорошо. Пусть слышит. Пусть знает, что я тоже живой. Что под этой маской — не машина. Это сделает её доверие ещё глубже. Или… поставит под вопрос. Впрочем, сейчас она не анализирует. Она просто чувствует. И я позволяю себе чувствовать тоже. На короткое время. На очень короткое. Потом я снова стану собой. Девушка согласно кивнула, опустившись на кресло, и принялась за завтрак. Но перед этим своими выразительными глазами — всё ещё влажными после недавних слёз, но уже спокойными, почти ясными — посмотрела на Ганнибала и спросила: — Может… Вам тоже стоит поесть? Не хотите… со мной присесть? Голос её звучал тихо, с ноткой неуверенности, но в нём чувствовалась искренняя забота — не дежурная вежливость, а настоящее, тёплое желание разделить трапезу. Ганнибал на мгновение замер, и в этой паузе что-то дрогнуло в его лице, что-то неуловимое, почти уязвимое. После всего — слёз, истерики, этого неуместного касания губами — она не отстраняется, не замыкается. Напротив — протягивает руку через еду. Самый древний, самый мирный жест. Разделить пищу — значит доверять. Значит принимать. И она принимает меня. Как… сотрапезника. Это неожиданно. И… приятно. Более приятно, чем должно быть. А потом уголок его губ приподнялся в той самой лёгкой улыбке, которую Анна уже начинала узнавать — тёплой, чуть лукавой, предназначенной только ей. — Я… — он сделал паузу, словно примеряя на себя непривычную роль того, кого приглашают разделить трапезу не из вежливости, а из искренней заботы. — Да. Пожалуй, составлю тебе компанию. Слово "пожалуй" — я почти никогда его не использую. Оно подразумевает колебание, выбор между вариантами. А я не колеблюсь. Но пусть она думает, что я согласился не сразу. Это сделает её предложение более значимым в её собственных глазах. Она почувствует, что повлияла на меня. Что я сделал это ради неё. Маленькая ложь во благо — или... Он отошёл к столику, и Анна слышала, как звенит посуда, как он наливает что-то в чашку, как тихонько стучит ложка о край сахарницы. Эти обычные, домашние звуки в стерильной тишине его дома казались почти интимными — словно она случайно заглянула за кулисы театра, где великий актёр репетирует свою самую человечную роль. Вернулся он с двумя чашками — одной с мятным чаем, которую поставил перед Анной, вторую — перед собой. В руке — тарелка с парой тостов и прозрачной, едва заметной полоской масла, аккуратно нанесённой до самых краёв. — Я не голоден, — пояснил он, садясь напротив — не в кресло, а на край кровати, лицом к ней, так, чтобы видеть её лицо, каждое движение её губ, каждый взгляд. — Но если ты настаиваешь, я выпью чай. И съем один тост. Только при одном условии. Я не голоден — это правда. Адреналин, ночь без сна, постоянное напряжение — всё это убивает аппетит. Но я съем этот тост. Я не хочу, чтобы она чувствовала себя отвергнутой. Ни сейчас. Никогда. И это..странно... Он поднёс чашку к губам, и над её краем его глаза смотрели на Анну с мягким, почти отеческим лукавством — но в этом лукавстве не было насмешки, только лёгкая, добрая хитрость. — Ты доедаешь свою кашу. Всю. И морс. Без споров. Он отпил маленький глоток, и Анна заметила, как он следит за её ложкой — не навязчиво, не требовательно, но внимательно, как следят за ребёнком, который учится есть сам, но ещё может отвлечься и забыть. Когда она поднесла очередную порцию ко рту, он чуть кивнул, словно одобряя, и сам откусил от тоста — маленький, аккуратный кусочек, который он жевал неторопливо, с той же сосредоточенностью, с какой обычно делал всё. Она ест. Медленно, но уверенно. Ложка не дрожит. Глотает без усилий. Тошнота не вернулась. Хорошо. Очень хорошо. А я… я сижу на краю собственной кровати в мятой рубашке и жую тост с маслом. Это настолько непривычно, что почти пугает. Но пугает не так, как обычно пугают меня вещи. Скорее… волнует. Приятно волнует. Надо запомнить это чувство. Проанализировать позже. Когда она не будет смотреть на меня своими большими, всё ещё немного влажными глазами» — Знаешь, — сказал он после паузы, во время которой успел сделать ещё глоток чая и незаметно проверить, как продвигается каша в её тарелке, — я редко завтракаю в такой компании. Обычно утро у меня проходит или в тишине кабинета, или в бессмысленных разговорах с людьми, которые считают себя интересными собеседниками. — Он сделал ещё глоток, наслаждаясь теплом, разливающимся по горлу. — Сейчас — приятнее. Его взгляд скользнул по тарелке Анны, и он с удовлетворением отметил, что каши осталось меньше половины. Дно уже начинало проглядывать сквозь молочную гладь — и это был хороший знак. Организм принимал пищу. Организм восстанавливался. — Твой брат, — голос его стал чуть задумчивым, почти меланхоличным, — однажды сказал, что я не умею быть просто человеком. Что за каждым моим жестом он видит расчёт. — Он помолчал, глядя на свой тост, на котором остался лишь последний, самый маленький кусочек. — Возможно, он прав. Но сейчас, Анна, в этом нет расчёта. Только… желание, чтобы ты поправилась. Уилл прав. Часто. Это его проклятие — видеть то, что другие не замечают. Но сейчас он ошибся бы. Потому что сейчас нет никакого расчёта. Есть только… что? Участие? Желание быть полезным? Желание быть нужным? Неважно. Пусть это остаётся неопределённым. Я не обязан анализировать всё до конца. Иногда можно просто… быть, а я умею просто быть? ... Он поднял на Анну глаза, и в их глубине она не нашла того холода, который чувствовала, когда он разговаривал с Уиллом. Только спокойную, устойчивую теплоту — как от камина в зимний вечер, как от пледа, которым он укрыл её плечи. Ни тени расчёта. Ни тени притворства. — Ешь, — сказал он мягко, и в этом слове было столько терпения и нежности, сколько она, наверное, не слышала ни от одного мужчины в своей жизни. — И не смотри на меня так, будто я вот-вот исчезну. Я обещал остаться. Значит, останусь. Он откусил от последнего кусочка тоста — маленький, почти символический укус, — и Анна вдруг заметила, как непривычно это выглядит: Ганнибал Лектер, жующий простой хлеб с маслом, сидящий на краю кровати в помятой после ночи рубашке, с лёгкой тенью усталости под глазами. Таким его не видел никто. И она понимала, что это — подарок. Может быть, даже больший, чем всё, что он сделал для неё этой ночью. Потому что этот момент нельзя купить, нельзя выпросить, нельзя запланировать. Он просто случился — как утренний свет, как её слёзы, как его рука на её спине. Она смотрит на меня. Я не знаю этого взгляда. Никто на меня так не смотрел. Уилл смотрит с подозрением. Пациенты — с надеждой или страхом. Коллеги — с уважением или завистью. А она… она смотрит так, будто видит меня. Настоящего. Это настораживает, девушка не настолько умна...Что бы знать, что этот тост, эта рубашка, эта усталость — всё это правда. — Твоя каша, — напомнил он, кивая на тарелку. — И не пытайся оставить ложку на дне. Я всё равно замечу. Девушка довольно хмыкнула своим мыслям и решила отвлечь их двоих разговором. Ганнибал заметил этот звук — тихий, почти мурлыкающий. Она хмыкнула. Довольно. Значит, настроение улучшилось. И она хочет говорить. Не о болезни, не о прошлой ночи. О чём-то обычном. Нейтральном. Книги — безопасная тема. Интеллектуальная, но не интимная. Хороший выбор. Она умна. Или интуитивна. Посмотрим, что последует. — Какие книги вы любите читать? Что-нибудь научное? "Вы". Снова формальное обращение. После того, как она плакала у меня на плече, после того, как её губы коснулись уголка моего рта — она возвращается к "вы". Дистанция. Защита. Смущение. Или попытка восстановить границы, которые она сама же и размыла. Я приму правила игры. Пока что. Он отставил чашку, и в его позе появилось что-то расслабленное, почти домашнее — словно вопрос о книгах был тем ключом, который открывал дверь в комнату, куда он впускал не каждого. — Научное, — повторил он, чуть склонив голову, и Анна заметила, как его пальцы легли на край кровати, расслабленные, беззащитные почти. — Да, преимущественно. Но не только. "Беззащитные" — она могла бы подумать. Но мои пальцы никогда не бывают беззащитными. Даже когда я сплю. Даже когда я мёртв. Но ей можно так думать. Он замолчал на секунду, собираясь с мыслями — или, может быть, решая, сколько позволить Анне увидеть. Сколько позволить? Вопрос не в том, сколько я могу показать, а в том, сколько она сможет принять. Слишком много — испугается. Слишком мало — сочтёт поверхностным. Баланс. Всегда баланс. Научное — безопасно. Но если только научное — она подумает, что я сухарь. Значит, добавить что-то неожиданное. Что-то человеческое. — В последнее время я перечитываю старые монографии по нейропсихологии. Дамасио, Сакс, некоторые работы Лурии. — Его голос стал тише, словно он говорил о чём-то личном. — Меня всегда интересовала природа сознания. Где заканчивается химия и начинается личность. Где грань между болезнью и… выбором. Выбор. Я сказал "выбор". Она не поймёт, о чём я на самом деле. Не поймёт, сколько раз я задавал себе этот вопрос, глядя на Уилла. Глядя на других. Глядя на себя. Болезнь или выбор? Или одно перетекает в другое, как сны в реальность? Он посмотрел на Анну, и в его взгляде мелькнуло что-то, чего она не могла расшифровать — не опасность, нет, скорее вопрос, который он задавал себе. Она не отводит глаз. Смотрит прямо. Вопросительно. Заинтересованно. Не боится. Это приятно. И необычно. Большинство людей отводят взгляд, когда я говорю о таких вещах. Слишком пристально, слишком глубоко — им становится не по себе. А она… она слушает. Настоящим слушанием. Когда человек не просто ждёт своей очереди сказать, а впитывает. Редкий дар. Или редкое доверие. Возможно, и то, и другое. — Но знаешь, — он чуть улыбнулся, и в этой улыбке не было ни намёка на ту холодную вежливость, что он дарил миру, — иногда я читаю научную фантастику. Лем, Стругацкие. В них есть то, чего не хватает современной науке. Человечность. И допущение, что мы не всё знаем. "Знаешь" — я перешёл на "ты". Она не заметила? Или заметила, но не подала виду. В любом случае, мост построен. Книги о человечности. Иронично, учитывая, кем я являюсь. Но в этом ирония и заключается: иногда чудовища лучше всех понимают, что значит быть человеком. Потому что они изучают этот вопрос всю жизнь. Изнутри и снаружи». Он потянулся к чашке, сделал маленький глоток, и Анна заметила, как его взгляд скользнул по её тарелке — каши оставалось совсем немного. Почти доедено. Хорошо. Она ест. Организм принимает пищу. Цвет лица лучше, чем час назад. Даже глаза блестят — не лихорадочно, а живо. Разговор отвлёк её от остаточного дискомфорта. Это полезно. — А ты? — спросил он, и в его голосе появилась мягкая, почти незаметная нотка любопытства. — Что читает девушка, которая предпочитает прятать слёзы в плече у незнакомца, а не в подушку? Незнакомца. Я назвал себя незнакомцем. Это неправда. Мы уже не незнакомцы. Но для неё это слово может быть защитой — "это просто незнакомец, мне не стыдно". Я даю ей эту защиту. И одновременно проверяю: согласится ли она? Или поправит? И то, и другое будет показателем. Показателем того, кем она меня считает. Кем хочет считать. Любопытно. Очень любопытно. Вопрос не был насмешкой. Скорее — протянутой рукой. Способом сделать разговор равным, не дать Анне чувствовать себя пациенткой, которой он снисходительно позволяет отвлечь себя. — Я не кусаюсь, — добавил он тише, и уголок его губ дрогнул. — И даже не ставлю диагнозов по литературным предпочтениям. Так что можешь говорить честно. "Не кусаюсь" — шутка. Лёгкая, почти детская. Она должна понять, что я не угрожаю. Что я — безопасен. Насколько это вообще возможно. Диагнозы по предпочтениям — тоже шутка. Но в ней есть доля правды: я действительно мог бы. И иногда это делаю. Но с ней — не буду. Сегодня — точно не буду. Пусть говорит, что хочет. Без страха. Без фильтра. Он откинулся назад, опираясь на руки, и в этой позе было что-то непривычно открытое — человек, который позволил себе минуту отдыха в компании, где его не судят. Где он не должен быть ни доктором Лектером, ни врагом Уилла Грэма, ни кем-то ещё, кроме… просто Ганнибала, пьющего утренний чай в компании девушки, которая сегодня впервые за долгое время улыбнулась своим мыслям. — Мм… Мне нравятся триллеры и детективы… Пожалуй, последнее, что я прочитала, это «Скорбь сатаны» Марии Коннелли. Она… многое заставляет переосмыслить. Ганнибал на мгновение замер, и в его глазах мелькнуло что-то — узнавание? Интерес? Или, может быть, лёгкое удивление тому, что Анна назвала именно эту книгу. Коннелли. "Скорбь сатаны". Неожиданно. Обычно девушки её возраста читают любовные романы или лёгкие детективы, где преступника находят на двухсотой странице. А она выбрала историю о сделке с дьяволом, о цене желаний, о том, как легко перепутать любовь и одержимость. Это… показательно. Она не боится сложных тем. Или боится, но идёт. Как тогда, когда позвала меня лечь с ней. Как сейчас, когда называет книгу, которая могла бы выдать её собственные страхи. Интересно, она понимает, насколько этот выбор говорит о ней самой? Или просто считает, что это хороший триллер? — Мария Коннелли, — повторил он, и в его голосе появилась та самая интонация, с которой он обычно пробовал на вкус незнакомое вино. — «Скорбь сатаны». Интересный выбор для девушки, которая впервые читает мне список своих предпочтений. "Впервые" — я сказал "впервые". Потому что надеюсь, что это не последний раз. Что будут другие книги, другие разговоры. Другие утра. С ней. Он отставил чашку и чуть наклонился вперёд, и в этом движении не было ни угрозы, ни давления — только искреннее, почти академическое любопытство. — Ты права, — сказал он тише. — Эта книга действительно заставляет переосмыслить. Границы добра и зла, природу искушения, цену, которую мы готовы заплатить за… — он сделал паузу, подбирая слово, — за возможность быть замеченными. Понятыми. Любимыми, в конце концов. "Быть замеченными" — я сказал это не только о героях Коннелли. Я сказал это о ней. О себе. О нас. Каждый выбирает свой способ быть увиденным. Кто-то совершает преступления. Кто-то плачет на плече у незнакомца. Кто-то читает книги, где дьявол предлагает сделку. И только немногие понимают, что сделка уже заключена — в тот момент, когда ты открываешь обложку. Или когда соглашаешься на чашку чая. Или когда остаёшься на ночь у постели больной девушки. Интересно, осознаёт ли она, что мы уже сделали свой выбор? Оба? Его взгляд скользнул по тарелке Анны — пустой, если не считать нескольких ложек, — и он удовлетворённо кивнул, но не стал отвлекать её разговором о еде. Доела. Почти всё. Хорошо. Организм получает питание, восстанавливает силы. А разговор о книгах отвлёк её от остаточных спазмов — я вижу, как она морщится, когда двигается. Но говорит спокойно. Держится. Молодец. Грэмовская выдержка. Или просто желание не казаться слабой передо мной? — Коннелли не даёт читателю лёгких ответов. Она заставляет его смотреть в бездну и не отворачиваться. — Его голос стал чуть глубже, почти задумчивым. — Это редкий дар. Большинство авторов детективов и триллеров предлагают нам комфортную тьму — такую, где в конце всегда торжествует справедливость. А Коннелли… она показывает, что справедливость — понятие растяжимое. И что иногда мы сами выбираем своих демонов. "Выбираем своих демонов" — как я выбрал свой путь. Как Уилл выбрал свои кошмары. Как она сейчас выбирает — остаться здесь, слушать меня, доверять. Каждый демон — это отражение желания. И желания бывают очень тёмными. Но она не знает, насколько тёмными. Или знает — и поэтому читает такие книги? Возможно, она ищет оправдание? Или понимание? Или просто хочет убедиться, что не одна во тьме? Он замолчал, и Анна заметила, как его пальцы бессознательно гладят край одеяла, лежащего на кровати рядом с ним. Жест, которого он, вероятно, не позволял себе в кабинете. Или в присутствии её брата. Одеяло. Я глажу одеяло, как кота. Непроизвольно. Это выдают мои мысли. Слишком расслабился. Слишком позволил себе быть… домашним. Надо быть осторожнее. Но с другой стороны — пусть видит. Пусть знает, что я тоже могу быть мягким. Не только холодным и расчётливым. Это укрепит доверие. Да. Именно так. Я просто… укрепляю доверие. Ничего больше. — Знаешь, — сказал он после паузы, и в его голосе появилась лёгкая, едва уловимая теплота, — когда ты поправишься, я дам тебе кое-что почитать. Если захочешь. Это не совсем триллер, скорее… размышление о природе тьмы в человеке. И о том, что иногда самая страшная бездна — это та, которую мы носим в себе. Я предлагаю ей книгу. Не медицинскую, не научную. Книгу о тьме. О том, что я знаю не понаслышке. Это подарок. И проверка. Если она примет — значит, готова заглянуть глубже. Если откажется — останется на поверхности. Что выберет она? Что выберу я, если она откажется? Разочарование? Или облегчение? Не знаю. И это… ново. Не знать. Он поднял на Анну глаза, и в них не было той хищной отстранённости, что иногда проскальзывала, когда он говорил о сложных вещах. Только спокойная, внимательная мягкость. — Но не сегодня, — добавил он, и в его голосе появились нотки заботы, которые девушка уже начинала узнавать. — Сегодня ты будешь отдыхать. Пить чай. Спать. И, возможно, думать о том, что в этой истории, в отличие от книг Коннелли, у тебя есть выбор — смотреть в бездну в одиночку или… позволить кому-то постоять рядом. "Позволить кому-то постоять рядом" — я предлагаю себя. Не прямо. Но достаточно ясно. Она умная. Она поймёт. Вопрос в том, захочет ли она принимать это предложение. Или испугается. Я готов к любому ответу. Почти к любому. Отказ будет… неприятен. Но я переживу. Он протянул руку и поправил сползший с плеча Анны плед — движение такое естественное, словно он делал это всегда. — А пока, — он кивнул на пустую тарелку, — ты справилась с завтраком. И это, Анна, победа. Маленькая, но важная. Он улыбнулся — той самой улыбкой, которая начиналась в уголках глаз и только потом добиралась до губ, — и Анна поняла, что только что увидела человека, которого никто не видел. Возможно, никогда. Анна согласно кивнула и прилегла на кровать, кутаясь в тёплое одеяло, всё ещё морщась из-за спазмов внизу живота, которые теперь передались ещё и на спину, стараясь заснуть, больше не тревожа Лектора. Морщится. Спазмы перешли на спину — типично для первого дня цикла на фоне обезвоживания и слабости. Грелку я убрал, но могу дать ещё одну. Или тёплый компресс на поясницу. Но сначала — пусть попробует уснуть сама. Если не получится — вмешаюсь. Нежно. Без лишней суеты. Она не хочет меня тревожить — это заметно. Старается лежать тихо, даже дышит почти беззвучно. Милая. Упрямая. Грэмовская порода. Что ж, я сделаю вид, что не замечаю её попыток скрыть боль. Но буду начеку. Как только её дыхание станет неровным или она застонет во сне — я рядом. Она уже знает. Я обещал остаться. И я останусь» Он бесшумно собрал посуду, поставил поднос на столик, затем сел в кресло напротив — то самое, где провёл ночь. Сложил руки на груди, откинул голову на спинку и прикрыл глаза, но не спал. Только слушал — её дыхание, её редкие вздохи, шорох одеяла, когда она пыталась устроиться поудобнее. Тишина. Покой. Её дыхание становится глубже. Она засыпает. Наконец-то. После всех слёз, разговоров, этой странной близости. Ей нужен был этот сон. И этот завтрак. И эти книги. И я. Ей нужен был я. Свет утреннего солнца пробивался сквозь шторы, рисуя золотые полосы на полу, и в этом свете лицо Анны казалось спокойным, почти безмятежным. Только иногда брови чуть сходились к переносице — спазм, боль, память тела о вчерашнем кошмаре — но сон был глубже, чем боль. И Ганнибал сидел в кресле, глядя на неё, и позволял себе редкую роскошь — просто быть рядом. Не просчитывать ходы. Не анализировать каждый вздох. Просто быть. Он закрыл глаза, но продолжал слушать. И улыбался — едва заметно, одними уголками губ. Улыбался тому, что никто не видел. Даже она.